Безумная одержимость

Янтарный чай дымился в фарфоровой пиале, наполняя комнату терпким ароматом. Итати сидел на коленях у котацу, сквозь чайную дымку встречаясь взглядом с Фугаку. Он только вышел из ванны и уже собирался вернуться в спальню, когда суровый взгляд отца задержал его в гостиной. Выражение лица Фугаку было серьёзным, словно он готовился принять важное решение. Итати молча наблюдал, уже догадываясь, о чем пойдет речь. Ему исполнился двадцать один год, а вопрос брака по-прежнему оставался открытым. — Итати, что ты на самом деле думаешь? – голос Фугаку звучал строго, но в его глазах читалась непривычная мягкость. – Ты отказал всем омегам нашего клана. В этом году семьи Хьюга и Яманака предложили достойных кандидатов. Неужели никто тебя не интересует? Итати поднял глаза. Его тёмные, бездонные зрачки отражали странное смятение. Два года. Два года с тех пор, как Саске, поддавшись его уговорам, вкусил запретный плод. Днём они играли роль образцовых братьев, а ночью становились любовниками, предаваясь страсти в постели, которую от родительской спальни отделяла лишь тонкая перегородка. Их запретная связь была подобна хождению по лезвию – одно неверное движение, и всё рухнет. — Я пока не планирую жениться, – в двенадцатый раз он твердо отклонил предложения отца. — Хорошо. Тогда я поставлю вопрос по-другому: кто тебе нужен? Имя, выжженное в сознании раскалённым клеймом, обожгло ему горло, лишив голоса. Итати замер на грани признания, но Фугаку, словно прочитав его мысли, тихо продолжил: — Любого. Ты знаешь, что мы примем твой выбор. — Отец... Я хочу Саске. Словно пациент под гипнозом, он наконец высказал запретную правду. На лице Фугаку мелькнуло удивление – и тут же исчезло. Вместо ожидаемого гнева отец лишь кивнул, а в уголках его глаз даже забрезжила непривычная нежность: — Тогда мы с Микото доверяем его тебе. Казалось бы, Итати должен был ликовать. Но вместо облегчения он почувствовал лишь тяжесть на сердце. Два года он лепил младшего брата по своему образу: ломал его независимость, раскрывал детское тело, превращал в тепличный росток, не способный жить без его солнца. Теперь даже родители безропотно отдавали Саске в его руки. Это было пределом его мечтаний. Но мир вокруг трещал по швам – слишком идеальный, чтобы быть правдой, слишком небрежный в деталях. Он тонул в этой сладкой грезе, но холодный разум настойчиво твердил: Фальшь. — Отец... Саске ведь мой кровный брат, – пробормотал Итати, в котором жажда и разум вели жестокую борьбу. Фугаку посмотрел на него с той самой пустой улыбкой, что так смущала его. — Итати... – его голос прозвучал как эхо из колодца, – Раз уж это сон, зачем тебе быть таким трезвым?

