Безумная одержимость

....чувство узнавания промелькнуло мгновенно, он не успел даже задуматься, как глаза, привыкшие к темноте, вынуждены были разглядеть то, что происходило в камере. В тот миг его мир рухнул. Начало этого ада было ему до боли знакомо. Разреженный колючий воздух в камере. Хрупкие руки были высоко подняты и скованы железными кандалами, просторная роба висела на истощенных конечностях, а отчетливо округлившийся живот натягивал ткань, создавая просвет, в котором то и дело мелькала бледная кожа. Юноша с закрытыми глазами изо всех сил запрокидывал голову, пытаясь поймать капли росы, падающие с потолочной балки. Роса коснулась пересохших губ, и это зрелище вновь, словно тяжелый камень, ударяли в сердце Итачи. Почему он вернулся сюда? Итачи вцепился в намертво приваренные железные прутья, неосознанно сжимая их. В тот раз это зрелище лишило его рассудка и заставило устроить кровавую резню. До сих пор он подсознательно избегал этих воспоминаний, а теперь их заживо выкопали и выставили прямо перед ним. — Саске, ты меня слышишь? – хотя надежды почти не было, он тщетно пытался привлечь внимание брата. Но изможденный узник был слеп, а его уши, казалось, оглохли – он никак не отреагировал. Убедившись, что Саске его не слышит, Итачи тяжело вздохнул. Похоже, его очередная попытка вырваться из Цукуёми провалилась, и перед ним снова была лишь иллюзия. Если это был сон, то всё казалось слишком знакомым, и Итачи невольно нахмурился. В его памяти следующим шагом он должен был разрубить замок и ворваться в камеру, чтобы спасти Саске. Однако в дверях камеры раздался звук поворачивающегося ключа, и вошёл ниндзя в одежде тюремщика, с миской воды в руках. Его лицо показалось смутно знакомым. Изможденный вид не мог скрыть ослепительной красоты юноши. Слепой Саске настороженно и растерянно поднял лицо в сторону двери. Стражник, намеренно затихнув, подошел вплотную и протянул руку, чтобы погладить его гладкую, словно атлас, щеку. Саске с раздражением отвернулся, выкрикивая слова из памяти Итачи: — Разве я не говорил тебе оставить меня в покое, ты, бестолочь?! На этот раз ответом была не железная хватка на горле и не слезы на щеках, а чужая, язвительная насмешка: — Ты кого это зовешь? Наруто? Его сейчас нет в Конохе. И не только его – всех шиноби отправили на передовую. А нам верхушка велела хорошенько о тебе позаботиться в эти дни. На лице Саске лишь на мгновение промелькнуло удивление, но оно тут же сменилось ледяным спокойствием. Он замолчал, не желая тратить слова на отбросов из Конохи. Если бы он не решил последовать за Итачи в могилу и его срок не подходил к концу, он бы убил гораздо больше, чем трех старейшин. Этот тюремщик, жители деревни, все те невежды, что спокойно спали на костях Итачи – все они были его врагами. Он хотел стереть их в порошок, не оставив никого. Видя его молчание, тюремщик, разъяренный презрительным игнорированием, сделал несколько кругов вокруг него: — Чего молчишь? То, что ты ослеп, я понял, но неужели ты еще и немой? — С чего бы мне говорить на человеческом языке с псом из Конохи? – голос Саске был резким, в нем не было ни капли смирения узника. Он был похож на цветок сливы, расцветший среди грязи и льда: каждый прохожий мечтал растоптать его гордость. Хотя он был всего лишь беззащитной рыбой на разделочной доске, он оставался невыносимо заносчивым. Вспышка слепой ярости захлестнула тюремщика, и он выместил свою обиду, с силой пнув Саске в округлившийся живот. — Мгх…! – юноша мгновенно согнулся от боли, затаив дыхание в попытке унять муку. Он до крови прикусил губу, не желая стонать перед врагом. Его чистый лоб тут же покрылся холодным потом. Плод в его