Will You Still Love Me

Жаркие июльские ночи,

Когда мы оба теряли контроль. Будешь ли ты любить меня,

Когда я перестану быть юной и прекрасной?

Будешь ли ты любить меня,

Когда у меня не останется ничего, кроме истерзанной души?

Я знаю, будешь.

Господи, когда я попаду в рай,

Позволь мне забрать с собой своего мужчину.

***

После войны было тихо.       Слишком тихо. Оглушительная тишина. Никто не говорил о том, что будет после. Что произойдёт, когда они проведут ночь, плача в объятиях друг друга в разрушенном замке? Когда они, измотанные, сбились в кучу на полу гостиной Уизли, свернувшись в одеялах, не желая расставаться с последними людьми, которых они любили, ни на мгновение, боясь, что те тоже исчезнут в пустоте? Никто не говорил ей, что делать, чтобы заполнить эту тишину. В те дни и недели, когда они в поисках решения снова были вместе, например, как Гарри и Джинни; когда другие взяли на себя роль родителей для вновь ставших сирот, например, Андромеда; когда третьи вернулись к тем утешениям, что были им знакомы раньше, потому что будущее было слишком пугающим, чтобы о нём задумываться, как Лаванда и Рон — никто не пришёл за Гермионой. Никто не сказал ей, что делать, когда она оказалась в совсем одна. Она хотела, чтобы Ремус был жив. Её бывший и любимый преподаватель всегда знал, как дать совет. Всегда умел быть другом. Она чувствовала себя как два человека — Гермиона-Героиня, Золотая Девочка, умница, сыгравшая ключевую роль в падении самого тёмного волшебника в истории, и Гермиона-Одинокая, Забытая, девочка с родителями, которые никогда не вспомнят о ней. Гарри предложил ей остаться на Площади Гриммо, и она с благодарностью согласилась. Ей было некуда идти, и мысль о том, чтобы сидеть одна в квартире, без кряхтений Крипера или криков портрета миссис Блэк, была непереносимой. По крайней мере на Площади Гриммо был Гарри, хотя и непостоянно — он часто проводил дни и ночи в Хижине близ Джинни. Но Джинни и Рон не приходили в ответ, боясь оставить Молли на долгое время. Тревожная зависимость между Уизли усилилась после утраты Фреда. Гермиона мечтала, чтобы кто-нибудь испытывал такое же отчаянное желание быть рядом с ней. Она исследовала старый дом в часы одиночества и праздности, прислушиваясь к тишине. Когда её мысли были слишком беспокойны для того, чтобы читать, она бродила. Лучше всего она знала библиотеку, поэтому начала исследовать комнаты на верхнем этаже. Только теперь, когда она жила на площади Гриммо без отвлекающей тяжести войны на плечах, ей стало ясно, как мало она на самом деле видела в этом доме. Не следовало бы удивляться — Блэки были древним и знатным родом, и их дом был построен в соответствии с этим. Волшебство расширения вело её из одной комнаты в другую, сжатые между невероятно узким промежутком между номерами 11 и 13 площади Гриммо. Она нашла спальню, где когда-то жили Вальпурга и Орион. Тёмная магия, что всё ещё звенела в воздухе, ощущалась в комнате так же, как и присутствие дементора. Она быстро закрыла дверь, наложив защитное заклинание, содрогнувшись. Она продолжила блуждать и нашла старую спальню Сириуса. Она была самой недавно использованной и менее запылённой, чем остальные. Гермиона села на кровать, прижимая подушку к груди. Холодок пробежал по спине, когда она задумалась, каково было Сириусу — быть запертым в месте, где он вырос. Он, наверное, всего пару лет взрослой жизни провёл за пределами этих стен. За пределами ещё одной тюрьмы. Её сердце разрывалось от боли за Гарри. Когда Сириус умер, друг потерял единственную семью, которая у него осталась. Дурсли были для него никем, а Уизли делали для него всё возможное, но они не знали Поттеров. Не так, какзнал их Сириус. Эта связь имела значение. Гермиона больше всего на свете желала вернуть ему семью. Теперь она знала, каково это — быть одной. И ради своего лучшего друга она готова была на все. Однажды она уже слышала это, когда они оказались вдвоём в бегах. Той ночью им было холодно в палатке. Рона не было рядом, Гарри едва мог развести огонь, а Гермиона не