***

Он толкнул дверь. В теплом желтом свете лампы у письменного стола склонилась хрупкая фигура. Услышав, как за спиной открывается дверь, перо на бумаге замерло. Юноша радостно обернулся к входу, и его голос, зовущий по имени, прозвучал звонко, как горный ручей: — Нии-сан! Ты наконец пришёл! Увидев его в юкате, на изящном личике Саске мелькнула легкая досада, и он с недовольством отвернулся: — Почему так долго? Я уже думал, ты сегодня не придёшь... — Говорил с отцом. – Итати подошёл к столу и сел позади брата, обхватив его тонкую талию. Грудь плотно прижалась к спине подростка, втягивая его в объятия. — О чём? — В конце месяца у нас будет свадьба. В храме у реки Нака. От такой небрежности в тоне старшего брата Саске опешил и тупо спросил: — Ты... и кто? Итати позабавила эта растерянная, милая гримаса. Он крепко поцеловал брата в нежную щеку: — Кто же ещё, если не мой Саске? Наконец очнувшись от оглушительного восторга, юноша отбросил перо и, не веря своему счастью, обхватил брата руками: — Родители... согласились? — Угу. — Итати заразился его ликованием и невольно улыбнулся в ответ, крепко прижимая Саске к себе и опуская его беспокойную головку себе на плечо, – Теперь весь мир узнает: Саске принадлежит только мне. Их губы слились в страстном поцелуе. Саске опрокинул брата на пол и, раскрасневшись, прошептал на ухо: — Родители спят? — Спят. — Нии-сан... сегодня ночью ты войдешь в меня? Неопытное тело дрожало от смущения, вызванного собственной инициативой. Более двух лет Итати доводил его до исступления только пальцами, но ни разу не входил по-настоящему. Каждый раз Саске выглядел как безумец, измученный страстью, в то время как Итати оставался невозмутимым, а одежда его нетронутой. Этот контраст вызывал у юноши жгучий стыд и ярость. Он даже никогда не видел, что там у брата. Невинный и в то же время дерзкий пальчик развязал пояс на талии Итати, стыдливо и робко раздвинул скрывающую одежду, обнажив тяжелую массивную плоть. Полувозбужденный член оттопыривал нижнее белье заметным бугром. Саске нервно сглотнул, и едва он собрался с любопытством сдернуть последний слой ткани, как в следующее мгновение Итати, впившись в его губы, повалил его на татами. Шаловливые пальцы терзали и дразнили чувствительные бутончики, доведя его до оргазма с первого раза. Лоно залилось влагой, внутри нарастала пустота и мучительный зуд. Саске, с затуманенным взглядом, прошептал, едва слышно, как писк комара: — Братец, ты такой жадный. Внутренний, глубоко укоренившийся страх и упрямство мешали Итати. Едва он открыл рот, чтобы что-то сказать, как Саске уже обхватил его шею тонкими руками. Его шепот, прозвучавший словно божественное прощение, достиг уха Итати: – Нии-сан, ты можешь пометить меня… потому что в этом мире ты не умрешь. Все происходило, как он и желал. Все вокруг тихо и незаметно гипнотизировали его. Мир стал огромной колыбелью, и он был вынужден уснуть в сладком сне, где реальность и вымысел давно переплелись, стирая границы между жизнью и смертью. — Саске хочет заняться со мной любовью? — Как это, заниматься любовью? Соблазненный сладкой, невинной интонацией, он позволил дрожащим маленьким ручкам Саске раздвинуть тонкую хлопковую ткань. Вздыбленный, твердый член мгновенно выпрыгнул на ладонь юноши, вены на стволе пульсировали, а его длина и толщина были таковы, что Саске не смог обхватить его одной рукой. Выражение на лице Саске изменилось, кадык задвигался, всё тело вздрогнуло, а жаждущее отверстие, словно от испуга, исторгло тонкую струйку прозрачной влаги. — Н-нет... лучше не входи... – Снежно-белые ягодицы судорожно отодвинулись на дюйм, голова у Саске немного кружилась, он просто не мог поверить, что такой гигантский объект собираются вогнать в его тело. Узкое отверстие сзади с трудом принимало два пальца, как же оно сможет вместить что-то таких размеров... — Я войду медленно, – нежный тон должен был успокоить перепуганного юношу, но сильная рука неумолимо прижала его тонкие запястья над головой. Огромная головка члена приникла к девственному входу, который, казалось, тихо всхлипывал. Саске снова в испуге сжал бархатистые складки, умоляюще глядя на брата: – Не надо... братец, он слишком большой, не