чреве, которому было всего четыре месяца, уже перенес сильный удар во время Совета Пяти Каге; то, что он до сих пор был жив, казалось чудом. Итачи с силой ударился о решетку, впиваясь взглядом в слабеющего брата. Этот пинок словно раздробил его собственные ребра; запертый в клетке мужчина скорчился от невыносимой боли, прижимаясь искаженным лицом к холодным прутьям. Но невыносимее всего было видеть на лице Саске привычное безразличие. За то время, что Итачи не было рядом, юноша, видимо, давно привык к подобным побоям. — Не наглей. Приказ был сохранить тебе жизнь, но про этого выродка никто ничего не говорил. — Делай что хочешь, – Саске, согнувшись, бросил на него полный презрения взгляд. Через несколько месяцев он всё равно умрет от истощения феромонов, и ребенку не суждено было увидеть свет. У них с этим ребенком не было будущего, как и у него с Итачи в этой жизни. Тем не менее, он опустил голову, и его нежный, хоть и незрячий взгляд скользнул по изгибу живота. — Прости... – едва слышно прошептал он. — Тебе лучше уяснить свое положение. Все, кто хотел тебя защитить, исчезли. Весь ваш клан Учиха передох. Ты всего лишь ниндзя-отступник, у тебя даже Шарингана нет, ты абсолютно бесполезен. Твою жизнь сохраняют только потому, что Хокаге-сама не позволяет тебе сдохнуть. Саске, покрытый испариной, внезапно опустил глаза и холодно усмехнулся: — Вы ведь из Корня, верно? Вашего хозяина убил я, так что жизнь у вас теперь, должно быть, несладкая. С того самого дня, как его бросили в эту тюрьму для особо опасных преступников, он заметил, что тюремщики питают к нему особую ненависть – это было не просто отвращение к отступнику. Хотя эти люди вели себя высокомерно со всеми заключенными, именно его они истязали и унижали с особым рвением, словно не могли унять злобу в сердцах, не избив его до полусмерти. Ответ был очевиден: в Конохе столь глубокую ненависть к нему могли питать только члены Корня, подчинявшиеся Данзо. Эти люди совершили немало гнусностей ради своего господина, и теперь, когда дерево рухнуло, а обезьяны разбежались, их положение в деревне было плачевным – они стали изгоями, которых все избегали. Теперь, когда их враг сам оказался в клетке, они, конечно, не собирались упускать случая поквитаться. Шиноби, задетый за живое, перестал ухмыляться, и его голос стал ледяным: — И всё благодаря тебе. Но ты, часом, не забыл, что твой гениальный братец, вырезавший весь клан, когда-то тоже был псом Данзо-самы? — Заткнись! Ты смерти ищешь?! — холодный и сдержанный юноша пришел в неописуемую ярость. Он в безумии рванул цепи, и шиноби, напуганный этой отчаянной вспышкой, отступил на шаг. Казалось, этот с виду слабый омега вот-вот обрушит потолок, вырывая крепления из камня. — К чему такая ярость? Я слышал, ты в двенадцать лет сбежал к Орочимару только ради того, чтобы отомстить Учихе Итачи. Если ты так его ненавидел, зачем теперь из-за него беситься? И вообще, чем ты меня убьешь? Всё еще мнишь себя маленьким господином из клана Учиха? — Ты ничего не понимаешь. Убирайся отсюда немедленно. Саске готов был заживо сожрать стоящего перед ним человека. Тьма перед глазами скрывала ненавистное лицо, иначе он клялся бы в каждой своей реинкарнации разрывать этого подонка на куски. — Чего тут не понимать… Я ведь когда-то был подчиненным Итачи. Саске внезапно затаил дыхание. Яростный гнев утих, уступив место фанатичной жажде, в которой он не смел признаться даже самому себе. Он запрещал другим говорить об Итачи, но в то же время страстно желал услышать о нем хоть слово. Брат при жизни оставался для него загадкой, и теперь Саске, подобно изнывающему от жажды путнику в пустыне, искал любую каплю информации о