Дикий Дракон

Солнце в регионах, расположенных ближе к суровому Дорну, было совершенно другим, непривычным для северянина. Оно было по-настоящему горячим, пронизывающим насквозь; оно буквально дышало жаром, слепящим сухим светом и палящим дыханием иссушенной земли. По пути на юг Иккинг с высоты птичьего полета встречал самые разные виды почв: плодородные, сочные земли Штормового Предела, густые леса и бескрайние поля, а также дикие, ещё не возделанные пустоши. Но независимо от того, над каким именно местом он летал, воздух высоко в небе всегда оставался обманчиво прохладным, жестоко обжигая открытые участки кожи холодным ветром. Беззубик плавно парил в вышине, лишь периодически и мощно взмахивая огромными крыльями. Они намеренно не слишком торопились к месту сбора — древнему замку Ночная Песнь. Юный король категорически не желал оставлять своё пешее войско без должного присмотра сверху; как бдительная мать-утка, защищающая своих утят, он с воздуха оберегал колонны своих сорока тысяч солдат. Вскоре в дрожащей от зноя дали наконец-то показался этот грозный замок — один из мощнейших бастионов как в самих Дорнских Марках, так и во всех Штормовых землях. Эта крепость была широко знаменита своими высокими «поющими» башнями. Ночная Песнь, подобно многим другим твердыням в Марках, изначально строилась как неприступный оплот для защиты от набегов дорнийцев и сил Простора. Расположенная в опасной близости к границам обоих соседних королевств (которые отныне стали лишь покорными регионами единого государства), крепость имела невероятно богатую, кровавую военную историю: только за последнее тысячелетие в замковых хрониках насчитывается никак не меньше тридцати семи жестоких осад. Внезапно в знойном воздухе раздался оглушительный рёв Беззубика. Этот могучий, гулкий и вибрирующий звук мгновенно привлек испуганное внимание абсолютно каждого человека, находившегося далеко внизу. Тысячи голов в солдатских колоннах разом поднялись вверх, деревянные щиты и длинные копья тревожно заскрипели в руках, а боевые лошади панически заржали и начали вставать на дыбы от первобытного страха, когда на фоне ясного, безоблачного неба стремительно показалась гигантская чёрная тень. Сначала для смотрящих снизу это была лишь крошечная черная буква «Т»: раскинутые крылья и длинный хвост. Затем она быстро превратилась в полноценный, пугающий силуэт, а уже через мгновение — во всю устрашающую фигуру величественного дракона, летящего так низко над землей, будто он срывался в смертоносное пике. Это был Беззубик. Истинная Ночная Фурия. Бесспорный Альфа. Своими огромными, кожистыми крыльями, растянутыми в полете на невероятные сто тридцать метров, он буквально заслонил собой полнеба. Когда дракон начал стремительно снижаться для посадки, ураганный ветер от взмахов его крыльев поднял с земли столько песка и густой дорожной пыли, что это с легкостью можно было сравнить с настоящей песчаной бурей. Солдаты в страхе зажмурились и закрыли лица руками, а тяжелые знамена затрепетали с таким оглушительным треском, будто внезапно восстали к жизни. С тяжелым, очень глухим ударом Беззубик наконец приземлился прямо посреди широкого каменного двора перед главными воротами Ночной Песни. Древние камни крепостных стен ощутимо задрожали под его колоссальным весом, а из конюшен донеслось новое, ещё более тревожное ржание перепуганных лошадей. Но никто из выстроенных для встречи солдат не дрогнул и не побежал — все прекрасно знали и понимали, кто именно прибыл к ним сегодня. Иккинг спрыгнул с драконьей спины так легко и грациозно, как будто и не имел за плечами долгого перелета в тысячу миль. Его новый железный протез издавал лишь тихое, мерное постукивание, когда он двигался по твердой земле — уверенно, быстро и очень чётко. На его поясе покоился верный меч Инферно в сложенном состоянии, а на изготовленных на заказ доспехах ярко выделялись символы: на правом наплечнике — искусное изображение головы Беззубика, а на левом — угрожающий череп с рогами. Войска вокруг замка медленно приближались, двигаясь в идеально выстроенных, строгих шеренгах и представляя собой объединение четырех великих сил Вестероса. Гордо развевались знамена Штормовых земель с коронованным оленем дома Баратеонов; золотые розы Тиреллов реяли над солдатами Простора; тяжелые колонны рыцарей Запада приближались под стягами золотых львов. Но больше всего над марширующим войском было поднято флагов Королевских земель с алой Ночной Фурией на черном фоне. Густая пыль, поднявшаяся высоко над главной дорогой, уже недвусмысленно предвещала скорое прибытие лорда Тайвина Ланнистера с его армией. Количество искренних последователей и фанатов у Короля-Дракона давно превосходило все мыслимые пределы. Их преданность монарху была так велика, что сейчас даже больше половины солдат из других регионов королевства добровольно поднимали над своими головами именно знамя короля, а не герб их собственного сюзерена. Гордые лорды поначалу пытались яростно возражать против такого вопиющего нарушения геральдических традиций. Но холодные, расчетливые и пугающие слова лорда Тайвина быстро остудили их пыл. — Мне крайне интересно посмотреть, что именно будет с вами, если у этого конкретного дракона вдруг попытаться силой отобрать его верных овец? — эта короткая, леденящая душу фраза старого льва накрепко запомнилась многим мятежным умам. У главных ворот замка короля уже почтительно ожидали лорд Армонд Коннингтон и лорд Ричард Карон, облаченные в тяжелые, парадные стальные доспехи. Плечи лорда Коннингтона укрывал богатый плащ белого и красного цветов, украшенный двумя симметричными изображениями атакующих грифонов. Лорд Карон же был облачен в яркий жёлтый плащ, на котором были искусно вышиты черные поющие соловьи. Лицо лорда Коннингтона было сухим, по-военному мужественным, с чётко очерченными скулами и очень сдержанным, холодным выражением; его рыжие волосы и пронзительно голубые глаза были точь-в-точь как у его юного сына. Вероятно, это были очень сильные, доминирующие семейные черты их древнего рода. Иккинг, благодаря одной очень старой, пыльной книге из библиотеки, давно уже узнал о том факте, что некоторые великие семьи в Вестеросе имеют свои собственные, передающиеся из поколения в поколение характерные внешние черты. (Это была та самая проклятая книга, с помощью которой в прошлой, не случившейся истории Джон Аррен и Нед Старк догадались о том, что все дети королевы Серсеи — бастарды от инцеста). Оба благородных лорда, завидев монарха, сразу же почтительно шагнули вперёд и синхронно преклонили колено на пыльные камни. — Ваше Величество, добро пожаловать в наш дом, — торжественно произнёс лорд Армонд Коннингтон, властелин неприступного Грифоньего Гнезда и глава дома Коннингтонов. — Весь дом Коннингтон всецело к вашим услугам, мой король. Наши острые мечи и наши верные люди полностью готовы продолжить сражаться и умирать за вас. — Искренне надеюсь, что ваш дальний путь по небу был лёгок, Ваша Светлость, — произнёс лорд Карон (чьего точного имени Иккинг, к сожалению, так и не смог вспомнить), властелин Ночной Песни и глава дома Каронов. — Мой древний дом всегда к вашим услугам, мой король. Мы с незапамятных пор защищали эти опасные приграничные земли для вашей династии, а задолго до вашего прихода мы защищали их для королей Штормовых Земель. Мои мечи и мои люди готовы и дальше сражаться за вас, мой истинный король. — Здравствуйте, лорд Коннингтон, лорд Карон, — вежливо и с достоинством поздоровался Иккинг в ответ, быстрым взглядом оценивая ровные ряды вооруженных воинов, раскинувшихся у замковых стен, и высокие каменные башни, которые издавна славились тем, что умели «петь» на ветру. Иккинг, как человек любопытный, определённо хотел лично послушать эти знаменитые «песни» башен, хотя его прагматичный ум давно догадывался, что эти пугающие звуки, скорее всего, были вызваны лишь сильными сквозняками в особой архитектуре бойниц. — Я искренне благодарю вас обоих за все ваши недавние подвиги в битвах и за грамотное руководство нашими войсками, пока я не смог прибыть сюда лично. — Его юношеский голос звучал абсолютно спокойно, но очень твёрдо. — Но раз уж я наконец-то прибыл к вам, то нам пора немедленно приступить к делу. — Разумеется, Ваша Светлость, как прикажете, — низко поклонился лорд Коннингтон. Когда его рыжая голова снова поднялась, он с нескрываемой опаской и трепетом взглянул на замершего Беззубика. Дракон, словно почувствовав этот взгляд, издал очень низкий, вибрирующий рык и начал медленно, по-кошачьи обходить просторный внутренний двор, словно бдительный страж, проверяющий безопасность периметра. Его огромные глаза ярко сверкали хищным огнем, но сам зверь был на удивление спокоен: он прекрасно знал, что кровавый бой состоится уже очень скоро, но не прямо сейчас. Сейчас наступило время для сбора и концентрации сил. — Боги правые, как же он огромен, — потрясенно пробормотал лорд Карон. В самый первый раз он видел Беззубика лишь маленьким детенышем на пышном празднике в честь его чудесного рождения. — Я просто не могу поверить своим глазам, что эта милая, крошечная диковинка с крылышками, что так забавно танцевала с людьми и вытворяла цирковые трюки на потеху публике, как ученый шут, теперь стала таким чудовищно огромным монстром, способным одним ударом хвоста разнести весь мой замок. В последний раз лорд Карон имел несчастье видеть Беззубика в день коронации юного монарха. И, как и любой другой нормальный человек, впервые вблизи лицезревший всю невероятную боевую мощь взрослой Ночной Фурии, он тогда испугался до самой глубины души. В замке даже поговаривали, что после того памятного дня коронации суровый лорд начал гораздо чаще и усерднее посещать септу для молитв. Беззубик, услышав слова лорда, очень недовольно фыркнул. Горячий, обжигающий пар с шипением вышел из его широких ноздрей. Лорд Коннингтон от неожиданности даже немного пошатнулся назад, побледнев. Огромному дракону совершенно не нравилось, когда жалкие людишки называли его безмозглым чудовищем, и уж тем более — забавной ручной диковинкой. — Он вовсе не какая-то диковинка и уж тем более не чудовище, лорд Карон. Он — мой родной брат. И его