войдет... а-ах-х!.. Мольба обернулась пронзительным криком. Стонущий плач сменился напряженным дыханием. В тот момент, когда клинок разорвал тугую нежную плоть, Саске едва не потерял сознание от боли. Он затаил дыхание, боясь пошевелиться, словно любое движение грудной клетки могло усилить разрывающую боль внизу. Сквозь мучительную боль потери невинности поднялся всепоглощающий восторг. Наконец он получил в полную собственность своего вечно ускользающего брата. Едва эта мысль промелькнула в голове, как из глубины цветка хлынул поток горячего нектара, окатив застрявшую в проходе головку члена. — М-м... расслабься... – Итати тоже вздрогнул от этого обжигающего жара. Не в силах сдержаться, он слегка двинул бедрами, проникнув еще на дюйм внутрь, что мгновенно вызвало у Саске прерывистый, полный слез вздох. Юноша был на пределе, все складки у входа были растянуты до предела, но внутрь вошла меньше трети плоти, а толстый длинный ствол по-прежнему оставался на виду. — Прости меня, отото, – мучительное, незавершенное наслаждение сводило с ума, и даже легендарная выдержка Итати рухнула. Сдерживая порыв погрузиться глубже, он начал нежные, неглубокие движения, не желая, чтобы в воспоминаниях Саске о первой ночи осталась лишь боль. — Ах, братец... как больно... Мольбы Саске привели его в смятение, но истерзанное сердце не могло унять похоть. Чтобы хоть немного облегчить боль брата, он, не вынимая члена, перевернул Саске. Перед его глазами открылась изящная линия спины, приподнятые ягодицы, сжимающие его чудовищный член. Развратная, сладострастная картина сокрушила его рассудок. Невинный «цветок сливы» был залит смазкой, и слабый, пьянящий аромат проник в ноздри. Соблазненный феромонами исключительного омеги, Итати наконец свирепо вонзил свой толстый член до самого конца, начав яростные и глубокие толчки. Дыхание Саске резко участилось. Он был подобен подбитой птице, брошенной на гребень волны, невольно тонущей в море желания. Тело судорожно извивалось, и боль постепенно порождала извращенное наслаждение. Саске, которого его нежный брат трахал до слез и соплей, издал тающий, счастливый вздох. Голова его бессильно упала на подушку, но он попытался повернуть лицо к брату: – Нии-сан… ха-ааа… помедленнее… Я… люблю… Казалось, он услышал запретное, ужасающее слово. В макушку будто вонзили иглу, и мозг пронзила острая боль. Итати резко вцепился в узкую талию под собой, оставив на ней сине-багровые следы от пальцев. Он слышал эти ласковые слова любви, но в ушах звенела безумная ругань из той пещеры. Там юноша точно так же лежал под ним, но в его глазах были только унижение и ненависть: –Убирайся! Не смей меня трогать! — Итати, клянусь, я убью тебя! Он инстинктивно страшился этого реального кошмара, подобно пленнику, который бежит прочь от света к темноте. Но захлестывающее чувство предательства, подобно гигантской волне, топило его. Он ведь любит Саске, но этот акт казался ему гнусным предательством. Если это не его Саске, то где же тогда настоящий? Он метался, стонал, и его слабое сознание было бессильно, как мошка, пытающаяся сдвинуть дерево. Он не мог найти ответа. В этом оцепенении толстый член прорвал мягкую плоть. Тяжелая головка полностью вонзилась в нежный проход. Юноша, словно живая рыба, у которой вытянули все жилы, мгновенно вытянулся в струну, издавая срывающийся, истерический крик. Слезы и слюна смешались, заливая его изящное личико, и он тут же потерял сознание. В лоне быстро завязался узел. Итати склонился и прокусил хрупкую железу, их феромоны нежно сплелись в воздухе. Режущая, как ножом, боль и наслаждение вновь вернули юношу к сознанию. Сквозь слезы и прерывистое дыхание он ощущал, как обжигающая сперма непрерывно изливается внутрь. Нижняя часть живота вскоре выпятилась неестественным изгибом, не вместившееся белое месиво хлынуло из щели между их соединенными телами, мгновенно превратив белоснежную внутреннюю поверхность бедер в грязное месиво. Шестнадцатилетний юноша сладостно размышлял о том, что через месяц станет супругом своего брата. Мужчина сжимал его в объятиях сзади, и слова, слетевшие с губ, прозвучали как вздох, обращенный к этому смутному, расплывчатому образу, изливая невыразимую вину: «Прости меня».