нем. Он пытался по крупицам собрать образ живого Итачи из чужих разговоров, черпая в слухах и сплетнях силы для своего жалкого существования. — Ты знал Итачи? — Он, скорее всего, давно забыл о таких, как мы, но его действительно трудно забыть. Честно говоря, я его терпеть не мог. Голос Саске стал еще холоднее: – Ни один воробей не полюбит орла. — Твоя правда, Итачи был невыносимо идеален. Третий даже хвалил его, говорил, что у него нет недостатков. Как по мне, он был высокомерен до мозга костей, хотя и разыгрывал из себя скромника. — Это только твоё мнение, – Саске презрительно отвернулся. Он вспомнил сумеречный вечер, далекий двор и слова Итачи: «За совершенство приходится платить». Тогда он был слишком мал и не понимал одиночества, скрытого в этих словах. Он не понимал, что великий ум ранит душу, а глубокие чувства сокращают жизнь. Мудрость и преданность были предопределенным роком Итачи, обрекающим его на страдания и раннюю смерть. — Да-да, я человек ограниченный. Но это всё же лучше, чем быть извращенцем, как твой братец, который вожделел собственного младшего брата. В голове у Саске словно что-то взорвалось, гнев вспыхнул с новой силой. Он скорее признал бы собственное безумное влечение к Итачи, чем позволил бы кому-то очернить брата хоть единым словом. К тому же… несмотря на метку и близость, всё это случилось внезапно. Он не верил, что у Итачи и раньше были подобные запретные мысли. — Еще одно слово, и я вырву твой язык. Шиноби рассмеялся, будто услышал нелепую сказку: — Похоже, ты и впрямь не в курсе. Он был по-настоящему мерзким. На задания он всегда брал с собой твою фотографию. Сколько тебе тогда было? Пять? Шесть? Во время отдыха он доставал её, подолгу смотрел и целовал, думая, что никто не видит. Эти слова были продиктованы лишь похотью самого стражника, но они попали в самую цель. Саске дрожал от ярости, не находя слов для ответа, а тюремщик продолжал, распаляясь еще больше: — Впрочем… раз уж младший братец такой красавчик, я вполне могу его понять. — Ты не смеешь сравнивать себя с Итачи! – едва Саске открыл рот, как сильные руки мертвой хваткой вцепились в его хрупкую челюсть. Раздался сухой хруст – сустав едва не выскочил. Следом в его пересохшее горло хлынул поток сладковатой воды. Саске поперхнулся, но из-за железной хватки не мог уклониться. Кашляя и задыхаясь, он был вынужден проглотить две полные чаши. Вода текла по его подбородку, заливая одежду и превращая его лицо в жалкое зрелище. — Весь день ни капли во рту и даже не пикнул. Если ты сдохнешь, как мы будем отчитываться перед начальством? Не успел он договорить, как всё еще кашляющий Саске внезапно рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился зубами в его руку. Словно бешеный волк, он готов был раздробить кости тюремщика. Кровь брызнула на его губы. Мужчина взвыл от боли, не в силах стряхнуть обезумевшего юношу. На крики прибежали еще трое. Они в ужасе замерли, а затем втроем попытались оттащить Саске, но тот не разжимал челюстей. В наступившем хаосе кто-то с силой ударил коленом в мягкий, выдающийся живот. Саске мгновенно одеревенел, вскрикнул и разжал зубы. Он хотел свернуться калачиком, но скованные руки не давали ему пошевелиться. Четверо стражников заспорили, выкрикивая ругательства и обвинения. Один в панике схватил другого за шиворот: — Зачем ты его ударил?! А если он потеряет ребенка? — Чего ты боишься? Наверху и так хотели избавиться от этого отродья в его животе. Ты забыл, что его фамилия – Учиха?! — Просили просто напоить его, а вы устроили черт знает что… — Заткнитесь! Сначала отстегните его и посмотрите, что с ним. Цепи на запястьях разомкнулись. Наконец свободные руки бессильно