зовут Беззубик, — холодно и жестко исправил оплошность лорда король, погладив зверя по шее. — Отныне и впредь обращайтесь к нему исключительно как «король Беззубик» или же «господин Беззубик». Это понятно? Лорд Коннингтон, по прозвищу Грифон, немного замешкался от такого странного приказа, но быстро взял себя в руки. — Будет исполнено в точности, как вы прикажете, Ваша Светлость. Вскоре король уже находился внутри огромного, прохладного Большого зала замка, стены которого были щедро украшены старыми, выцветшими от времени знаменами дома Карон. Сюда со всех сторон непрерывным потоком стекались влиятельные лорды, опытные командиры, спесивые послы и запыленные гонцы со всех концов южного фронта. Массивные, окованные железом дубовые двери зала практически не закрывались — внутрь всё прибывали и прибывали те амбициозные люди, кто крепко держал в своих руках обнаженный меч и реальную власть. Иккинг сосредоточенно стоял у большого, массивного овального стола, на котором была аккуратно развернута огромная, подробная карта всех Дорнских Марок. На этом куске старого пергамента были педантично отмечены все значимые холмы, глубокие ущелья, труднопроходимые горы, разбитые дороги, узкие горные перевалы, а также все известные вражеские укрытия и временные лагеря фанатиков, найденные королевскими разведчиками за последние несколько месяцев. Маленькие разноцветные флажки и крошечные деревянные фигурки солдат наглядно обозначали текущее расположение отрядов верных союзников и разрозненные вражеские формирования. Ближайшие к ним высокие скалы на карте были буквально усеяны тревожными красными метками — именно там, по донесениям, недавно были замечены крупные скопления вооруженных фанатиков. Лорд Карон стоял по правую руку от монарха, неестественно выпрямившись и всем своим видом выражая предельное, холодное внимание. Слева от короля, абсолютно молча, словно мрачная тень, находился лорд Тайвин Ланнистер — он только что прибыл в замок со своей армией, но уже был полностью в курсе всех ключевых деталей предстоящей военной кампании. Его тяжелый, расчетливый взгляд непрерывно скользил по развернутой карте, ни на секунду не отрываясь от отмеченных высот и глубоких, удобных для засады оврагов. Вокруг стола собрались и другие влиятельные лорды Семи Королевств. Среди всей этой массы закаленных в боях мужчин особенно ярко выделялся один — ещё совсем юный мальчишка с гордым, круглым лицом и вечно сверкающим, восторженным взглядом. Это был Мейс Тирелл, который теперь, после смерти отца, стал Верховным лордом огромного Простора, и которому было ровно столько же лет, сколько и самому юному королю. Он с невероятным, почти фанатичным жаром говорил, активно и размашисто жестикулируя пухлой рукой прямо над расстеленной картой: — Поверьте мне, их ряды стремительно редеют с каждым днем, Ваше Величество! Мои храбрые люди уже полностью очистили от них три стратегически важных холма, мы с боем заняли узкий перевал у Красного Рога и с позором выбили их остатки из старых укреплений у Песчаной Подковы. Они трусливо отступают! Они стремительно слабеют! Наша окончательная, великая победа уже совсем близко — вы лишь отдайте нам приказ, Ваше Величество, и мы радостно нанесём им последний, сокрушительный удар! Звонкий голос юного, неопытного лорда звучал с показным энтузиазмом и неуместным оптимизмом, но Иккинг не стал отвечать ему сразу. Он продолжал стоять, тяжело опираясь обеими руками на дубовый край стола, и молча, напряженно вглядывался в нарисованную карту. Его отросшие серебряные волосы свободно спадали вниз, закрывая лицо; он сплёл на висках несколько маленьких, аккуратных косичек — в точности так, как когда-то давно в прошлой жизни делала Астрид ему самому и их маленькому сыну. Его глаза цвета тёмно-индиго сейчас были невероятно задумчивы и по-стариковски тяжелы. Он молчал вовсе не потому, что категорически не верил в возможность победы или в гениальность предложенного плана Мейса. Дело было в другом. Этот юный, пухлый лорд хоть и учился военному ремеслу рядом с ним, но всё же был далеко не столь опытным и гениальным стратегом, каким сам себя наивно считал. Мейс Тирелл формально хоть и являлся Верховным лордом самого богатого Простора, но практически каждый его хитрый вассал регулярно писал подробные, тайные доклады напрямую королю, действуя за широкой спиной своего недалекого сюзерена. Иккинг из этих доносов прекрасно понимал только одно — многие старые лорды Простора отчаянно хотели сместить неопытного Мейса с поста Верховного лорда и занять его место. Но всё же среди них были и те честные люди, кто оставался ему искренне верен в силу старых клятв. И именно эти немногие верные лорды никогда не писали королю подлых докладов. Эта была «Игра престолов», которую Иккинг всей душой ненавидел. Он отчаянно хотел вернуться домой, на Олух, но прекрасно понимал, что обратного пути не существует. Юный король решил тщательно обдумать ситуацию, чтобы найти нестандартный путь к победе, так как прекрасно осознавал цену поспешности и сырых планов. Если их противник — Гриммель, этот опытный охотник на драконов — теперь действительно является высокопоставленным магистром Лиса, обладающим огромными деньгами, армией фанатиков и глубокими познаниями в истреблении драконов, то он становится опаснейшим врагом из всех, кого Иккинг когда-либо встречал. Опасаясь за жизни своих драконов, Иккинг немедленно приказал мейстеру Эймону, находившемуся в Королевской Гавани, максимально укрепить берега Драконьего Камня и увеличить охрану острова в пять раз. Он отдал строгие приказы перевести половину королевского флота для защиты этого стратегического пункта. Мысленно юноша день и ночь молился за сохранность своего племени драконов. Беззубик, тонко чувствуя тревогу своего всадника, тоже был на взводе и готов был лично уничтожить Гриммеля, стоявшего за всеми этими преступлениями. Вскоре гонцы, присланные принцем Дораном Мартеллом, закончили свой доклад. Оказалось, что фанатики, отрезанные от основных путей снабжения, начали прятаться в труднодоступных ущельях и заброшенных горных крепостях. Однако в некоторых местах их численность была неожиданно велика, словно кто-то предусмотрительно перебросил туда крупные подкрепления заранее. Эта деталь крайне беспокоила короля, так как указывала на наличие у врага четкой стратегии. Иккинг выпрямился, медленно обводя взглядом присутствующих в зале лордов. Все ждали его решающего слова, даже Тайвин Ланнистер слушал его молча, но с заметным интересом. Однако внезапно тишину решил нарушить молодой Мейс Тирелл. — Их там совсем немного, — уверенно заявил он, указывая рукой на центральную часть карты, где пересекались три дороги, ведущие к старой дорнийской крепости. — Вот место, где мы нанесём наш главный удар. Но не прямо сейчас, а чуть позже. Мы заставим их поверить, что наши силы иссякают, и якобы начнем отступление. А когда они выйдут из укрытий, мы мгновенно сомкнём кольцо окружения. Иккинг внимательно взглянул на Мейса, оценивая его дерзкий план. Вероятно, эта стратегия сработала бы, если бы они воевали по старинке, как раньше, но предложенный путь был крайне опасен и не гарантировал успеха. Горы в том районе были практически непроходимы, и войска могли погибнуть в ловушке, которую Гриммель наверняка там устроил. В глазах Мейса читалось нетерпение: он жаждал славы и битвы, но всё же уважал силу короля и смиренно ждал его окончательного вердикта. — Если мы максимально быстро подготовим наше войско и бросим его в горы, то сумеем разбить их, — добавил Тирелл. В зале повисла напряженная тишина, вызванная явными сомнениями лордов в плане юного главы Простора. Конечно, нашлись и те, кто был открыто недоволен тем, что тринадцатилетний мальчишка диктует условия взрослым военачальникам. Лорды начали перебивать друг друга, спорить, жестикулировать и указывать на карту, предлагая самые разные решения: от лобовой атаки до длительной осады голодом. Кто-то из септонов призывал к мирным переговорам, хотя никто всерьез не верил в возможность договориться с безумными фанатиками, а Иккинг и подавно считал, что эти люди уже безнадежно лишены разума. Иккинг стоял молча, погрузившись в собственные раздумья, не вмешиваясь в шумный спор лордов. Его взгляд вновь упал на карту, где он внимательно изучал линии гор, глубокие перевалы и естественные проходы между скал. Фанатики прятались в узких расщелинах, откуда их было крайне сложно выбить обычным натиском пехоты, понимая, что в небе дракон не может парить вечно. И внезапно, словно удар молнии, в памяти всплыло давнее, странное обещание безумного короля Эйриса, которое тот когда-то с восторгом давал перед картой. «Я вырою великий канал, мой мальчик! Огромный канал, который простирается через все Семь Королевств и прославит моё имя на века!» — мечтал тогда Эйрис, хотя, как обычно, забывал свои обещания уже через неделю. Иккинг снова посмотрел на карту, оценивая узкие, но проходимые каменные пути между горами. Что, если прорыть траншеи и соединить их с ближайшими горными реками? Если наполнить эти каналы водой, то можно искусственно затопить все проходы и вражеские укрытия. Потоки воды захлестнут укрепления, а затем последуют сокрушительные атаки Беззубика с небес, которые приведут к обвалам скал. Те, кто не сгорит в пламени дракона, утонут в бурных потоках, а выжившие окажутся в смертельной западне, где их легко добьют мечами. Он резко выпрямился, его лицо просветлело, а глаза решительно сверкнули. — Тишина! — громко и четко скомандовал король, заставив всех замолчать. — Я нашел решение. Мы не будем брать эти горы штурмом, мы просто изменим саму землю вокруг них. Иккинг взял со стола нож и начал аккуратно прорезать на пергаменте глубокие борозды вдоль горных ущелий, прокладывая путь от позиций фанатиков к ближайшим рекам Простора. — Мы начнем копать глубокие каналы и траншеи через все проходы, — пояснил он, указывая на новые красные линии на карте. — Когда враг окажется в ловушке, мы откроем шлюзы, и вода зальет все долины, а Беззубик атакует с воздуха, не оставив им ни единого шанса на побег. В зале повисла тяжелая пауза, сменившаяся шёпотом удивления. Даже Тайвин, стоявший с неизменно холодным