могла даже вызвать свои характерные голубые пламя — магия иссякла после пяти трансплантаций перед тем, как они нашли новое место, чтобы не оставить следов. Они свернулись вместе под одеялом, зубы стучали, и они цеплялись друг за друга, как за единственную ниточку жизни. — Ты думаешь, мы умрём в конце концов, Гермиона? — спросил Гарри. Она замерла, не зная, что ответить. — Не знаю, Гарри, — она не могла сказать ему правду. — Я имею в виду всех нас. Я уже знаю, что мне предстоит. Она резко повернула к нему голову. — Что? Лицо Гарри было мягким. Он улыбнулся ей той самой улыбкой, которую дарил ей уже семь лет. — Всё в порядке. Я знаю. Всё теперь «имеет смысл» — быть крестражем. Просто жаль, что… Он не смог закончить, опустив взгляд. — Что? — тихо спросила она. Он вздохнул. — Хотел бы я хотя бы попрощаться с Джинни. По-настоящему попрощаться. — Он посмотрел на неё, лёгкая вуаль слёз собиралась в его изумрудных глазах. — Я так и не сказал ей, что люблю её. Мы никогда, ну, мы так и не успели ничего по-настоящему сделать. Хотел бы я, чтобы у нас было это до… до того, как всё… Гермиона поцеловала его. Она так быстро прижалась к его губам, что не успела даже подумать или задать себе вопросы, и его руки сразу же оказались на её спине, притягивая к себе, а его губы ответили тем же давлением. Он внезапно отстранился, но его руки остались крепко обвиты вокруг её. — Подожди, что… Гермиона, что ты делаешь? Она серьезно посмотрела на него. — Я знаю, что я не Джинни, Гарри. И ты знаешь, что ты не Рон. Но это может быть всё, что у нас есть. И я не хочу, чтобы ты умер, не получив ответной любви. И она действительно любила его. Они были частью друг друга такими способами, которые другие никогда не поймут. Не имело значения, что они не были влюблены. Она готова была дать ему это, и они пережили бы это вместе, а потом встретили бы новый день. Это была единственная ночь. Но этого было достаточно. Они вместе прошли через войну, и они победили, и Гарри успел сказать Джинни «я люблю тебя». А Гермиона получила краткий поцелуй от Рона, когда они были заперты в Тайной комнате под развалинами замка, куда не проникал свет. Но это было всё. И этого оказалось недостаточно. Поначалу её сердце разрывало, когда она видела Лаванду и Рона вместе. Но по прошествии нескольких недель она начала сомневаться, действительно ли она скучает по нему. Теперь, когда напряжение войны ушло, когда школьная рутина осталась позади, когда у неё было время по-настоящему ощутить свою боль от того, что её оставили, она уже не была так уверена, в том что любит его именно так, как представляла раньше. Даже с этим было трудно смириться. По крайней мере, тоска означала, что она чувствовала себя менее одинокой, представляя его присутствие рядом с собой, разыгрывая счастливые сценарии. Но теперь ничто не связывало её с будущим. Никто в этом мире. Она вздохнула, положила подушку на кровать Сириуса и подошла к книжному шкафу. Вытянув фотоальбом, она взглянула на название: «Семья Блэк». Осторожно открыв его, она пролистала страницы, не обращая внимания на протесты старой, потрескавшейся кожи переплёта. У Сириуса было ужасное детство. Она знала это; он сам рассказывал ей. Но, смотря на фотографии, это становилось очевидным — страдальческое выражение лица в парадной одежде не покидало его ни на одном снимке. Перелистывая страницы, она видела, как старела семья, пока фотокарточки резко не оборвались, когда Сириусу было шестнадцать. Её взгляд упал на другую фотографию. «Это, должно быть, Регулус», — подумала она. На снимке ему, вероятно, было пятнадцать. Гермиона подумала, что он выглядит грустным, но его грусть была иной, чем у Сириуса. Старший брат выглядел несчастным, но дерзким, словно он готов был снова и снова засовывать руку в раскаленные угли, даже если это стоило ему заклятия «Круцио». Он искал драки на каждой фотографии. Регулус же выглядел просто… смирившимся. Она закрыла альбом и вернула его на полку. Окинув комнату последним взглядом, она вышла в коридор, гадая, какая дверь ведёт в комнату Регулуса.