упали вниз. Саске тяжело дышал, пытаясь направить свой незрячий взгляд в сторону двери. Он хотел собрать последние силы и вырваться из этой тюрьмы, но резкая боль в животе вновь накрыла его, словно чудовищная волна. Юноша мгновенно скорчился, крепко обхватив свой круглый живот. Дрожа всем телом, он повалился на пол. Его тонкая фигура, похожая на умирающего олененка, перекатилась несколько раз по грязному полу. Испачкав одежду в песке и пыли, он ударился о земляную стену камеры и потерял сознание. Итачи из своего тесного укрытия беспомощно наблюдал, как брат подкатился к его ногам. Изможденное лицо Саске было совсем рядом; на застывших чертах всё еще читалась невыносимая мука, словно у него заживо вырезали куски плоти. Он был похож на букет увядших роз, выброшенный на помойку. Мужчина оцепенело смотрел на эту сцену, и вдруг его тело сотрясла крупная дрожь, как поле пшеницы под ударом урагана. Его губы стали бледнее пепла. Он медленно опустился на корточки и просунул дрожащую руку сквозь прутья решетки. Между ними был всего шаг, но он никак не мог дотянуться до истерзанного тела юноши. Саске… Саске… Саске... Словно узник, оплакивающий свою участь, он захлебывался слезами, не в силах что-либо сделать, кроме как тщетно выкрикивать имя брата. Эти два слога срывались с его губ тысячи раз, но никогда еще он не чувствовал такого отчаяния. У него не было даже права обнять Саске – он мог лишь в бессильной ярости смотреть, как тот лежит на ледяном полу. Почему эти люди всё еще живы? Почему в тот день, когда он покидал Коноху, он не вырезал их всех до единого? Неподалеку раздался испуганный возглас одного из шиноби: – Смотрите! Кровь! Заторможенный взгляд Итачи скользнул вниз по истощенному телу Саске. Перед глазами вспыхнуло алое пятно. Его оцепенелый мозг не сразу понял, что это, он лишь видел, как красное пятно на белой ткани становится всё больше и глубже, жадно пропитывая одежду Саске. Капля за каплей кровь падала на пол, собираясь в маленькие алые лужицы, превращаясь в жуткое кровавое озеро. Он вспомнил. Это была не просто кровь. Это были их с Саске дети. Два бесформенных комочка плоти вместе с потоком крови оказались на полу. Их цвет был таким же ярким, как свадебное одеяние, и это зрелище едва не ослепило его. Его неразумные малыши, непослушные и озорные, пробыли в утробе всего четыре месяца и поспешили в этот мир, чтобы поиграть… Это не небеса забрали у них с Саске детей – они просто пришли слишком рано. Слишком рано, чтобы встретиться с родителями. — Всё хорошо, Саске, всё в порядке, нии-сан здесь… Он слышал свои бледные и бессильные утешения – словно потерянный призрак, он безучастно бил в похоронный колокол, встречая нерожденных детей. Четверо стражников, понимая, что натворили, в панике выбежали из камеры, заперли дверь и скрылись. Спустя какое-то время замок снова щелкнул, и в камеру вошли мужчина и женщина в форме медиков с аптечками в руках. Мужчина-медик зевнул, прикрыв рот рукой, и проворчал: – На передовой и так не хватает врачей, а нам приходится тратить время на эту тюремную мразь. — Да перестань ты жаловаться, – женщина-медик бросила на него усталый взгляд и огляделась. Наконец, обнаружив пациента в темном углу, она потащила напарника за собой: – Он там. Переверни его. Молодой человек потянулся к нижней части тела и тут же испачкал руку в крови. Перевернув его, он выругался на невезение. Девушка поднесла фонарь ближе, и свет озарил бледное, как бумага, красивое лицо. Несмотря на пыль и грязь, в нем всё еще угадывались точеные черты и неземная красота. Женщина-медик присмотрелась повнимательнее и вдруг вскрикнула: – Это Учиха Саске?! — Что, ты его знаешь? – парень с