лицом, едва заметно приподнял бровь от инженерной дерзости плана. — Это… попросту невообразимо, — пробормотал он. — Это грандиозный инженерный кошмар, требующий тысячи землекопов и титанических усилий, мой король. — И все нужные люди у нас уже есть, — твердо ответил Иккинг, обводя взглядом лордов. — Вы жаждете победы — так я дам вам её, но решение приму по-своему. Замените мечи на лопаты, — громко скомандовал король, — пусть каждый солдат копает землю в указанных мною местах. Лорды молчали, переглядываясь с явным недоверием, но вскоре вперед шагнул лорд Стеффон Баратеон, чей взгляд горел решимостью. — Мой меч всегда к вашим услугам, Ваша Светлость, но если вы просите меня взять в руки лопату — я готов сделать и это. Это безумный, но невероятно дерзкий план, и я с вами! Последовал громкий смех Баратеона, который перерос в одобрительный гул во всем зале. Он обернулся к своим воинам и зычно скомандовал, словно призывая шторм: — Все штормовые люди, за лопаты! Наш король хочет перекопать эти проклятые горы, и мы выполним его волю, даже если нам придется склонить сами скалы перед его величеством! Зал мгновенно наполнился шумом и движением. Поклоны, одобрительные выкрики и стремительные перемещения лордов сменили недавнее напряженное молчание. Один за другим военачальники — из Простора, Королевских Земель и даже угрюмые командиры Запада — начали отдавать срочные приказы своим офицерам. Солдаты, еще недавно настраивавшиеся на кровопролитную лобовую атаку, получили совершенно иную задачу. Теперь им предстояло рыть глубокие траншеи, расчищать русла от камней и заниматься строительством масштабных каналов, которые в будущем принесут огромную пользу всему региону. Иккинг жестом подозвал к себе посланников из Дорна, которые с интересом наблюдали за происходящим. На развернутой карте он четко указал, где именно следует разбивать лагеря — на возвышенностях, вблизи ключевых поворотов будущих каналов и рядом с местами для установки шлюзов. — Ваши люди лучше всех знают этот суровый край, — негромко говорил он, передавая дорнийцам дубликат карты с нанесенными отметками. — Используйте это знание в полной мере. Передайте принцу Мартеллу, чтобы Дорн начал возводить такие же каналы со своей стороны, чтобы мы могли соединить наши усилия и перекрыть все пути отхода врагу. — Мы всё исполним в точности, Ваша Светлость, — коротко поклонился дорнийский командир, с уважением принимая поручение. Король отошёл к высокой каменной арке и остановился, наблюдая за тем, как лорды спешно расходятся, разнося его волю по всему лагерю. В его глазах этот план казался не просто эффективным, а по-настоящему верным. Конечно, возведение такой сложной сети гидротехнических сооружений потребует немало времени и сил, однако при должном усердии и правильной организации труда работа могла быть завершена в приемлемые сроки. Иккинг твердо верил, что это единственный способ раз и навсегда положить конец затянувшейся войне на материке, сохранив при этом тысячи жизней своих солдат. Эта дерзкая идея с системой каналов позволяла убить двух зайцев одним выстрелом. Первый и самый важный — это стратегическая ловушка для фанатиков, укрывающихся в горах, из которой им не будет выхода. Второй, не менее значимый для будущего процветания края — это решение вековой проблемы засушливости земель Дорна. Направив горные реки по искусственным руслам, король не только уничтожал угрозу, но и превращал безжизненные пустоши в цветущие поля, принося в эти земли долгожданное изобилие и мир. Небо над Иккингом наливалось золотом, медленно умирая в огне заката. Склоны гор и холмов отбрасывали длинные, глубокие тени, отчего крепостные башни в этом свете казались мягче, почти приветливыми. Тепло уходящего солнца коснулось камня и ветра, принося с собой минутное затишье. Пейзаж вокруг был по-своему прекрасен, напоминая о тех временах, когда не нужно было думать о войне. — До чего же этот мир прекрасен, — тихо прошептал Иккинг. Король стоял на краю крепостной стены, глядя на горизонт, где уже проступали очертания рабочих лагерей — там копали, строили и размечали линии будущих каналов. Где-то в отдалении слышался рокочущий рёв дракона: Беззубик неспешно облетал периметр, неся на своих крыльях покой и уверенность. Король закрыл глаза, глубоко вдыхая прохладный воздух, впитывая одну из немногих минут тишины за последние месяцы. Внезапно раздалось знакомое прикосновение. Кто-то с дружеской силой обнял его за плечи, и следом прозвучал молодой, звонкий голос: — Ха! А вот и ты! Мы наконец-то встретились! Как дела, Рейгар? Иккинг обернулся с удивлением и тут же невольно рассмеялся, узнав высокого, крепкого юношу в зелёно-золотой тунике с вышивкой в виде роз. Это был Мейс Тирелл, наследник Простора и его давний друг. — Мейс, — с лёгкой улыбкой отозвался король, — ты, как всегда, появляешься неожиданно. — А ты, как всегда, выглядишь так, будто тащишь на плечах весь Вестерос, — ответил Тирелл. Иккинг лишь закатил глаза, признавая правоту друга. Мейс отступил на шаг, но его лицо продолжало светиться радостью встречи. Взгляд юноши упал на железную ногу короля, и его улыбка заметно потускнела. — Ты... твоя нога... — растерянно пробормотал он. — Потерял в битве, — просто ответил Иккинг, даже не опуская глаз. — Пытался сдержать фанатиков в горах Западных земель, но один из них сделал удачный выстрел. Беззубик успел спасти меня, но было уже поздно. Я считаю это приемлемой ценой за победу. Мейс нахмурился, и его лицо стало непривычно серьёзным. — Ты ведь всего на год старше меня, — тихо произнёс он. — А уже потерял ногу в славной битве, о которой певцы будут слагать песни. Ты невероятно храбр, Рейгар. Я бы предпочёл быть рядом с тобой в бою, чем прозябать здесь среди своих вассалов. Иккинг слегка усмехнулся и похлопал друга по плечу. — Моя нога — это не потеря, а просто увечье, и война никогда не была игрой, Мейс. — Тебе удобно ходить с такой конструкцией? У тебя ничего не болит? — с беспокойством спросил Тирелл. — Мне позвать моего мейстера? — Нет, спасибо, я уже привык к ней, — ответил Иккинг. — И, если честно, с одной ногой мне даже удобнее — особенно в лесу, ведь капканы мне теперь не страшны. Мейс рассмеялся, хотя в его глазах всё ещё читалась тень вины. — Ты всё такой же шутник, как и моя мама. Я искренне рад, что ты жив, ведь я бы не вынес, если бы потерял тебя. — И я рад видеть тебя, Мейс, — мягко ответил король. — Особенно в такие тихие вечера. Они стояли на фоне гаснущего заката — два юноши, два лорда, два друга. Один — с железным протезом и сердцем, пылающим огнём, и второй — с душой, жаждущей участия в великом деле. В небе Беззубик описывал широкие круги, наблюдая за ними. Дракон знал — король не один, и это значило очень многое. Солнце скрылось за горными хребтами, окрасив небо в кроваво-золотые тона. Тишину над Ночной Песнью разорвал громкий, исполненный искренней радости голос: — Рейгар! Иккинг едва успел повернуться, как в него с разбега врезался юноша. Это был Джон Коннингтон, сын лорда Армонда: рыжевато-каштановые волосы, румяное лицо и глаза, в которых горел живой огонь. Джон был немного выше ростом и на пару лет старше короля. Он обнял Иккинга с такой силой, будто пытался убедиться, что перед ним не призрак, а живой человек. Юноша не разжимал объятий так долго, что королю пришлось похлопать его по спине и рассмеяться. — Дышать… мне нужно дышать, Джон, — со смехом проговорил Иккинг. Джон отступил, но продолжал крепко держать друга за плечи, внимательно изучая его лицо. — Прости, — выдохнул он, всё ещё не веря своим глазам. — Когда пришли вести, что ты упал с горы, что тебя больше нет… Ты даже не представляешь, как я рад видеть тебя живым. Взгляд Джона опустился вниз и замер на железном протезе. Механизм ярко блеснул в лучах заходящего солнца, обнажая резкую границу между живым телом и холодной сталью. Коннингтон побледнел, и его лицо мгновенно стало маской ужаса. — Чёрт возьми… — тихо выдохнул он. — Как… как ты её потерял? Иккинг ответил без тени пафоса или горечи. Он коротко рассказал о ночной вылазке, о фанатичном стрелке и о том, как Беззубик успел поймать его в воздухе, но было уже поздно. Король говорил совершенно спокойно, словно пересказывал простую историю о погоде. Джон, напротив, сжал кулаки, и на его лице проступили напряженные тени. — Они… эти твари… — прошипел он сквозь зубы. — Я клянусь перед Старыми и Новыми богами, клянусь мечом и честью Коннингтонов, что вырежу до последнего фанатика, причастного к этому. Никто не имеет права трогать тебя, Рейгар, никто. Ты — наш серебряный король. Иккинг опустил взгляд, но в его глазах не было стыда, только усталость и смирение. — Это была война, Джон. Я знал, на что иду. Я сам организовал ту вылазку, и это был мой личный выбор. — А где была твоя Королевская Гвардия? — возмущенно воскликнул Джон, озираясь по сторонам, будто готов был немедленно идти искать виновных. — Где были твои рыцари, которые клялись защищать тебя ценой собственной жизни? Иккинг ответил твёрдо, но без тени раздражения: — Они были там, где я приказал им находиться. Я сам оторвался от них, и это была моя личная ошибка. Главное, что я жив. Джон замолчал, с трудом переводя дыхание. Его пальцы нервно сжимались, пока он наконец не опустил голову. — Прости, — выдохнул он. — Я просто боялся потерять тебя. — Я и не собирался уходить, — улыбнулся Иккинг. — У меня слишком много дел, мечтаний и друзей, чтобы позволить себе так просто умереть. Над ними, рассекая воздух с невероятной грацией, парил Беззубик. Он был черной тенью на фоне заката, силуэтом, способным затмить половину неба. Дракон скользил по потокам воздуха, нырял между порывами ветра и разворачивался с хищной ловкостью. Казалось, он был неразделим с самим ветром. — Великие боги… — прошептал один из стражников у входа в башню. — Я никогда не видел дракона. В историях и на гобеленах они выглядят иначе, но это… это нечто иное. Иккинг с теплотой посмотрел на небесную тень: — Да, он прекрасен. И, поверь, он прекрасно об этом знает. Беззубик пронёсся низко над башней, и порыв ветра встряхнул плащи людей. Дозорный инстинктивно прижался к стене, но Джон лишь громко рассмеялся, радуясь встрече. — Он