***

Гарри сидел напротив Гермионы за кухонным столом, поспешно доедая ужин, чтобы скорее вернуться к Джинни. Гермиона ковыряла вилкой в своей тарелке, едва притронувшись к еде. Она ценила, что Гарри старался узнать с ней несколько раз в неделю, заметив — как она предполагала — сколько времени она проводила в одиночестве. Но его короткие появления, за которыми следовали долгие периодыотсутствия, приносили лишь пустое утешение, делая одиночество после его ухода ещё более болезненным. Ей действительно нужно было начать чаще выходить из дома. — Ты в порядке? — спросил он, поднося ко рту ложку с картошкой. Она пожала плечами. –Думаю, мне нужно чем-то заняться. Гарри замер, положив вилку и нахмурившись. — Тебе совсем не поступало предложений? Гермиона, ты же потрясающая, ты героиня войны… — Предложения были, — перебила она его, не желая слушать вдохновенную речь о достоинствах, с которыми она сейчас едва могла себя ассоциировать. — Просто… я не думаю, что готова работать. — Она поморщилась. — Прости, это звучит ужасно. Я не хочу, чтобы ты подумал, будто я просто пользуюсь тем, что живу здесь. Он махнул рукой с лёгкой улыбкой. — Ты можешь оставаться здесь бесплатно сколько угодно, и ты это знаешь. Но если ты не хочешь работать, может, есть что-то ещё, чем ты хотела бы заняться? Она задумалась на мгновение. Работать с таким усердием после того, как она едва пережила прошедший год, казалось совершенно невыносимым. Не потому, что ей не нужны были деньги, а потому, что она не видела в этом никакого смысла. Ходить в офис после того, как ее бесчисленное количество раз проклинали на мраморном полу Малфоев. Заполнять документы после того, как она видела, как Рон был расщеплён. Писать служебные записки после того, как она наблюдала смерть своих друзей. Все это казалось… искусственным. Она не была готова двигаться дальше. Не знала, как это сделать. — Может быть, я могла бы помочь в библиотеке, в Хогвартс, — сказала она. — Ты бы вернулась туда? — Гарри побледнел. Она снова пожала плечами. — Это был дом. Гарри задумался на минуту, провел языком по зубам, издав тихий всасывающий звук. — Хорошо. Я снова подключу камин к сети. — Он улыбнулся ей той самой, знакомой улыбкой. Впервые за несколько месяцев Гермиона почувствовала надежду. — Правда? Спасибо, Гарри. — Нет проблем. — Он быстро доел остатки еды на своей тарелке, встал и отнёс её к раковине. Коснувшись её плеча, он поцеловал её в макушку, а потом направился к входной двери, чтобы аппарировать обратно к Джинни. Гермиона улыбнулась: Гарри всегда предпочитал аппарировать. Она почувствовала оставшееся тепло от его прикосновения и на мгновение позволила себе почувствовать себя любимой. У неё, возможно, не было того, с кем проводить ночи, но она не была полностью одинока. Ей только хотелось найти способ оплатить ему чем-то взамен.