любопытством подошел ближе. Они обычно просто лечили, начальство никогда не раскрывало личности заключенных. Девушка кивнула, не веря своим глазам: — Поверить не могу, что это он… Он, оказывается, омега, да еще и был беременным… Она училась всего на два класса старше этого легендарного красавчика и видела его еще в академии, когда в него были влюблены все без исключения. Позже её младшая коллега, Сакура Харуно, была без ума от него и часто о нем рассказывала. И вот теперь они встретились при таких обстоятельствах. Несмотря на симпатию к Сакуре, она не хотела наживать себе проблем из-за незнакомого отступника. Подавив мимолетное волнение от его красоты, она тщательно осмотрела тело Саске и с сожалением покачала головой: — Плод погиб. Впрочем, для него это благо – не придется страдать в такой семье. Парень ловко собрал инструменты: — Физически он крепок, через пару дней будет в норме. Но у него серьезный дефицит феромонов, придется делать уколы каждый день. Девушка, записывая данные в карту, коснулась задней части шеи Саске: — Точно, у него пожизненная метка. Скорее всего, проблемы возникли из-за нехватки альфа-феромонов во время беременности — Пойдем доложим, – болтая, они покинули мрачную камеру, и темная ночь снова погрузилась в мертвую тишину. Саске пролежал в беспамятстве всю ночь, словно измученный путник, погрузившийся в глубокий сон. Лишь к вечеру следующего дня он открыл затуманенные, безжизненные глаза. Юноша молча лежал на полу, его правая рука инстинктивно скользнула вверх по бедру к животу, привычным жестом пытаясь успокоить испуганное дитя. Но пальцы нащупали лишь плоский, впалый живот. В его затуманенном мозгу медленно всплыла мысль: а где ребенок брата? Саске резко сел, словно очнувшись от кошмара, и принялся лихорадочно ощупывать низ живота. Он был в отчаянии, как сирота, у которого украли последнее. Нет, ничего нет. Холм, который должен был возвышаться там, сдулся, как проколотый шар. Ребенок, чьи шевеления он только начал чувствовать, оказался лишь сном. Итачи мертв, и последняя память о нем исчезла. Ему ничего не оставили. У него нет родителей, нет брата, нет ребенка. В конечном итоге он снова остался один. Из пустых глазниц потекли кровавые слезы. Юноша оцепенело смотрел на свой живот, шепча в пустоту перед собой: — Почему… почему и ты умер… почему и ты меня бросил… Голова закружилась, и Саске, опираясь на стену, медленно сполз вниз. Мир перевернулся, почва ушла из-под ног. Он наконец зарыдал от безысходности – оплакивая свое невинное дитя, своего несправедливо обвиненного брата, своих рано ушедших родителей. Но по этому жестокому, бессердечному миру он не проронил ни слезинки. Там, где он не мог видеть, по другую сторону стены, другой узник разделял его невыносимую боль. Итачи вдруг почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал, что этот холод будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

***

После того дня Саске сидел в углу, прислонившись к стене, словно холодный скелет. Он не проронил ни слова. В первый день вошел первый тюремщик, поставил еду у кровати, но Саске даже веком не повел. Во второй день вошел другой, оставил чашку воды и перед уходом сплюнул у его ног, но Саске по-прежнему хранил молчание. На третий день вошел ещё один и спросил: – Ты что, спятил? – но Саске не ответил. На четвертый день вошел четвертый тюремщик. Саске внезапно заговорил, его голос был холодным и безжизненным, как лязг металла: — Это был ты? Шиноби недоуменно поднял голову: — А говорили, ты с ума сошел. Значит, всё-таки умеешь разговаривать. Саске лишь повторил: – Это был ты? — Что "был"? У тебя и впрямь с головой не в порядке. – Это ты убил моего