вырос, — заметил Коннингтон, качая головой. — Я помню его маленьким и забавным, когда он едва мог удержать одного человека. А теперь это целая живая крепость с крыльями. — Он действительно быстро растёт, — подтвердил Иккинг, не сводя глаз с темного неба. — И становится сильнее день за днём. Он настоящий Великий Дракон. Истинный Король Драконов. — Как и его бесстрашный всадник, — добавил Мейс с лукавым, дружеским взглядом. — Вы с ним… оба драконы по своей сути. В лагере люди всерьез говорят, что ты — это Первый Дракон, появившийся за последние столетия. Иккинг ответил далеко не сразу. Он задумчиво посмотрел вверх, туда, где настоящий дракон широкими кругами патрулировал воздушное пространство, словно преданно охраняя башню и своего короля. — Я так совершенно не думаю, — тихо сказал он. — У меня нет ни чешуйчатых крыльев, ни огнестойкой валирийской кожи, и я не умею извергать огонь, чтобы по праву называться драконом. — Нет, у тебя всё это есть! — горячо возразил Джон Коннингтон. — Да, так и есть! — охотно согласился Мейс, кивая головой. — Я и ещё тысяча людей в лагере своими собственными глазами видели, как ты ловко летал на тех удивительных механических крыльях, что растут у тебя за спиной. А ещё мы все видели твой пылающий огненный меч! — Да-да, мы точно видели! — поддакнул Мейс, а затем вдруг озадаченно призадумался, нахмурив лоб. — Погоди-ка… Огненный меч? Что это ещё за меч такой? Я, кажется, что-то пропустил? Иккинг весело ухмыльнулся, отстегнул крепление и достал Инферно из-за своего пояса. — Вот этот самый меч, — сказал он. Большим пальцем юноша привычно нажал на скрытый механизм: лезвие с лязгом выскочило из рукояти, и в ту же секунду клинок ярко всполохнул рычащим, жарким огнём. — Ахренеть! — во всё горло крикнул Мейс, который ранее никогда не видел это чудесное оружие в действии. Молодой лорд Простора просто не мог поверить собственным глазам в то, что сейчас видел. Брызгая слюной от дикого восторга, он без умолку твердил, что его друг — это стопроцентный, настоящий дракон в человечьем обличье. Иккинг только со смехом отмахивался от этих похвал и терпеливо объяснял друзьям всё устройство: как именно он на самом деле парит по воздуху с помощью планера, по какому принципу работает его механизм меча и как он вообще соорудил всё это из обычных материалов. Именно в этот момент, когда разговор между тремя друзьями становился по-настоящему неспешным, уютным и домашним, на винтовой каменной лестнице раздались гулкие шаги. Они были быстрыми, но немного тяжёлыми — так звучат ноги человека, преодолевшего за один день не один десяток суровых поручений. — Так вы все тут, — донёсся до них знакомый голос, в котором явно слышались нотки сильной усталости, но и неподдельной радости от встречи. — А я уж было подумал, что мне сегодня не достанется ни единого слова с вами. На вершину открытой башни вышел юноша, облаченный в лёгкую, запыленную дорожную кольчугу. На его потертом поясе висел простой солдатский меч, а лицо было смертельно усталым, густо покрытым дорожной пылью и блестящим потом. Это был Артур Дейн — личный оруженосец сира Лювина Мартелла. Он радостно шагнул вперёд и с широкой улыбкой крепко по-мужски обнял сначала короля, а затем — Джона и Мейса. В этот момент Иккинг внезапно подметил про себя одну важную вещь: у него в жизни никогда не было настолько близких друзей среди мальчишек его возраста, с которыми он мог бы просто и беззаботно провести весь свой день, как любой другой нормальный парнишка. Именно здесь, в этом суровом мире, он наконец-то нашёл таких настоящих друзей. Конечно, Сморкала, Рыбьеног, Задирака и Забияка из его прошлой жизни тоже были его верными друзьями, но всё же их отношения явно не дотягивали до такого уровня братства. Астрид была его истинной любовью, самым доверенным лицом, его девушкой, а потом — любимой женой и матерью их общих детей. Беззубик всегда был и навсегда останется его родственной душой, его кровным братом. Мейс и Джон стали ему очень близкими друзьями и надежными товарищами в кровавых битвах. А вот Артур Дейн стал для него самым лучшим другом среди всех людей. — Я очень рад видеть тебя, Артур, — искренне сказал Иккинг, отступив на шаг и оглядывая друга. — Ты, похоже, провёл весь сегодняшний день в седле, не слезая? — Если бы только в седле, — с горькой усмешкой фыркнул Артур, устало потирая затекшую шею. — Я сегодня был и в седле, и в дорожной пыли, и в душных казармах, и на конюшне у лошадей, и, кажется, даже помогал на походной кухне. Сир Лювин Мартелл — бесспорно, человек великой чести, но, Семеро меня побери, поручений у него каждый день столько, будто я не его личный оруженосец, а целых десять бесплатных слуг в одном лице! Мейс звонко и весело рассмеялся, хлопая друга по плечу: — Добро пожаловать в жестокую реальность всех будущих рыцарей, друг мой! Ты же сам так сильно мечтаешь им стать, не так ли? — Да, мечтаю, — предельно серьёзно кивнул Артур, глядя прямо перед собой. — И если долгий путь к этому светлому званию лежит через непролазную грязь, соленый пот и три десятка сломанных, затупленных тренировочных мечей — что ж, я с гордостью пройду его до самого конца. Иккинг посмотрел на него с глубоким уважением и лёгким, согревающим теплом в душе. — А каково это вообще — быть чьим-то оруженосцем? — с неподдельным интересом спросил он. — Я имею в виду, каково это по-настоящему, без прикрас? Сам Иккинг тоже очень хотел стать настоящим, посвященным рыцарем. Но, по-видимому, эти планы стоило отложить до лучших времен. Сир Барристан Селми недавно предложил официально сделать его рыцарем в день его двенадцатых именин. Но юный король вежливо, но твердо отказался, сказав, что он ещё не совершил ничего по-настоящему великого, чтобы заслужить такой высокий титул. В ответ на это сир Барристан лишь мудро улыбнулся и сказал: — Вы уже сделали для людей гораздо больше, чем сами можете себе представить, мой принц. Настала пора вам наконец-то это понять и принять. Артур устало опёрся спиной о холодный камень парапета, глубоко, с облегчением вздохнул и на мгновение крепко задумался над ответом. — Это чертовски тяжело, Рейгар. Это постоянная, ноющая боль в плечах от ношения тяжелых доспехов; это стертые в кровь и резаные ладони от грубых канатов; это изнурительные сто часов монотонных упражнений только ради того, чтобы отработать один правильный, смертоносный удар. Это тяжелое умение молчать и слушать, когда тебе больше всего на свете хочется спорить с наставником. Но… — он улыбнулся чуть криво, но искренне, — я постепенно привыкаю к этому. И я постоянно учусь. И учусь я не только слепому владению мечом, но и чему-то гораздо большему. — Безграничному терпению? — с понимающей усмешкой предположил Джон. — И этому тоже, конечно. Но самое главное, чему я учусь — это личной ответственности, — предельно серьёзно добавил Артур. — Видеть каждый день, как сир Лювин достойно ведёт себя перед лицом врагов, перед простыми солдатами, перед знатными женщинами и перед старыми, убеленными сединами воинами — это всё равно как смотреть на саму чистую суть рыцарства. Я всем сердцем хочу быть достойным этого звания. Я хочу быть готовым, когда наконец вырасту и получу заветный титул рыцаря, а потом… потом и легендарный титул Меч Зари. Иккинг лишь молча кивнул в ответ. Он абсолютно точно знал, что Артур Дейн обязательно будет достоин и титула рыцаря, и их фамильного, легендарного меча «Рассвет». Уже сейчас — его горящие глаза говорили всё за него. В них светилась не пустая гордость, не алчные амбиции, а невероятная твёрдость и внутренняя, несгибаемая сила. Такая сила бывает только у тех людей, кто со временем становится живой легендой не потому, что отчаянно жаждал громкой славы, а потому что всегда оставался кристально верен самому себе и своему священному долгу. Иккинг уже далеко не в первый раз замечал про себя, что характером Артур и Астрид очень, поразительно схожи друг с другом. И вот теперь, под раскинувшимся звездным небом, их на башне стало четверо. Четверо верных друзей. Четверо молодых людей, которые просто общаются по душам, глядя на бескрайнее ночное небо. Тёмная ночь окончательно опустилась на землю — очень тёплая и полная ярких звёзд. Старая башня Ночной Песни, веками хранящая древние, кровавые истории, на этот раз стала немым свидетелем очень редкого вечера — вечера, в котором не было места обсуждению битв и отдаче военных приказов, а был лишь простой, искренний человеческий разговор. Четверо юношей — прославленный Дикий Дракон, наследный Лорд-Роза, молодой Гриффон и будущий легендарный Меч Зари — уютно сидели прямо на холодных каменных плитах у парапета, глядя в бездонное небо и смело мечтая о будущем. Беззубик бесшумно парил высоко над ними, своей черной чешуей почти идеально сливаясь с ночным небом, а голоса друзей внизу были удивительно спокойны и искренни — так бывает только между самыми близкими товарищами. — Слушайте, а что вы все будете делать, когда всё это наконец закончится? — вдруг с любопытством спросил Мейс, беззаботно покачивая ногой и бросая вопросительный взгляд на Иккинга. — Я имею в виду, когда мы перебьем всех фанатиков. Когда весь этот мир снова станет... просто мирным миром. На мгновение все четверо глубоко задумались и замолчали. Вопрос казался очень простым, но на деле он был удивительно личным и сложным. — Лично я… — очень медленно начал Иккинг, задумчиво глядя в звездное небо, — я больше всего на свете хочу своими глазами увидеть руины Старой Валирии. Остальные трое юношей мгновенно и резко повернули к нему головы, словно по команде. Мейс буквально застыл с открытым от удивления ртом, Артур непонимающе приподнял густые брови, а Джон сразу же мрачно нахмурился. — Ты что, совсем с ума сошёл? — первым бурно отреагировал Джон. — Это же самая проклятая земля в известном мире! Огромные каменные драконы, навечно застывшие в адском огне; кипящие волны, что по ночам шепчут голосами мёртвых; ядовитые испарения... там столько всего неизведанного и смертельно опасного! Практически никто не возвращается оттуда живым. — Да, это чистая правда! — горячо добавил Мейс, активно жестикулируя. — Однажды один из бывалых моряков, что прибыл к нам на Драконий