***

Гермиона провела несколько следующих недель, приводя в порядок библиотеку Хогвартса под бдительным присмотром мадам Пинс. Она заботилась о книгах, залечивала их «раны», аккуратно восстанавливала переплеты и стирала следы битвы, которая разорвала её дом на части. Используя свою магию, она лечила это пострадавшее святилище. Впервые после войны она почувствовала себя нужной, окруженной старыми друзьями. Их истории оставались неизменными, постоянными, вечными. На них всегда можно было положиться — они не менялись. Каждый день она пользовалась каминной сетью, чтобы перемещаться между Гриммо и Хогвартсом, умудряясь избегать встречи с большинством других волшебников, занимавшихся восстановлением школы. Она лишь однажды столкнулась с Минервой, но, когда вежливо отказалась от приглашения выпить чаю, та, казалось, поняла, что молодой ведьме нужно больше времени наедине с собой. Однажды вечером, покрытая пылью и потом, но довольная проделанной за день работой, Гермиона вышла из камина в доме Гарри. Долгие часы, проведённые за восстановлением библиотеки, выматывали её, но впервые за долгое время ей не нужно было использовать свою магию для борьбы или выживания. Некого было защищать, некому угрожать, не с кем соревноваться. Ей позволили просто… заботиться. Гермиона улыбнулась своим мыслям: это было единственное, что сейчас заставляло её чувствовать себя нужной. Но улыбка быстро исчезла, когда она поняла, что однажды всё сломанное будет исправлено, и больше ничего не останется. В тот вечер Гарри задерживался и не смог вернуться к ужину, поэтому Гермиона приготовила себе тосты с фасолью, а затем отправилась исследовать дом. На втором этаже, остановившись у комнаты Сириуса, она вновь оказалась перед коридором с закрытыми дверями. Мысли о Регулусе не отпускали её с тех пор, как она увидела фотографии в альбоме. Больно было осознавать, что Сириус умер, так и не узнав, что его брат боролся против Волан-де-Морта. Это было похоже на ту же боль, которую она чувствовала, зная, что её родители больше никогда не воспримут её как свою дочь. Она задумалась о мальчике, который погиб таким молодым, прожив жизнь в семье, где у него не было выбора. Гермиона медленно шла по коридору, раздумывая, какую дверь открыть. После того как рой корнуэльских пикси напал на неё в старой комнате Кричера, она стала осторожнее. Но ей не пришлось выбирать вслепую: её магия словно подталкивала, ведя её к одной определённой двери. Она не понимала этого. Не было никакого логического объяснения, почему её так притягивала именно эта комната, особенно — она убедилась в этом, открыв дверь и оглядевшись — комната Регулуса Блэка. Когда она вошла внутрь, её пробрал холод. Казалось, в стенах комнаты заточена скорбь. Но что-то внутри словно пульсировало, проходя через её тело, по меридианам магии, как биение сердца. Как будто нечто живое пыталось вырваться наружу. Она провела кончиками пальцев по обоям, изголовью кровати, письменному столу… Всё было словно замершее во времени, как воспоминание, за исключением толстого слоя пыли, оставшегося здесь после того, как хозяин комнаты исчез девятнадцать лет назад. Гермиона вглядывалась в детали, пытаясь впитать всё, что только могла узнать о человеке, которого она никогда не встречала. Наследник Благородного Дома Блэков; второй возможный семейный очаг для Гарри, если бы столько всего сложилось иначе. Если бы Сириуса не отправили в Азкабан. Если бы Регулус вернулся живым из пещеры. Если бы Беллатрикс не сбросила своего кузена за завесу. Люди, которые могли любить Гарри, — их больше нет. А Регулус, возможно, мог бы тоже полюбить его. Она не знала, почему, но это было самое сильное желание, которое она испытывала за последние месяцы, и она позволила ему вести себя. Следующую неделю Гермиона посвятила изучению Регулуса Блэка. Днём она работала в Хогвартсе, а ночами углублялась в детали жизни, оставившей след в его комнате на площади Гриммо. Она снимала книги с полок, читала заметки, которые Регулус оставлял на полях, пытаясь понять ход его мыслей. Они были умны, остроумны, иногда смешны. Он заставлял её смеяться, и только один раз эта мысль заставила её выскочить из комнаты в страхе. Мёртвые не должны вызывать у тебя никаких эмоций, особенно те мёртвые, которых ты никогда не знал. Эта мысль пугала её следующие две ночи. Она пыталась держаться подальше, исследовать другие комнаты дома, но что-то в её магии неистово звало её обратно в спальню Регулуса. Это давило на грудь, наполняло её тело покалывающим предвкушением. В конце концов она сдалась. В то субботнее утро, когда солнце ярко освещало комнату, а за окном щебетали птицы, она сидела на кровати Регулуса Блэка, окружённая его книгами и школьными записями. По мере того как Гермиона впитывала крупицы его личности, в её сознании складывался образ этого человека. Она поняла, что они с Регулусом удивительно похожи. Оба были увлечены сложными предметами, такими как древние руны и арифмантика. Оба были трудолюбивыми учениками. Гермиона откинулась на подушку, к которой заранее применила очищающее заклинанием, и позволила солнечному свету, льющемуся через окно, осветить страницы его доклада за шестой курс о магических свойствах сирени в целебных зельях. На самом деле, в его работах она нашла множество упоминаний о зельях. Казалось, он, возможно, хотел стать зельеваром. Эта деталь её удивила. Она задумалась, смог бы он добиться успеха, если бы семейные предрассудки не привели его к Волан-де-Морту. Внезапно Гермиона почувствовала тошноту. Она отложила книгу и начала часто и глубоко дышать через нос, пытаясь успокоить стремительно колотящееся сердце. Регулус Блэк был Пожирателем смерти. Она позволила себе забыть об этом факте, пока копалась в его вещах, но это была правда. Он ненавидел таких, как она. Настолько, чтобы пойти за безумцем. Или всё-таки нет? В конце концов, он обратился к Свету. Но действительно ли он когда-то поддерживал Тьму? В его записях Гермиона не нашла ни единого намёка на то, что он разделял кровные предрассудки, которые проповедовала его семья. Но почему тогда Сириус ненавидел его настолько, чтобы бросить, уходя из дома? Или он его вовсе не ненавидел? Гермиона покачала головой, выпрямляясь. Она не знала. И теперь уже никогда не узнает — их обоих больше нет. Она встала, стряхивая пыль с джинсов, пытаясь таким образом избавиться и от своих мыслей. Возможно, она слишком долго задержалась в комнате мёртвого. Возможно, пришло время вернуться к живым и наконец начать с ними взаимодействовать.