***

Ветер, проносясь сквозь галерею, шелестел в кувшине с изящным бамбуком, словно тот тихо напевал песню. В нише кабинета висел свиток с изображением Будды: казалось, даже двенадцать божеств дрогнули сердцем. Белая цапля скользнула над водой, а в синеве неба не было ни облачка. Свита вилась по извилистой горной тропе, ступая на бесконечные каменные ступени, ведущие к храму Накагава. По обе стороны тянулись прекрасные деревья, и кое-где на ветвях трепетали белые цветы магнолии. Мужчина вел юношу за руку, проходя сквозь тории, под которыми журчал поток, оставляя позади забытый мирской шум. Ветер, шелестя в кронах деревьев, покачивал под карнизами колокольчики, рождая серебристый перезвон; горная дымка, словно дыхание небес, превращалась в благословение, благоухающее, как османтус и орхидеи, для новой пары. Маленькая ладонь в его руке слегка вспотела, а белое запястье, выглядывающее из-под широкого рукава, обхватывало его костяшки. Итати чутко уловил волнение Саске. Другая рука, держащая веер, протянулась и нежно погладила сплетенные пальцы. Хотя он знал, что по пути к святилищу говорить нельзя, не удержался и прошептал на ухо Саске теплым голосом: — Саске, ты помнишь Богов-прародителей, о которых говорится в летописях Учиха? Маленькая рука вздрогнула. Итати добился своего – внимание Саске мгновенно переключилось. Сложив веер, юноша прикрыл им лицо и с тревогой напомнил брату: — Нии-сан, нельзя разговаривать! — Ничего, они далеко, не услышат. Только тогда Саске немного успокоился и неуверенно спросил: –Ты говоришь об Изанаги и Изанами? Вода тихо журчала. Они наклонились, чтобы опустить бумажных хитогата в горный ручей, и проследили, как намокшие фигурки поплыли вниз по течению. Итати кивнул и, когда никто не смотрел, осторожно обнял брата за плечи: — Они договорились идти в противоположных направлениях вокруг Небесного Столпа, а встретившись вновь – заключили брак. Так и появился брачный союз. Саске задумчиво слушал, потом вдруг, поняв, озарился улыбкой. Подняв прекрасное лицо к брату, с легкой улыбкой на губах, он сказал: – Я также знаю, что они были братом и сестрой. — Они были братом и сестрой, а мы – одной плотью. Поэтому, – Итати откинул прядь волос у его виска и нежно поцеловал теплую точку между бровей, – куда бы мы ни разошлись, в конце концов обязательно встретимся вновь. Колокольчик кагура слегка дрогнул, издавая чистый, приятный звук. Процессия торжественно двинулась вперед, провожая новобрачных в тихий, священный храм. Друзья остались за воротами, и лишь члены клана неторопливо следовали за ними, выстраиваясь по обе стороны святилища. Итати почувствовал, как рука его внезапно опустела. Саске, улыбаясь, отпустил его и ведомый служащими прошел во внутренние покои. В душе Итати возникло недоумение, но, помня, что все родственники и друзья клана наблюдают за ними, он сдержал порыв последовать за братом и остался терпеливо ждать на месте. Прошло около времени, за которое сгорает полпалочки благовоний, когда Микото наконец вывела белую фигуру. Услышав шаги, Итати поднял голову и на мгновение застыл, очарованный. Изначально Саске, как и он, был одет в черный свадебный хаори, но, выйдя теперь, брат предстал полностью преображенным. Перед ним Саске был облачен в белоснежное свадебное кимоно широмуку, с церемониальным кинжалом кайкэн у пояса и со складным веером в руках. Темные волосы были убраны, а у висков красовался роскошный головной убор цунокакуси. В этот миг взор его сияющих глаз струился, улыбка играла на устах, и он смотрел на Итати, словно пытаясь уловить на его лице потрясение и восхищение, вызванное этим зрелищем. Итати никогда не видел столь захватывающей