Камень, с ужасом рассказывал, что один торговый корабль по глупости простоял у побережья Валирии всего три дня, и вся его команда полностью ослепла. А потом эти слепцы один за другим радостно прыгали за борт в кипящую воду, будто их оттуда что-то настойчиво звало… — Вы слишком преувеличиваете старые байки, — снисходительно усмехнулся Иккинг, но всё же примирительно поднял обе руки ладонями вперед. — Ладно-ладно, друзья, не злите меня своей чрезмерной заботой. Я просто… я очень хочу увидеть свою прародину и найти там ответы на свои многочисленные вопросы. А ещё я хочу попытаться найти... найти там ещё живые драконьи яйца. Знаете, недавно мне снился сам Балерион Чёрный Ужас, и он четко сказал мне, что в глубоких пещерах Валирии всё ещё спрятано очень много яиц. Я хочу найти их все и вернуть в наш мир целое поколение драконов. — Но ведь ты и так уже их вернул в этот мир, — резонно возразил Артур. — Целых четырнадцать живых драконов. Тебе что, этого количества мало для счастья? К тому же, если повезет, они скоро сами начнут размножаться естественным путем. Кто знает, может быть, прямо сейчас в пещерах на Драконьем Камне уже есть свежие, отложенные самками яйца. — Пойми, Артур, были славные времена, когда в нашем мире жили не четырнадцать, а несколько сотен прекрасных драконов. А я.... я недавно видел... видел сон, где на ясном небе одновременно летало больше тысячи драконов, и все они были такими удивительно разными! Я всем своим сердцем хочу, чтобы этот сон однажды стал вещим. — Ты абсолютный безумец, Рейгар, — предельно честно, с улыбкой ответил Артур. — А вдобавок к этому — ты непризнанный гений, жуткий растяпа и ещё невероятно упрямый баран. Иккинг весело ухмыльнулся этой точной характеристике. — Ну, по крайней мере, ты указал на все мои главные достоинства, Артур. После этих слов все четверо громко и дружно засмеялись. Их молодой смех был очень живым, радостным и лёгким — он звучал как само чистое дыхание долгожданной свободы. — А вот я твердо хочу стать прославленным рыцарем Королевской Гвардии, — наконец подал голос Артур, счастливо улыбаясь своим мыслям. — Носить белоснежный плащ. Тяжелые чёрные доспехи. И с гордостью стоять на страже при королевском дворе день и ночь. Хотя, зная нашего правителя, скорее всего, мне придется стоять не столько при дворе, сколько с мечом прямо у кровати короля, — он глянул на Иккинга с откровенным лукавством, — чтобы он ночью, не дай боги, снова не сбежал в какую-нибудь очередную "тайную, гениальную операцию" и не вернулся оттуда уже без руки или второй ноги. Общий смех на башне стал ещё громче и заразительнее. И на этот раз даже Иккинг не смог сдержаться и присоединился к друзьям, разразившись искренним, по-детски звонким и счастливым смехом, который эхом разнесся над спящим замком. Иккинг отсмеялся, качая головой, и с легкой, дружеской иронией посмотрел на своего верного товарища. — Ты и так уже практически круглосуточно охраняешь моё и без того хрупкое терпение, Артур, — с теплой улыбкой произнёс король, расслабленно откидываясь спиной на холодный камень парапета. — Что же касается твоего заветного белого плаща, то это лишь вопрос времени, причём самого ближайшего. Я совершенно не сомневаюсь, что в будущем ты станешь одним из величайших рыцарей, которых когда-либо видели Семь Королевств. Главное, чтобы к тому счастливому моменту мы все остались живы и в здравом уме. Немного помолчав, пока смех окончательно утих, Мейс Тирелл неловко переступил с ноги на ногу и заговорил, слегка понизив свой обычно звонкий голос. — Моя матушка спит и видит, чтобы я поскорее женился и обзавелся законными наследниками, — с тяжелым вздохом признался молодой лорд Простора, смущенно глядя куда-то вдаль. — Она уже даже подобрала мне весьма знатную невесту: это леди Алерия из могущественного дома Хайтауэров. Если быть до конца честным, эта девушка действительно очень красива, статна и прекрасно воспитана. И, кстати говоря, у неё точно такие же необычные волосы, как и у тебя, Рейгар. Они серебряные, невероятно гладкие и сияющие, почти как начищенное зеркало. Юный монарх удивленно приподнял бровь, и на его лице мгновенно отразился притворный, нарочито преувеличенный ужас. — Погоди-ка, Мейс, ты сейчас на полном серьёзе хочешь нам сказать, что согласился жениться на этой бедной девушке только потому, что она внешне похожа на меня? — сдерживая рвущийся наружу смех, поинтересовался Иккинг. — Боги милосердные, я, конечно, давно догадывался о твоей безграничной преданности короне, но никак не думал, что она простирается настолько далеко! Искренне надеюсь, ты не заставишь свою будущую жену носить тяжелые мужские доспехи и летать на драконе? Артур и Джон тут же громко прыснули со смеху, живо представив себе эту нелепую семейную картину в Хайгардене. Услышав это, пухлый Мейс мгновенно густо покраснел, став цветом удивительно похожим на переспелый дорнийский гранат. — Нет же, клянусь Седьмым Пеклом, я вовсе не это имел в виду! — торопливо замахал руками юноша, отчаянно пытаясь оправдаться перед гогочущими друзьями. — Я просто хотел сказать… ну, в общем, это лишь очень забавное совпадение, не более того! А так она очень милая, добрая и поразительно умная девушка, с которой мне всегда есть о чем поговорить. К тому же моя строгая матушка твердо уверена, что политический союз с Хайтауэрами обеспечит Простору надежное и безбедное будущее. И, знаете, поразмыслив над этим, я начинаю думать, что она в кои-то веки абсолютно права. Когда общее веселье на башне немного улеглось, Иккинг перевел свой задумчивый взгляд на Джона Коннингтона, который всё это время оставался непривычно тихим и отстраненным. — А что насчет тебя, мой верный Гриффон? — предельно мягко обратился к нему король, внимательно изучая напряженный профиль друга в ночном полумраке. — Что ты сам планируешь делать со своей жизнью после того, как эта проклятая война окончательно и бесповоротно завершится? Вернешься в своё родовое гнездо, чтобы управлять землями, или же останешься при столичном дворе? Или, быть может, отправишься искать новые, славные подвиги в дальних, неизведанных краях? Джон неопределенно пожал своими широкими плечами, словно этот простой вопрос застал его врасплох и сбил с толку. Он тяжело откинулся на нагретый за минувший день камень парапета и долго, не моргая, смотрел в темное небо, будто отчаянно ища готовый ответ среди россыпи далеких холодных звёзд. — По правде говоря, я совершенно не знаю, — наконец с едва уловимой горечью в голосе произнёс он, нарушив затянувшуюся паузу. — Я вообще никогда в своей жизни всерьез не задумывался о том, что именно будет означать это самое «после». Для меня с самого раннего детства существовал только прямой путь меча, священная защита чести родного дома и непрерывная война с врагами государства. А теперь, когда всё это кровавое безумие рано или поздно закончится, мне кажется, я просто хочу понять, кто я вообще такой без окровавленного меча в руке. Может быть, со временем ты сам сможешь подсказать мне этот ответ, Рейгар. Иккинг понимающе и медленно кивнул, прекрасно осознавая ту тяжелую внутреннюю пустоту и растерянность, о которой сейчас говорил молодой лорд. — Когда всё это испытание наконец-то закончится и наступит настоящий, прочный мир, мы обязательно вместе найдём свое законное место под солнцем и поймем, кем нам суждено быть, — тихо, но с глубокой, непоколебимой уверенностью произнёс король. — Мы все четверо с честью пройдем через этот тернистый путь и заново найдем себя в совершенно новой, мирной жизни. Главное заключается в том, что мы будем крепко держаться вместе, помогая друг другу справиться с неизбежными призраками прошлого. И я клянусь своей короной, что никогда не оставлю никого из вас наедине с вашими внутренними демонами. И в эту долгую, прохладную ночь, под мерный шёпот солоноватого морского ветра и далекий шум мощных драконьих крыльев, они действительно были просто очень близкими друзьями. В эти драгоценные, украденные у войны часы на вершине старой башни не было ни могущественных наследников великих домов, ни обремененных огромной властью королей, ни амбициозных юных оруженосцев. Здесь сидели лишь четверо измученных постоянными сражениями мальчишек, у которых была крепкая, нерушимая дружба и одна общая, удивительно светлая мечта. Это была наивная, но спасительная мечта о том долгожданном дне, когда окончательно развеется удушливый дым пожарищ и они смогут строить свою собственную, счастливую судьбу на пепелище старого мира. Они искренне верили, что после горьких потерь обязательно наступит новая, великая эпоха. Прошло несколько дней с того памятного вечера, когда четверо друзей беспечно стояли на старой башне и мечтали под звездами о мирном будущем. Но теперь всё изменилось: вместо тихих звезд над их головами висела густая пыль, воздух был наполнен криками командиров, а землю ежесекундно оглушал лязг тысяч вонзающихся в нее лопат и кирок. Широкие долины и горные перевалы непрерывно гудели от кипящей работы. Десятки тысяч солдат, суровых наемников, опытных землекопов и простых, согнанных со всей округи крестьян трудились плечом к плечу. Они упорно превращали эту сухую, бесплодную землю в будущий путь для большой воды, которая должна была принести неминуемую гибель укрывшимся фанатикам. Для этих людей это была не просто тяжелая, грязная работа — это была непреклонная воля их короля, принятая всеми как священный долг. И что больше всего поражало солдат — рядом с каждым из них, в такой же грязи и пыли, копал сам монарх. Иккинг стоял на дне глубокой траншеи в самой простой, грубой тунике и рабочих кожаных перчатках, крепко сжимая в мозолистых руках лопату. Его длинные серебряные волосы были практично стянуты на затылке обрывком кожаной ленты, всё худощавое тело было обильно покрыто липким потом, а одежда насквозь пропиталась серой пылью и въевшейся глиной. Его друзья — Артур, Мейс и Джон — так же усердно работали совсем рядом. Они орудовали лопатами и тяжелыми кирками, тяжело и в унисон выдыхая, поднимая из траншеи неподъемные пласты земли и таская полные ведра с камнями. Четверо рыцарей Королевской Гвардии стояли неподалеку на краю рва; обливаясь потом в своих