***

Не успев осознать, куда именно исчезло время, Гермиона вдруг обнаружила себя в поисках подарка на восемнадцатый день рождения Гарри. Это было по-настоящему значимое событие, особенно учитывая, что ни один из них не думал, что он доживёт до своих восемнадцати. Она впервые за долгое время выбралась на Косую аллею, спрятавшись за чарами маскировки, чтобы найти идеальный подарок. Такой, который смог бы сказать: Я рада, что ты не погиб в войне, спасибо, что позволяешь мне жить в твоём доме, и мне жаль, что так много людей, которые должны были праздновать с тобой, уже не с нами. Это была большая ответственность для одного подарка. Она знала, что Джинни подарит ему что-то, связанное с квиддичем, так что набор для метлы сразу отпадал. Рон, как обычно, отправит шоколад, а значит, еда тоже не подходила. Ей нужно было что-то уникальное, только их. Что-то, что говорило бы: Спасибо, что остался моим лучшим другом, даже когда я сама почти не понимаю, кто я теперь. Хотя теперь, когда они жили раздельно, Гарри был рядом не так часто, он всё равно оставался её лучшим другом. Солнечный свет зацепился за что-то золотое в витрине, отправив отблеск прямо в глаза Гермионе. Она подняла руку, чтобы заслониться от света, и прищурилась, пытаясь рассмотреть, что это было. Это было одно из тех украшений, снаружи дома и которые двигаются на ветру: золотые концентрические кольца, танцующие в лёгком бризе, а внизу — небольшой колокольчик из кристаллов. Куда менее раздражающий, чем те с металлическими трубками. Он издавал тихий, мелодичный звон, который успокаивал её. Кольца, вращавшиеся одно внутри другого, пробудили в памяти Гермионы какое-то смутное воспоминание, которого она не смогла ухватить. Через мгновение она мысленно пожала плечами и пошла дальше.