дух красоты. Он на мгновение лишился дара речи и смог лишь вопросительно взглянуть на мать. Микото, смеясь, поддразнила их: — Саске сказал, что брат, наверное, захочет его увидеть, но не желает, чтобы его видели посторонние, поэтому... — Мама, я просто для забавы надел, – Саске поспешно прервал ее шутливые слова, на щеках вспыхнул подозрительный румянец, – вовсе не потому, что брат хотел посмотреть — Ладно, ладно, совсем взрослый, а все капризничаешь и не признаешься, – Микото погладила его по волосам под головным убором, взяла руку младшего сына и вложила ее в ладонь старшего. Проводив их взглядом, когда они, взявшись за руки, подошли к помосту для очистительного обряда, она увидела, как Фугаку в темном церемониальном одеянии ожидает их перед алтарем. Он встретил приближающуюся пару, и те медленно подошли и встали друг напротив друга. Один был подобен сиянию зари и лунному очарованию, другой – чистоте нефрита и льда. Юношеские пальцы, белые, как весенний лук, слегка дрожали, завязывая красную нить судьбы на мизинце Итати. Жрец рядом нараспев произносил благословение: – Ныне в радости алой нитью связаны, рука в руку; в грядущие годы до седин вместе, потомство множится, как плети тыквы. В уголках глаз внезапно выступила влага. В такой совершенный миг его, однако, окутало смутное горе, страх, что перед ним – лишь мираж, сон в южной роще. Казалось, на том берегу, в шаге отсюда, они с Саске навеки лишены поздравлений родных и благословения мира. Им остается лишь спрятаться в этом сне, чтобы насладиться моментом красоты и счастья. Он протянул руку, и алая нить судьбы нежно обвила мизинец Саске. В тот миг, когда он собирался завязать ее, вдруг раздался проникновенное наставление Фугаку: – Я доверяю тебе Саске. Он еще молод, ты должен о нем хорошо позаботиться. В ушах мгновенно зазвенело. Среди грохота рушащегося мира он не слышал ничего, кроме одной фразы, эхом отдающейся в голове: «Я доверяю тебе Саске». Из глубины насильно погребенных воспоминаний всплыли родители, когда-то обращавшиеся к нему с такой же торжественной серьезностью. Сцена была столь же мрачной и важной, но в одном случае это была нежная родительская любовь, а в другом – предсмертное поручение. Длинные пальцы дрогнули, красная нить соскользнула с мизинца Саске. Итати, пошатнувшись, отступил назад и оцепенело уставился на Фугаку перед алтарем. Его безжизненный взгляд был направлен на разлагающийся труп, и он с неверием покачал головой. Саске замер, глядя на упавшую нить, лежавшую на черной каменной плитке, словно увядшую розу. Юноша в панике шагнул вперед, схватив брата за запястье, и его растерянный голос окрасился горечью: – Нии-сан? Что с тобой… Ты... ты меня бросаешь? Итати ничего не ответил. Он внезапно выхватил кинжал, висевший на груди Саске, и, держа обломок лезвия, замахнулся им на собственное плечо, желая болью пробудиться от прекрасного сна. Но прежде чем острие успело пронзить его кожу, он услышал душераздирающий крик Саске. Мужчина в ужасе распахнул глаза, и картина, предстающая перед ним, заставила его сердце разорваться от муки: он направил клинок в свое плечо, но теперь острое лезвие пронзало грудь Саске. — Нет...