доспехах под палящим солнцем, они бдительно охраняли работающего короля, как и десять тысяч вооруженных солдат, стоявших в оцеплении вокруг стройки. — Клянусь Седьмым Пеклом, никогда в жизни не думал, что однажды стану простым землекопом, — тяжело выдохнул Джон Коннингтон, утирая мокрый лоб грязным рукавом и с силой бросая очередной ком вырытой земли на растущую кучу. — В детстве я представлял себе славные битвы, блестящие рыцарские турниры, громкую славу и богатую жизнь при королевском дворе. Но никак не эти кровавые мозоли на руках, тяжелую лопату и бесконечную, грязную работу в канаве. — Что ж, добро пожаловать в мою личную команду, Джон. Здесь всегда много тяжелой работы, а потом — ещё больше работы, — весело усмехнулся Иккинг, не прекращая копать. — Признаться, я тоже поначалу наивно думал, что мы будем просто важно стоять на холме и наблюдать за процессом, — пыхтя, высказался раскрасневшийся Мейс Тирелл. — А не сами копать эту проклятую каменистую землю! Но мы именно тут. И мы, лорды, копаем! — Мейс, мы и так прекрасно наблюдаем за строительством, — резонно заметил Иккинг, с усилием выкорчевывая лопатой крупный валун. — Просто ракурс для наблюдения у нас с вами сейчас немного другой, более приземленный. — Меньше пустой болтовни и больше работы, милорды, — с дружеской усмешкой бросил Артур Дейн, ритмично взмахивая киркой и даже не поднимая взгляда на друзей. — Или вы всерьез хотите, чтобы по объемам вырытой земли вас переплюнул дракон? Действительно, совсем рядом с ними, чуть в стороне от основного русла будущего канала, неутомимо трудился Беззубик. Огромный дракон с энтузиазмом рыл землю наравне с людьми. Его мощные, черные когти с легкостью вгрызались в твердую породу, словно в мягкое масло, поднимая из недр огромные глыбы камня и пласты спрессованной почвы, которые он затем легко и непринужденно откидывал далеко в сторону одним мощным взмахом когтистой лапы. Каждое такое движение зверя с лихвой заменяло тяжелый дневной труд трех десятков сильных мужчин. А его ровный, неутомимый ритм работы задавал общий, бодрый темп всему измотанному войску. В первый день стройки, когда один из простых солдат-рекрутов впервые своими глазами увидел, как легендарный дракон яростно рвёт землю бок о бок с обычными людьми, он сначала в ужасе зашептал молитву Семерым, а потом вдруг искренне заплакал. И это были слезы не от животного страха — а от глубокого облегчения. Ведь если сам ужасающий дракон и король лично работают в грязи рядом с ними, значит, всё происходящее — это не очередная блажь и не обычный приказ высокомерной знати. Это — поистине общее, великое дело. Это их общее будущее, которое они строят своими руками. — Ваша Светлость, смею доложить... мы уже полностью доделали первую треть всей линии канала, — с уважением докладывал один из запыленных офицеров-инженеров, подходя к краю траншеи, где трудился Иккинг. — Люди на участках работают как одержимые демонами. Они прямо говорят своим десятникам, что просто не имеют права остановиться и пойти отдыхать, пока не остановитесь вы сами. Стоит признать, что Иккинг и Беззубик действительно были здесь самыми неутомимыми и трудолюбивыми. Король, услышав доклад, отложил лопату, с хрустом в спине выпрямился и широко, довольно улыбнулся. Юноша был с ног до головы покрыт грязью и землей, его волосы полностью растрепались, а дыхание было прерывистым и тяжелым, но в его ясных индиговых глазах неукротимо горел живой огонь истинного лидера. — Раз так, тогда передайте людям, чтобы не останавливались, — громко, чтобы слышали остальные, сказал он офицеру. — Передайте всем, что мы уже почти у цели! Наверху Беззубик, словно поняв слова брата, вскинул массивную голову и громко, раскатисто рыкнул, вселяя в сердца рабочих новые силы. И изнурительная работа продолжилась с удвоенной энергией. Под палящим дорнийским солнцем. Под слоями удушливой пыли. Плечом к плечу с королем и его драконом, которые мотивировали людей лучше любых приказов и плетей. — Мейс, клянусь богами, если ты ещё раз случайно бросишь эту проклятую мокрую грязь прямо мне на сапоги, — раздраженно проворчал уставший Джон, стряхивая землю, — я лично закопаю тебя прямо здесь же, на дне этой траншеи! — Давай, только попробуй, Гриффон, — тяжело дыша, огрызнулся Мейс, снова пригибаясь с лопатой к земле. — Если полезешь, я сам тебя тут закопаю так глубоко, что и дорнийские черви не найдут. — Слушать, как вы двое, как старые бабки, ругаетесь из-за куска грязи — это куда лучше любой менестрельской баллады при дворе, — звонко рассмеялся Артур, отряхивая грязной рукой пот с лица. — Я почему-то уверен, что об этом историческом моменте обязательно будут петь барды: «Великая баллада о том, как юный король и лорд-грифон вместе копали грязную траншею на закате». Мейс, даже не поднимая уставшей головы от лопаты, саркастично бросил: — Я согласен на эту балладу, только если в её припеве обязательно будет слезливая строчка про то, как мы до кровавых мозолей натёрли себе все ноги и руки. Громкий, искренний смех друзей быстро перекатился по всей траншее, как невидимая теплая волна. Но это веселье резко стихло, когда стоявший наверху сир Герольд Хайтауэр вдруг наклонился к ним и негромко, но предельно четко произнес: — Ваше Величество, к нам сюда направляется лорд Хостер Талли. Иккинг мгновенно перестал копать и выпрямился; его грязное, уставшее лицо тут же посуровело, став похожим на ледяную маску. Сквозь клубы поднявшейся строительной пыли вскоре действительно показалась высокая, сухопарая фигура лорда Риверрана. Он был облачён в лёгкую, не стесняющую движений дорожную одежду, но поверх неё неизменно носил свой богатый, чистый плащ в традиционных сине-красных цветах дома Талли. Лорд шел вдоль траншеи очень неторопливо, с надменным видом важного человека, который вроде бы и не желает мешать рабочим, но при этом свято уверен, что его обязаны выслушать прямо сейчас. И его появление сейчас было крайне не вовремя — он откровенно мешал им работать. — Ваше Величество, — с легким, учтивым поклоном начал лорд Речных Земель, остановившись у самого края глубокой траншеи и с едва скрываемым недоумением глядя на испачканного короля. — Мои глубочайшие вам уважения. Я хотел бы... — Говорите сразу и по существу, лорд Хостер, — резко перебил его Иккинг, опираясь на лопату и даже не пытаясь стряхнуть налипшую землю с рук. Его голос звучал ровно, но в нём отчетливо чувствовалась пугающая, холодная прямота. — У нас здесь сейчас идет тяжелая стройка, а не комфортный пиршественный зал в замке. Раз уж вы сами пришли сюда, отрывая меня от дел — говорите по делу, коротко и ясно. Хостер Талли, проглотив обиду на такой тон, коротко кивнул и заговорил более уверенно: — Дом Талли всегда верой и правдой служил и служит короне, Ваше Величество. Но ваше последнее государственное решение — полное лишение моего дома исторического титула Верховных лордов Речных Земель — было, на мой взгляд, совершенно излишним. Мы в Риверране искренне считаем, что это ваше решение было слишком суровым и в корне несправедливым по отношению к нашей верности. Иккинг медленно выпрямился во весь рост, глядя на стоящего наверху лорда исподлобья. Горячий ветер трепал его серебряные волосы, по грязному лицу градом стекал пот, но его взгляд оставался пронзительно холодным и твердым, как валирийская сталь. — Я никогда не отказываюсь от однажды принятых мной решений, лорд Хостер, — абсолютно спокойно, чеканя каждое слово, сказал король. — Речные Земли уже многие десятилетия постоянно находятся в состоянии кровавого хаоса из-за вечных, бессмысленных междоусобиц и древней вражды местных мелких домов. Давайте хотя бы сейчас будем предельно честны друг с другом: вы лично и весь ваш славный дом ничего не могут с этим поделать, просто потому, что вы исторически недостаточно сильны для того, чтобы держать своих знаменосцев в ежовых рукавицах. В Речных Землях попросту нет ни единого, по-настоящему сильного и авторитетного дома-лидера, какими, например, являются Старки на Севере или Ланнистеры на Западе. И именно поэтому, ради прекращения хаоса, Речные Земли отныне и навсегда стали неотъемлемой частью Королевских Земель, подчиняющихся напрямую Железному Трону. И это — окончательный конец данного вопроса. Больше мы к нему не вернемся. Хостер недовольно сжал тонкие губы в полоску, но вынужденно поклонился монарху. Со стороны было прекрасно видно, как неимоверно тяжело даются гордому речному лорду эти слова подчинения. — В таком случае, я нижайше прошу вас о совершенно ином, Ваше Величество. У меня есть прославленный младший брат — сир Бринден Талли, которого в народе знают как «Чёрную Рыбу». Он всю свою жизнь был беззаветно верен ратному делу, он невероятно искусен в бою и, к тому же, совершенно лишен какого-либо интереса к политике и браку. Насколько мне известно, в вашей личной Королевской Гвардии сейчас осталось лишь четверо рыцарей… Я официально прошу вас принять его в этот почетный орден. Он был бы безмерно горд посвятить остаток своей жизни защите вашей персоны. Иккинг очень внимательно и оценивающе посмотрел на лорда Риверрана. Несколько долгих мгновений он молчал, взвешивая все политические плюсы и минусы этого предложения, а затем медленно кивнул: — Что ж, я обязательно подумаю об этой кандидатуре, лорд Хостер. Сир Бринден — достойный рыцарь. Хостер, явно приободрившись от такого частичного успеха, поспешно добавил: — И… прошу заранее простить меня за возможную дерзость, Ваше Светлость, но я также очень хотел бы, чтобы в будущем мои подрастающие дочери стали вашими почетными воспитанницами при королевском дворе. Иккинг, не скрывая раздражения, нахмурился и очень устало провёл грязной рукой по лбу, оставляя на коже темную полосу. — Я, возможно, приму и это ваше предложение в будущем. Но поймите же вы: у меня сейчас ещё нет ни полностью выстроенного, безопасного двора, ни надежного дворца, ни даже элементарной крыши над головой в столице, чтобы спокойно растить там детей моих вассалов. Идет война, лорд Хостер. Вам слишком рано спешить с подобными планами. Хостер явно хотел добавить ещё какие-то аргументы, но, посмотрев на измученного короля, лишь покорно вздохнул и махнул рукой в