***

Когда Гермиона вернулась домой, в руках с маленьким пакетом, она обнаружила Гарри за кухонным столом. Уловив звук, она сразу поняла, что он плачет. Сердце её забилось быстрее. — Гарри, что случилось? — Пакет упал на пол, когда она опустилась рядом с ним. Его лицо было красным, по щекам текли слёзы, а нос, заложенный от плача, раздражал кожу вокруг губ. Гермиона испугалась. За все годы, что она знала Гарри, она редко видела его таким. — Гарри? Что происходит? Я могу помочь, — сказала она, стараясь не выдавать своего волнения. Он горько усмехнулся: — Хотел бы я, чтобы ты могла. Гермиона внимательно изучила его лицо, мысленно сравнивая его с тем, что видела прежде. Никаких видимых травм не было. — Это из-за Джинни? Она пожалела о своих словах, как только они сорвались с губ. Гарри разрыдался ещё сильнее. Он подтянул колени к груди, обхватил их руками и спрятал лицо. Гермиона никогда не видела его таким, даже когда он готовился к смерти. — Гарри, что-то случилось с Джинни? — осторожно переспросила она, нуждаясь в ответе. Гарри поднял голову, шумно вдохнул и снял очки, чтобы вытереть глаза. Он покачал головой. Снова надев очки, он вытащил из кармана джинсов маленькую коробочку и положил её на стол, пристально глядя на неё. Гермиона ахнула: — Ты сделал предложение? Гарри покачал головой: — Собираюсь сделать. Она озадаченно смотрела на него. — Гарри, это же прекрасно. Почему ты тогда плачешь? Он тяжело вздохнул, опустил ноги на пол и безвольно уронил плечи: — Потому что их здесь нет, Гермиона. Моих родителей. Сириуса. Ремуса. Фреда. Я бы даже пригласил этого проклятого Колина. Они должны быть здесь чтобы разделить это со мной, но их нет. И я… я не знаю, как строить семью с Джинни и быть счастливым, когда все, кто любил меня, ушли. Мне нужны мои родители, — прошептал он. — Мне нужен Сириус. Нужен кто-нибудь. Гермиона смотрела на него, сжав зубы, чтобы сдержать свои собственные эмоции. Она пыталась проглотить ком в горле, но боль от этого угрожала прорваться слезами. Она думала, что она и была его семьёй. — У тебя есть я, — прошептала она, едва доверяя своему голосу. — Я знаю, это немного, но… Гарри взглянул на неё и едва улыбнулся. — Я знаю. — Он сжал её руку. — Извини, Гермиона, ты моя лучшая подруга. И всегда будешь. И это значит, что ты — моя семья. Но мы не должны быть друг у друга единственными. Она сжала его руку в ответ. Он был прав. Уизли пытались заполнить эту пустоту, но это было не то же самое. Их первоочередная преданность всегда будет Рону и Джинни. Она и Гарри действительно были друг у друга единственными, и это было несправедливо. Гермиона была готова пережить ещё десяток финальных битв, чтобы вернуть ему семью, о которой он мечтал. И тут её озарило. Множество мыслей вспыхнули одновременно. В её сознании мелькнули вращающиеся золотые круги, мальчик, который должен был быть наверху, но утонул в озере в восемнадцать. И, наконец, она поняла, каким должен быть подарок Гарри. — Гарри, — сказала она резко. — Гарри, послушай, я должна идти. Мне нужно увидеть Макгонагалл. Прямо сейчас. Она поднялась на ноги и направилась к камину. — Гермиона! Она обернулась, указав на него пальцем: — Не смотри в этот пакет. Это твой подарок. Ну, часть его. Она услышала, как он поднялся, пока доставала летучий порох. — Гермиона, пожалуйста, не уходи. Она обернулась, открыв рот, серый порошок сыпался сквозь её пальцы. Его лицо было открытым, разбитым, и она не знала, как это исправить. Но у неё была идея. — Пожалуйста, не уходи. Я не хочу сейчас оставаться один. На мгновение ей захотелось сказать, что она тоже не хочет быть одна. Закричать, что чувствует это каждый раз, когда он уходит к Джинни. Упрекнуть его за то, что он никогда не задумывается о том, насколько ужасны ночи в доме, где портрет оскорбляет её за маглорождённое происхождение. Но она никогда бы этого не сказала. Не могла. Причинить боль Гарри было просто невозможно. — Ладно, — сказала она, убирая оставшийся порошок. — Ладно. Она говорила так, словно пыталась успокоить напуганную лошадь или бродячую кошку: — Всё в порядке, Гарри. Я здесь. Она обняла его, и это объятие принесло ей столько же утешения, сколько она пыталась дать ему. Это были первые объятия за несколько месяцев. От единственного человека, который остался её семьёй. К Макгонагалл она отправится утром.