ребенка, – ровный тон не оставлял места сомнениям, это была констатация факта. Шиноби вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежал холодок. В тот день царил хаос, к тому же Саске был слеп – как он мог узнать? — Ну и что с того? Подумаешь, сдох один нерожденный выродок. Ты сам в тот день сказал, что тебе плевать, что тебе не нужен этот ребенок. К тому же нас всех из-за тебя понизили в должности, стоит ли так мелочиться… Не успел он закончить свои оправдания, как тихий юноша на кровати внезапно исчез. Шиноби побледнел от ужаса. Раздался резкий хруст – яростный удар ногой вдребезги раздробил его челюсть. Мужчину подбросило вверх, и он с силой врезался в потолок. Дикая боль прошила череп, а в следующее мгновение его тело, припечатанное мощным ударом голени, рухнуло на пол. Ребра хрустнули и сломались. Изо рта хлынула кровь, вылетели зубы. Белая тень, быстрая как ветер, в мгновение ока превратила его в кровавое месиво. У него была чакра, но он не мог найти ни секунды, чтобы сложить печати. Последний удар впечатал врага в землю. Саске был на пределе сил. Сейчас в нем не осталось ни капли чакры, он мог полагаться только на тайдзюцу. Его тело пошатнулось, но, едва коснувшись земли, он мгновенно вскочил и мертвой хваткой вцепился в горло неподвижного мужчины. Тюремщик был при смерти; даже если он выживет, то останется парализованным до конца своих дней. Ему вдруг захотелось рассмеяться. Он вспомнил засохшую под собой кровь, похожую на кусок старинного, выцветшего шелка – холодную и скользкую на ощупь, что делало его горе еще более беспросветным. Всё. Неужели это действительно конец? Плод, который уцелел после того, как Восьмихвостый едва не раздавил его внутренности, который выжил после сокрушительного броска Райкаге, погиб от одного пинка? Братец, неужели ты соскучился по нему и решил забрать его пораньше? Кроме горькой иронии, он не мог найти иного способа справиться с печалью. Глядя на избитого, задыхающегося мужчину, он понимал, что это лишь бессмысленная вспышка гнева. Такова была судьба этого ребенка: небеса точно отмерили ему 134 дня в его чреве, не желая даровать ни секунды больше. Ворвавшиеся шиноби прижали обезумевшего юношу к земле. Втроем они затащили Саске на кровать и снова заковали в кандалы. — Надо было сразу его связать! – со злобой и страхом в голосе говорили они. – Стоило ему немного оправиться, как он начал беситься. Ну вот, дождались! Они вынесли изувеченного товарища из камеры. Саске держался из последних сил, пока последний звук не затих за углом, и только тогда израненный юноша окончательно потерял сознание. В сырой и липкой тьме до него доносился шепот. В полузабытьи он чувствовал лишь уколы иглы в локтевой сгиб. Раз за разом под кожу, в синеватые вены, вводили холодную жидкость. Его тело было подобно бездонной яме: сколько бы феромонов в него ни впрыскивали, этого было мало – капля в море, совершенно бесполезно. — Уже больше десяти дней прошло, почему он не просыпается? — Для слепого нет никакой разницы, проснулся он или нет. — Он принес нам столько бед, а начальство всё еще запрещает его трогать… — Не запрещает, просто боятся, что он сдохнет от пары ударов, и тогда придется отчитываться перед Хокаге! «К счастью или к сожалению, в процессе редакции я сверилась с оригинальным текстом и обнаружила, что автор удалил фрагмент с изнасилованием. В связи с этим я также не стала публиковать эту часть, хоть она и была уже переведена. Однако, чтобы читатели понимали контекст происходящего и реакцию Итачи, считаю необходимым уточнить: в удалённом фрагменте присутствовало всё то, что было перечислено в предупреждении». Вцепившись обеими руками в железные прутья, Итачи