знак согласия. — Понимаю вас. Но… я всё же буду надеяться, что вы серьезно подумаете на счёт назначения сира Бриндена. Только прошу, не торопите с этим время. Лорд Риверрана поклонился ещё ниже, выказывая полное повиновение. — Благодарю вас за уделенное мне время, Ваша Светлость. — Не за что меня благодарить. Возвращайтесь к своим людям, лорд Талли. Здесь, как видите, люди тяжело копают землю, а не строят далеко идущие политические планы на будущее. После этого Хостер быстро развернулся и ушёл, вскоре исчезнув за пыльным склоном холма. Четверо грязных друзей в траншее многозначительно переглянулись между собой. Первым тишину нарушил стоявший наверху сир Барристан Селми: — Ваша Светлость, со стороны очень похоже на то, что для тебя большая политика — это дело куда более грязное, чем сама эта земля у нас под ногами. — Увы, но и политику тоже надо усердно копать, сир Барристан, — тяжело вздохнул Иккинг, снова поднимая свою тяжелую лопату. — Разница лишь в том, что в политике гораздо меньше истинной чести, но зато там намного больше скрытых заноз. И к тому же, сир Барристан, сколько раз мне ещё вам повторять — в неформальной обстановке для вас я просто Рейгар. — Прошу меня извинить, Ваша Светлость.... то есть, Рейгар. У меня за годы службы выработалась слишком сильная привычка к титулам, — с виноватой улыбкой ответил сир Барристан. Старый рыцарь немного помолчал, а потом вдруг вспомнил кое-что важное. — Кстати, Ваша Светлость… простите, Рейгар. — Остальные Белые Плащи негромко засмеялись его оговорке, как и все рабочие, кто был рядом. — На вчерашнем пиру вы так проникновенно пели одну очень красивую песню. Я давно хотел бы спросить вас, что это за песня была? Признаться, я никогда раньше в Вестеросе её не слышал. Иккинг, которого этот вопрос старого рыцаря явно застал врасплох, на секунду задумчиво замер с поднятой лопатой. Его испачканное грязью лицо вдруг как-то потускнело, став абсолютно спокойным и почти отстранённым от кипящей вокруг работы. Он медленно поднял голову и посмотрел в глубокое голубое небо, словно отчаянно искал там слова забытого текста или пронзительные глаза Астрид. — Эта песня... — сказал он очень медленно и тихо. — Это та самая песня, которую я пел… вместе со своей женой. В траншее мгновенно наступила звенящая тишина. Трое его друзей — уставшие, грязные, с ног до головы покрытые липкой пылью и потом — как по команде одновременно повернули головы в сторону короля, словно услышали нечто совершенно немыслимое и невероятное. — Жена?! — воскликнули Мейс и Джон слаженным хором, от неожиданности чуть не подпрыгнув на месте и выронив инструменты. — Ты... когда это ты вообще успел жениться?! Иккинг лишь слегка усмехнулся их бурной реакции, так и не отрывая тоскующего взгляда от ясного неба. — Расслабьтесь, ребята, он говорит про ту свою таинственную леди из сна, — быстро и снисходительно пояснил Артур Дейн, продолжая опираться на кирку. — Представляете, он её даже нарисовал на пергаменте в богороще. Клянусь, у неё такая невероятная красота... она выглядит так, как будто была специально создана богами для того, чтобы быть истинной женой дракона. Артур на мгновение вспомнил тот мастерский рисунок, чуть тепло улыбнулся и добавил, обращаясь к друзьям: — Вы бы видели, как она понравилась даже Беззубику. Я своими глазами видел, как этот огромный зверь от радости прыгал и вилял хвостом, как щенок, когда увидел её картину. Даже могучий дракон безоговорочно признал её красоту! И поверьте мне, она не просто красива… По ней видно, что она будто самой судьбой рождена быть рядом с нашим королём. Жаль только, что всё это существует лишь в его красивом сне. — Это произошло в тот роковой день, когда я почти умер. Когда я сорвался со скалы в горах и потерял сознание от раны, — Иккинг заговорил очень тихо, будто в траншее никого больше не было, рассказывая этот сон так, словно боялся навсегда его забыть. Его голос стал необычайно мягким, искренним и почти трепетным. — Я тогда балансировал на самом краю, между жизнью и смертью. И именно тогда... она пришла ко мне в видении. Её звали Астрид Бесстрашная, она была воительницей из гордого клана Хофферсонов. Боги, она была... просто прекрасной. С непокорными золотыми волосами, круглым детским лицом и россыпью веснушек; с небесными, пронзительно-голубыми глазами. Она была твёрдая и смертоносная, как валирийский клинок, и в то же время нежная, как теплый летний дождь. В том долгом сне я всегда был рядом с ней. Мы постоянно говорили, мы искренне смеялись... и мы пели. Мы с ней прожили там целую, счастливую жизнь, в которой у меня было совершенно другое имя. И эту песню, о которой спрашивает сир Барристан, мы сочинили с ней вместе. Он наконец опустил голову, и на его грязных губах заиграла очень светлая, но грустная улыбка. — Я с гордостью называю её своей законной женой, потому что… потому что то чувство было абсолютно настоящим. Я нарисовал её портрет по памяти только для того, чтобы случайно не забыть её черты, когда проснусь в этом мире. И таким образом она всегда будет рядом со мной. Всегда, до самого конца. Снова наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь далеким стуком кирок. Мейс, Джон и Артур многозначительно обменялись обеспокоенными взглядами, будто отчаянно пытались понять — неужели их король просто так странно шутит? — Скажи-ка мне, Рейгар... — очень осторожно, подбирая слова, начал Джон, — ты в тех горах точно не слишком сильно ударился головой о камни? — Послушай, это, наверное, был очень красивый и яркий сон, — тут же добавил Мейс, всеми силами стараясь говорить максимально деликатно, чтобы не обидеть друга. — Или же это просто был очень тяжёлый рабочий день под солнцем, и у тебя, друг мой, уже начинается банальный солнечный удар, — пробормотал Артур, скептически потирая грязные виски. Иккинг лишь искренне усмехнулся в ответ, совершенно не обижаясь на их слова. Он прекрасно знал, как безумно и нелепо звучит вся эта история со стороны. Он знал, что его невозможную любовь к Астрид — это нечто такое, что вряд ли вообще когда-либо поймут другие люди. Но она продолжала жить в его израненном сердце. И каждый раз, когда он с надеждой смотрел в бескрайнее небо, он помнил о ней. И ему было совершенно плевать, даже если никто другой в этом мире ему не поверит. — Не волнуйтесь за мой рассудок, — примирительно сказал он, поправляя свою широкую соломенную панаму от солнца. — Я вовсе не прошу вас поверить в реальность моей жены. Мне вполне достаточно того, что я сам её помню. — Ладно, как скажешь, — недоверчиво протянул Джон, с кряхтением вставая и разминая спину. — Только пообещай нам одно: когда ты в следующий раз решишь жениться в своих снах — обязательно пригласи нас! А то мы все, похоже, так обидно пропустили твою первую свадьбу. — И смотри, без свадебной песни нас больше не оставляй! — звонко хохотнул Мейс, поддержав шутку. — Мне всё-таки безумно интересно послушать, какую именно музыку поёт наш суровый король, когда окончательно теряет голову от любви. Смех снова вернулся в их тесную компанию, но теперь он звучал уже с совершенно иной теплотой — с лёгкой, почти уважительной ноткой понимания. Пусть они и не верили в реальность Астрид, но для Иккинга это не имело никакого значения. В конце концов, это была только его личная жизнь, и он совершенно не был обязан перед кем-то оправдываться или делиться своими тайнами. — Так вы всё-таки сможете спеть нам эту песню? — настойчиво переспросил сир Барристан, опираясь на край траншеи. В глазах старого рыцаря читалась искренняя надежда услышать обещанную мелодию. Иккинг тепло улыбнулся старику, отбросил лопату в сторону и громко, на весь лагерь крикнул: — Обед! Объявляю перерыв на один час! Повторять этот приказ дважды никому не пришлось. Измученные солдаты с радостным, дружным вздохом облегчения опустили свои тяжелые лопаты на землю. Рабочие толпой направились сначала к специально оборудованным местам для мытья рук, а затем уже — к полевым кухням лагеря. Иккинг ещё по прибытии в этот мир с ужасом заметил, что жители Вестероса практически не знакомы с такой базовой вещью, как личная гигиена. Мылись здесь крайне редко, и уж точно не так тщательно, как это делали викинги. А потому в первый же день своего правления юный монарх издал строгий указ, узаконивший традицию, названную им «Лаудагур» — обязательный еженедельный банный «день стирки». Кроме того, он ввел новый календарь, дав понятные названия всем месяцам и дням недели. Иккинг постепенно, шаг за шагом, переносил в этот мир многое из того полезного уклада, что был привычен викингам. Королевский повар уже суетился в палатке, и слуги проворно накрыли походный стол, расставляя горячую еду. Сам Иккинг сейчас совершенно не был голоден, а потому, дав своим друзьям и слугам время приступить к трапезе, он решил сдержать обещание и спеть. — Я спою её для вас прямо сейчас, сир Барристан, — сказал король. Его голос зазвучал очень тихо, почти благоговейно, когда он настраивался на нужный лад. Голос юноши оказался неожиданно чистым и сильным. В его пении не было никакой придворной театральности или фальши — только звенящая искренность, такая же спокойная и прозрачно-ясная, как весенний горный ручей. Сначала друзья слушали его одни, сидя тесным кругом на земле, но постепенно к их компании стали стягиваться и другие люди — свободные от караула стражники, офицеры, простые воины и уставшие землекопы. Подошли даже вездесущие дети и женщины из обоза. Один за другим они собирались вокруг, словно зачарованные, привлечённые этой незнакомой песней, как ночные мотыльки — спасительным светом. И король самозабвенно пел: Готов проплыть я все моря, И мне совсем не страшно. И лишь одно я знать хочу: Ты выйдешь за меня? Люди вокруг благоговейно замерли, словно попав под действие неведомых чар. Даже дремлющий неподалеку Беззубик широко открыл глаза, заинтересованно приподнял массивную голову и начал тихо, ритмично урчать в такт мелодии. Яркое пламя в походных кострах, казалось, послушно танцевало под завораживающую музыку этих слов. Ни холод злой, ни жаркий зной, Меня не остановят. Отдашь ли сердце своё мне сейчас? В чистом голосе Иккинга сейчас отчетливо слышались и