***

Проснувшись на диване в гостиной дома на площади Гриммо, Гермиона обнаружила, что осталась одна. Вечер она провела в компании своего лучшего друга: они разговаривали, смотрели телевизор и пытались рассмешить друг друга. Но теперь на кофейном столике осталась лишь клочок бумаги с наспех выведенным словом «Спасибо». Она прошла на кухню и поставила чайник. Кольца на столе больше не было. Она задумалась, когда это произойдёт — когда она потеряет Гарри. Прошлый вечер был лучшим из всех с момента окончания войны. Она и Гарри — вместе, в безопасности, счастливы. Это согрело её душу. Гермиона понимала: если бы не Гарри, она бы сошла с ума от тишины. Прошлая ночь стала для них обоих передышкой, возвращением к тому, что было до того, как война разрезала их жизни пополам. Двое сирот, идущие по миру вместе. Один боялся двигаться дальше, другой — начинать с начала. Две стороны одной медали. Они готовы были сделать всё друг для друга. Она потянулась, залила чай и взяла печенье. Размышляя, она медленно жевала, планируя своё утро. Первым делом ей нужно было увидеться с Макгонагалл. Это был отчаянный шаг, но Гермиона надеялась: после всего, через что прошёл Гарри, директор могла бы согласиться помочь. Смахнув крошки с рук, она взяла порошок Флё и наконец отправилась в кабинет директора.