пытался их выломать, не обращая внимания на дикую боль в вывернутых суставах. Пленник, ставший свидетелем всего этого ужаса, был на грани безумия. Он стоял на коленях и кричал, не переставая, словно этот крик мог повернуть время вспять, разбудить брата или убить всех тех, кого он так люто ненавидел. Его колотило, как в лихорадке. Кожа судорожно сокращалась, будто под ударами железного бича. Его тело словно увядало – он слабел, старел и сох на глазах, превращаясь в пожухлый лист, избитый инеем и дождем. Пробудившись от прекрасного сна, он вглядывался в темноту пустой камеры, отчаянно молясь, умоляя и крича в пустоту: пусть кто-нибудь спасет его брата! Кто угодно! Спасите его Саске! Послышались шаги. Идут! Наконец-то пришел тот, кого он так ждал! Его Саске будет спасен! Но затем он своими глазами увидел, как четверо мужчин переступили порог, неся в руках жуткие пыточные игрушки. Они без колебаний присоединились к этому дьявольскому пиршеству. Ярость? Нет. Разочарование? Тоже нет. Он просто оцепенело смотрел на происходящее и безмолвно спрашивал у холодного, безразличного неба: Почему?Почему никто не пришел спасти Саске? Он пожертвовал кланом, пожертвовал собой, даже лишил Саске беззаботного детства ради спасения сотен тысяч жизней в Конохе… И ни одной из этих душ нет дела до того, жив его брат или мертв? Если так… то какой смысл всем этим людям оставаться в живых? «.....Тут вновь удаленная часть.....» Саске словно снова оказался в той темной пещере. Его благородное, прекрасное лицо исказилось в муке, и он хрипло выкрикнул полное страсти и боли имя: – А-а-ах… Нии-сан... Итачи сошел с ума. Слепые глаза могут плакать, глухие уши – помнить бой барабанов, немые уста – чувствовать холод и жар воды. Он бы предпочел ослепнуть, оглохнуть и онеметь, лишь бы не терпеть эти бесчеловечные пытки. Он кричал во весь голос, но никто не слышал его мольбы. Он стучал в двери могил, но ни рай, ни ад не желали принимать его. Его сердце было разорвано в клочья, оно истекало кровью, продолжая биться ради этой истерзанной жизни, содрогаясь от предсмертной агонии. Великое Божество восседало на бронзовом троне с милосердной улыбкой. Его ярко-красные губы казались измазанными кровью. Оно бесстрастно взирало на страдания и смерть, со спокойной совестью принимая неумелые хвалы и благословения. Итачи упал на колени у его ног, схватил его за руки. Обливая пальцы божества жгучими слезами и покрывая их отчаянными поцелуями, он скорбно умолял: Отпусти Саске! Пощади моего брата! Я уже отдал всё, что у меня было, почему же он должен продолжать страдать? Божество осталось безучастным. Оно лишь произнесло: Ты и есть его страдание. Голова раскалывалась. Он рыдал в голос, наконец вспомнив свою клятву: Я не прощу их. Всех, кто причинил боль Саске, – никого не прощу. Я запру их в Цукуёми, заставлю каждое мгновение сталкиваться со своими глубочайшими страхами, превращу их жизнь в бесконечную муку, пока они не покончат с собой. Он поклялся в этом Саске, и потому первым, кто понес наказание, стал тот, кто ранил Саске сильнее всех. Он сам. Он увидел, как первый мужчина схватил Саске за ноги и вошел в него своим грязным членом. Внезапно Итачи резко отпрянул и в безумии начал биться головой о медные стены. Дикая боль пронзила череп, хлынувшая кровь залила глаза. Его высокая фигура рухнула, словно подкошенная гора. Лежа в тесном углу, он вдруг горько и неистово расхохотался: — Это и есть Бесконечное Цукуёми?! Я даже умереть не могу! Раз всё это – его кошмар, то стоит ему умереть, и страдания Саске прекратятся. Но сколько бы он ни бился о железные стены – десять, двадцать раз, пока череп не превратился в месиво, – он всё равно оставался жив. Из складок его одежды выпал обломок клинка. Он оцепенело опустил взгляд – в руках был тот самый церемониальный кинжал Саске. Его помутившийся разум не мог отличить правду от вымысла: еще мгновение назад он связывал их судьбы красной нитью, а в следующую секунду был вынужден смотреть на унижения Саске. Он рухнул из Чистого Мира прямо в Чистилище. Всё это было ложью, но он знал: первое никогда не станет правдой, а второе – едва не воплотилось в реальность. «.....