почему... Из зияющей раны, разрывающей плоть, хлынула густая кровь, мгновенно залившая белоснежное кимоно и его преступную правую руку. Итати, словно обожженный горячей кровью, резко разжал пальцы. Юноша перед ним пошатнулся, роскошные свадебные одежды превратились в саван, мимолетные воспоминания о нежности и страсти развеялись прахом. Печальное выражение на лице внезапно стало холодным и фанатичным, и он с ненавистью выкрикнул: – Учиха Итати, ты снова бросаешь меня?! У Итати перехватило горло. Его голос был холоден, но полон тоски: – Нет, Саске. Я возвращаюсь к тебе. Едва он произнес эти слова, как небо внезапно озарилось молниями, огненные всполохи рассекли долгий свод, и сквозь гром, казалось, донесся раздирающий душу вопль: — Итати, где ты?! Ответь мне!! Почти как по наитию, он вдруг с острой ясностью осознал: это его Саске, и он ищет его. Он решительно повернулся, чтобы уйти, но голос Саске позади внезапно стал искаженным и чужим, больше похожим на дьявольское проклятие, нашептанное в полголоса: – Смотри хорошенько. Стоит тебе сделать еще шаг, и все обратится в ничто. Он рухнул с высоты, мир завертелся в головокружительном вихре. В тошнотворном ощущении невесомости он увидел себя стоящим за дверью родильной палаты. Юноша в просторной одежде был вывезен на каталке, его влажное от пота лицо все еще хранило улыбку, очевидно, он не испытал чрезмерной боли. Благополучно появившийся на свет ребенок спал в объятиях Саске, личико было нежным, спокойным и безмятежным. Реснички и пушок на головке были черными, как тушь, кожа обычной белизны, не бледная, как бумага. Узор на циновке напоминал водную рябь. Саске сидел на краю террасы, держа на руках дочь. Он тихо подошел и обнял брата. Младенец в пеленках размахивал крошечными ручками, на розовых деснах еще не прорезались зубки, но губы дрогнули, и ребенок отчетливо произнес желанное им слово: «Папа!» У него защемило в носу, он не смог удержаться и сжал мягкую маленькую ладошку. Это тепло было его плотью и кровью, его дочерью. Он мог открыто признать ее, а не обманывать мир, довольствуясь ролью «дядюшки». Итати вдруг горько усмехнулся. Наконец он понял, как отличить реальность от сна: все, что соответствует желаниям, прекрасно и совершенно, – всё это сон. Вся его жизнь – сухая трава и опавшие листья, он не смог украсть ни мгновения радости. Каким же призрачным был этот прекрасный сон, и какой жестокой была его жизнь. И даже так, он, слыша крик Саске, безоглядно бросился в ад. Он думал, что сможет вынести все, пока в ушах не раздался холодный голос: – Раз уж ты не хочешь красивый сон, не вини меня. Свист ветра пронесся мимо, его швырнуло в бездонную пропасть, и он стремительно падал вниз вместе с обломками камней. Забытые воспоминания нахлынули лавиной: он видел, как Обито вырезал ему глаза и хоронил его тело, видел, как Саске истерически отрицает правду, видел, как Саске решительно отвергает заботу о беременности, видел, как Саске на прибрежном утесе клянется уничтожить Коноху, видел, как Саске в одиночку врывается на собрание пяти Каге, безжалостно убивает Данзо, навлекая на себя ненависть, страх и преследование всего мира. Его младший брат, птенец в его ладонях, уже давно расправил крылья и взмыл ввысь, острым клювом разрывая небесный свод, своей единственной жизнью бросая вызов всему миру, ради него затупив меч и рассыпав сияние, подняв копье против всех людей, не страшась осуждения тысяч. Отсветы клинков постепенно удалились, он наконец рухнул на землю, перед глазами внезапно потемнело. С трудом удержав равновесие, он открыл глаза и обнаружил, что заточен в невидимую преграду: три стороны были черны, и только через одну, где стояли черные железные прутья, пробивался тусклый свет свечи. Он осторожно, стараясь не шуметь, подошел к решетке и сквозь щель едва различил, что снаружи – тюремная камера. В воздухе витал запах разлагающихся тел и гнили. Итати почувствовал смутное ощущение, что это место ему знакомо. Чувство узнавания промелькнуло мгновенно, он не успел даже задуматься, как глаза, привыкшие к темноте, вынуждены были разглядеть то, что происходило в камере. В тот миг его мир рухнул.