***

Гермиона сидела в новом кабинете профессора Макгонагалл, который раньше принадлежал Дамблдору, с чашкой чая в руках. Возвращение в это место вызвало у неё неприятные ощущения: по телу пробежали мурашки, а за левым глазом начала пульсировать лёгкая мигрень. Она сделала глоток чая с гибискусом и выдавила улыбку для своего бывшего профессора. — Гермиона, как приятно снова тебя видеть, дорогая, — тепло сказала пожилая женщина. Её улыбка стала мягче с тех пор, как закончилась война. Строгая и неуклонно следовавшая правилам Макгонагалл теперь выглядела как человек, пытающийся собрать обломки своей жизни, слишком напуганный, чтобы упрекать кого-либо, кто, возможно, мог бы погибнуть на следующее утро, если бы замок снова атаковали Пожиратели смерти. Травмы войны обладали странной способностью разрушать всё вокруг: стирать черты характера, отнимать силы, вынуждать искать невозможное в кабинете бывшего директора. Гермиона сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и мягко улыбнулась: — Здравствуйте, директор. Я тоже рада вас видеть. — Прошу тебя, дорогая, мы вместе прошли войну. Если кто-то и заслужил право называть меня Минервой, то это ты и мистер Поттер, — ответила женщина, протягивая печенье. Гермиона взяла одно из вежливости, хотя аппетита у неё не было. — На самом деле, я здесь из-за Гарри, — начала она. Брови Макгонагалл сдвинулись, выражая смесь беспокойства и подозрения. Гермиона заметила, что преподавательница выглядела намного более уставшей, чем раньше; война не пощадила её. — С ним всё в порядке? — О, да, — поспешно заверила Гермиона. — Гарри в полном порядке. На самом деле, он скоро собирается сделать предложение Джинни. Думаю, на свой день рождения. Глаза Макгонагалл наполнились слезами, и она быстро вызвала льняной носовой платок. — Это замечательно. Этот мальчик заслуживает всего на свете. Вы все заслуживаете. — Собственно поэтому я здесь, — Гермиона наклонилась вперёд, используя момент. Её чашка с чаем стояла на коленях, а взгляд был направлен прямо на лицо Минервы. — Я думаю, что у меня есть способ помочь Гарри. Профессор посмотрела на неё с любопытством: — Помочь ему с чем, дорогая? Гермиона поставила чашку на стол, склонившись так, что её руки лежали сцепленными перед ней: — У вас всё ещё есть тот Маховик времени? С моего третьего курса? Лицо Макгонагалл побелело. Настолько, что, если бы Гермиона не знала, как выглядят призраки, она могла бы принять её за одного из них. — Маховики времени были уничтожены на твоём пятом курсе, ты это знаешь. Гермиона покачала головой, не собираясь сдаваться: — Только те, что были в Министерстве. Но мне известно, что один всё ещё был взят на хранение. Здесь. Макгонагалл попыталась скрыть своё удивление, но подёргивание мускула на её лице выдало её. — Ты не можешь быть серьёзной. Что именно ты хочешь изменить, дорогая? Войну? Ремуса? Фреда? Ты знаешь, как опасно менять прошлое. — Я знаю. И, как бы сильно мне ни хотелось… отчаянно хотелось вернуть тех, кого мы потеряли в войне, я понимаю, что это невозможно, — она замялась, собираясь с духом. — Я хочу вернуться ещё дальше. И у меня есть план, как избежать изменений. Макгонагалл не дала ей времени на паузу: — Тебе придётся рассказать мне больше, Гермиона, прежде чем я хотя бы подумаю об этом. — Я не могу рассказать вам всё, профессор, — ответила Гермиона официальным тоном. — Это могло бы вас скомпрометировать, если мой план сработает. Но, пожалуйста, знайте: я всё продумала. Тот, кого я хочу спасти, был гораздо дальше в прошлом, чем вы себе представляете. Макгонагалл нахмурилась. — Гермиона… если ты попытаешься предотвратить смерть Поттеров, это разрушит всю последующую хронологию. Северус не стал бы шпионом, Гарри не спасла бы любовь его матери… — Я знаю. Речь не о них. Это кто-то, чьё отсутствие никто особенно не заметил. Кто-то… — вроде меня, закончила она в мыслях. — Послушайте, это сработает. Я обещаю. Я должна сделать это ради Гарри, но без вашей помощи у меня ничего не выйдет. Пожалуйста, Минерва. Пожилая женщина некоторое время изучала её взглядом, обдумывая слова. Затем она тяжело вздохнула, вся её усталость проступила на лице. — Что ж, ладно. Гермиона чуть не подпрыгнула на месте. — Спасибо! Вы даже не представляете, как это важно для Гарри. Она встала, прежде чем Минерва успела передумать: — Где он? Макгонагалл подняла на неё взгляд, явно не уверенная в том, что сделала правильный выбор, и медленно сняла золотую цепочку с шеи. — После того как все остальные сломались, я решила, что лучше будет сохранить этот в безопасности. Гермиона с трудом сдержала возмущение. Макгонагалл всё это время носила его с собой. Она могла предотвратить столько мелких трагедий, снова и снова дать им преимущество. Но не сделала этого. Логически Гермиона понимала, что манипулировать временем опасно, но ей было всё равно: она чувствовала, как гнев бурлит в ней, словно огонь. Проглотив его, Гермиона позволила ему кипеть в животе, а затем улыбнулась и протянула руку. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказала Макгонагалл, устало протягивая цепочку. Пожилая женщина слишком устала, чтобы протестовать против этой молодой ведьмы, ставшей самостоятельной во время войны. — Знаю, — ответила Гермиона, сжимая Маховик времени в руке. Схватив плащ, девушка вышла из кабинета директора. Минерва откинулась на спинку кресла, словно силы окончательно оставили её, каждая черта облика говорила о прожитых годах. — Мерлин, помоги нам всем, — прошептала она.