Тут вновь удаленная часть.....» — Нии-сан… спаси меня… Итачи замер, лишившись рассудка. Он медленно поднял церемониальный кинжал и, словно убивая собственную невесту, с силой вонзил его в горячее сердце. Раскаленная кровь брызнула на пол. Не умер. Он тупо нанес еще один удар. После десятков ударов его сердце превратилось в кровавое месиво, всё в дырах и ранах, но он всё еще был жив. Он отбросил кинжал и рухнул на холодный, твердый пол. Прости, Саске. Нии-сан действительно ни на что не годен, даже умереть не может. Он видел, как северный ветер гуляет над замерзшим прудом, видел, как кровь окрашивает солому. Он видел, как живая плоть разрывается в клочья, пожираемая дикарями-людоедами, и скармливается шакалам. Этот варварский пир, эта кровавая вакханалия… жертвой на ней был его младший брат. Он вверил Саске Конохе, словно бросил кость стае лающих, голодных псов! Он смотрел на этот пир, на смеющихся людей, жадно заглатывающих куски… Нет, он видел не людей. Это были соколы-людоеды, звери, питающиеся падалью! «.....Тут вновь удаленная часть.....» Его мольбы встретили лишь издевательский смех. Толпа заулюлюкала: — Твой ребенок давно сдох! Дыхание юноши, истерзанного афродизиаками, внезапно прервалось. Его тело перестало дрожать, а лицо исказилось, когда он широко распахнул свои пустые глаза. — Невозможно… он здесь… — Твой брат тоже сдох! Он сам отдал тебя Конохе! Истерзанное тело бессильно рухнуло на пол, словно птица с перебитыми крыльями, сбитая из пращи в грязь. Пальцы Саске дрогнули, он коснулся своих впалых глазниц и вдруг издал душераздирающий крик. Мир перевернулся, свет померк. К всеобщему изумлению, он точным движением выхватил сюрикен у стоящего перед ним шиноби и решительно перерезал себе горло. Хрящ раздробился, артерия была перебита. Хлынувшая кровь густыми каплями забрызгала его бледное лицо. Итачи перестал кричать. Он перестал умолять. Он перестал даже дышать, оцепенело глядя на своего брата, который с перерезанным горлом и залитым кровью лицом походил на демона. Словно к Саске вернулось зрение, он внезапно бросился к нему и вцепился руками в железную решетку. Он смотрел на Итачи широко распахнутыми красными глазами. В глазницах Саске Итачи увидел свои собственные глаза – они плакали кровавыми слезами. Саске, словно лишившись костей, медленно сполз по решетке вниз. На его губах застыла жуткая улыбка, и он испустил дух, прошептав: — Нии-сан... ты теперь доволен? Его истерзанное сердце дрожало. Его раздробленный череп дрожал. Всё его существо сотрясалось в агонии. В тот миг, когда Саске перестал дышать, мужчина наконец издал первый душераздирающий вопль. Ужас, боль и отрицание окончательно сокрушили его разум. Итачи в шоке отступил назад, ударился спиной о холодную железную стену и выплюнул сгусток крови. Кровь его сердца стекала с алтаря. Он стоял один посреди бескрайней пустыни, беспомощно оглядываясь вокруг. Саске был похоронен в этой окровавленной земле, а он, оставшись в полном одиночестве, взирал на пустой, ужасающий небосвод. Это он… он сам отдал Саске, своего любимого брата, о котором заботился всю жизнь, в руки этих зверей. В тот миг, когда всё погрузилось во тьму, Итачи окончательно сломался.