безграничная нежность, и горечь невосполнимой утраты, и очень светлая, пронзительная тоска по прошлому. Казалось, что каждое пропетое им слово рождалось из самой глубины его израненного сердца, невидимыми корнями прорастало в сухую дорнийскую землю и безошибочно проникало в душу абсолютно каждого слушающего человека. Тебе отдам свою любовь, Мой дорогой, любимый мой, Ты щедр и так прекрасен. Не надо подвига свершать, Просто будь со мною рядом. Осыплю золотом тебя, Поэмы буду посвящать. Тебя хочу оберегать, Так будь со мною рядом! Магические слова старой олуховской песни становились всё шире и глубже, словно они незримо обнимали всех присутствующих. Кто-то из суровых солдат в задумчивости закрыл глаза, кто-то непроизвольно прижал загрубевшую ладонь к груди. Лица уставших, грязных людей заметно смягчились, стали намного светлее и чище, сбросив маски войны. Не нужно золота и нет Мне дела до поэзии! Я лишь хочу, чтоб рядом был. Я тоже, дорогая! Мы будем петь и танцевать Обнимать друг друга нежно И сотни радостей делить Хранить любовь прилежно Я все моря готов проплыть И мне совсем не страшно, И лишь одно я знать хочу: Ты выйдешь за меня? Когда последняя строчка этой пронзительной песни наконец стихла в пыльном воздухе, мир вокруг словно на миг полностью остановился. В траншее повисла невероятно глубокая, густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костров. И потом — вдруг, как один единственный, резкий вдох — раздались аплодисменты. Сначала эти хлопки были очень тихими, робкими и нерешительными. Но затем они становились всё громче и сильнее, пока не переросли в настоящую овацию. Грязные, уставшие люди искренне и с воодушевлением хлопали в мозолистые ладони. Кто-то из солдат восторженно крикнул: "Да здравствует наш король!", а кто-то из сидевших у костра женщин просто тихо заплакал, утирая слезы краем платка. В этот краткий миг Иккинг стал для них не просто далеким правителем, восседающим на Железном Троне, но бьющимся сердцем своего народа. — Боги, вот это… — пораженно прошептал Мейс Тирелл, качая головой. — Это была не просто песня, это была самая настоящая, чистая магия. — Невероятно красивая песня, — тихо улыбнулся сир Барристан Селми, смахнув невидимую пылинку с глаза. — В каждом её слове живет настоящая любовь. Живая, дышащая и сильная. Признаться, из вас вышел бы превосходный певец, мой король. — Ты очень красиво поёшь, Рейгар, — с искренним уважением сказал Джон Коннингтон, подходя ближе. — У тебя оказался такой глубокий и прекрасный голос. — Спасибо вам, — смущенно ответил Иккинг, потирая шею. — Честно говоря, до этого момента я и сам не подозревал, что у меня такой уж прекрасный голос. — Слушай, ты ведь недавно упомянул, что в том сне у тебя было совершенно другое имя, — вдруг с любопытством спросил Артур Дейн, облокотившись на кирку. — Какое же оно было? Иккинг лукаво ухмыльнулся и неопределенно пожал плечами, не спеша отвечать. — Знаешь, ты, наверное, мне не поверишь, но там у меня было далеко не самое благозвучное и лучшее имя на свете... — замялся юноша. — Боюсь, оно может очень сильно не понравиться ни тебе, ни вам всем. — О, да ладно тебе, не томи! Ну, скажи-ка, пожалуйста! — настойчиво стал упрашивать Мейс. — Мне и нам всем теперь до смерти интересно, как тебя звали в твоем счастливом сне! Остальные ребята и стоящие рядом гвардейцы активно закивали, соглашаясь с лордом Простора и с интересом глядя на монарха. — Хорошо, хорошо, сдаюсь, — Иккинг примирительно поднял испачканные руки, а светлая улыбка никак не сходила с его обветренных губ. — В том мире меня звали... Иккинг. — Иккинг?! — в один голос недоверчиво переспросили его друзья, а затем все вместе заразительно, в голос засмеялись от столь нелепого звучания. Люди вокруг, услышав это странное, смешное слово, тоже не смогли сдержать добрых улыбок и смешков. Это имя совершенно не вязалось с образом сурового Короля-Дракона. — Послушай, Рейгар... — отсмеявшись, обратился Артур Дейн к королю с хитрым блеском в глазах. — Да, Артур? — А может, нам теперь тоже стоит звать тебя Иккингом? Раз уж это твоё альтер-эго. Громкий смех Джона мгновенно и резко остановился. Он нахмурил брови и очень осуждающе, почти сердито взглянул на оруженосца. — Ты чего, совсем дурак что ли, Артур? Следи за языком! — осадил его Коннингтон. — Он же всё-таки наш законный король! Так с королём не обращаются, даже в шутку. Он и так уже слишком многое нам позволяет как своим друзьям! Иккинг мягко усмехнулся такой преданности и, положив грязную руку на плечо Джона, решил поскорее успокоить его праведный гнев. — Успокойся, Джон, всё в полном порядке, — сказал он тихо, но очень твердо. — Запомните: вы все — мои близкие друзья. И в неформальной обстановке вам совершенно не обязательно обращаться ко мне на холодное «Мой король» или «Ваше Величество». — Джон неохотно, но согласно кивнул. — И если честно, я буду совершенно не против, если вы действительно будете иногда называть меня Иккингом. Давайте просто представим, что это такое моё забавное прозвище или тайная кличка, которой могут называть меня только самые верные и близкие друзья. Договорились? — Договорились... Иккинг, — с теплой улыбкой произнёс Артур, пробуя новое имя на вкус. После этого короткого разговора все они дружно направились к своему королевскому шатру, чтобы немного отдохнуть, поесть и набраться сил перед тем, как вновь взять в руки лопаты и приступить к тяжелой работе на благо своего будущего. Воздух Драконьего Камня был насквозь пропитан густым, соленым туманом. Тёмные дворцовые коридоры были привычно холодны и каменисты, а резкие ветра с Узкого моря постоянно рвали тяжелые шёлковые занавеси и гасили огонь в настенных канделябрах. Но, несмотря на внешнюю суровость и мрак древнего замка, его сердце билось ярким, тёплым и живым светом — там, в личных покоях королевы Рейллы. В просторном зале, богато украшенном темно-красными гобеленами с изображениями двух драконов — старого трёхголового герба Таргариенов и черного силуэта Беззубика — уютно горел огромный камин, чья топка напоминала разинутую пасть дракона. Около этого камина, у самого тёплого огня, на роскошном резном кресле сидела сама королева-мать, бережно укрытая мягкими, пушистыми подушками. Королева Рейлла Таргариен, облаченная в простое, но изысканное шерстяное платье цвета лазури, с благоговением читала письмо, лежащее на её коленях. Пергамент был исписан аккуратным, знакомым почерком. Почерком её единственного сына. Она трепетно держала письмо обеими руками, будто всерьез боялась случайно уронить и разбить это хрупкое, драгоценное украшение. На бледном лице Рейллы, измождённом бессонными ночами и постоянной тревогой, теперь цвела искренняя, светлая улыбка — тёплая, по-настоящему счастливая, но всё равно пронизанная глубокой материнской тоской. Её прекрасные фиалковые глаза были влажными от слез, но в этот раз — совсем не от боли. — Он жив, он цел и совершенно невредим, — тихо прошептала она, с жадностью перечитывая строчку за строчкой. — Боги, он такой сильный… мой мальчик… мой храбрый, прелестный мальчик. Рядом с ней, стоя с глубоким почтением и искренней добротой во взгляде, находился мейстер Гарен — человек старый, но всё ещё обладающий очень ясным и острым умом. — Вы совершенно зря так сильно волновались, Ваша Милость, — сказал он тихим, успокаивающим голосом. — Как оказалось, наш мальчик-король куда крепче духом, чем даже мы с вами могли себе представить. Сердце у него — сердце истинного короля, а душа — душа настоящего дракона. Фрейлины и прочие благородные леди Семи Королевств, оставшиеся вместе с королевой при дворе на Драконьем Камне, плотным кольцом окружили свою госпожу, словно теплый, заботливый хоровод. Кассана Эстермонт — молодая женщина с густыми каштановыми волосами и вечно немного озабоченным выражением лица — первой осмелилась коснуться дрожащего плеча Рейллы. — Ваш сын стал истинным символом надежды и силы для всех нас, Ваше Величество, — сказала она предельно мягко. — Абсолютно весь простой народ сейчас молится за его здоровье. Я сама слышала от гонцов, что солдаты в армиях на Западе бросили знамена своих собственных лордов и гордо подняли флаг вашего сына, выкрикивая его имя в бою как победный боевой клич. Весь Вестерос сейчас сплотился и сражается только за него. А мы с вами… мы все безмерно гордимся таким правителем. Рейлла слабо кивнула в ответ, дрожащей рукой аккуратно вытирая слезы с глаз. — Я каждую ночь в ужасе просыпалась от леденящих душу кошмаров, — откровенно призналась она своим фрейлинам. — Закрывая глаза, я как наяву представляла себе, как он сорвался и падает с той проклятой горы; как в ярости рычит его раненый дракон; как безжалостные враги плотным кольцом окружают его. А иногда я вижу и вовсе ужасные, необъяснимые сны: как он верхом на Беззубике сражается в небе с каким-то поистине огромным, устрашающим драконом и падает прямо в огонь, срываясь с седла... Однажды я видела жуткий сон, где его заживо заморозил во льду какой-то однорукий мужчина с копьём в руке. Видела, как его держали в плену страшные дикари в рогатых шлемах. Мне было так страшно за него! А теперь он шлёт мне эти письма… и даже смеётся в них. Он… он всё ещё ребенок, но он уже такой невероятно сильный. За высокими витражными окнами, в прохладном дворе замка, отчетливо слышались глухие, ритмичные удары дерева о дерево. Маленький мальчик с очень угрюмым лицом, упрямо сжав тонкие губы, с остервенением оттачивал удары своим тренировочным деревянным мечом о соломенный столб. Это был Станнис Баратеон, младший сын леди Кассаны. Крупный пот градом катился по лбу мальчика, а его шаги по камням были тяжёлыми, злыми и настойчивыми. — Станнис тоже отчаянно хочет быть сильным воином, как и его король-кузен, — с легкой улыбкой проговорила Кассана, замечая долгий взгляд Рейллы, направленный в окно на тренирующегося сына. — И пусть будет, — слабо, с пониманием улыбнулась королева-мать. — Пусть мальчик растет сильным. Но пусть у него при этом всё же останется и нормальное детство, ну хоть немного. У моего собственного сына его, почитай, почти и не было. Мой мальчик слишком рано повзрослел; порой, находясь рядом с ним и слушая его речи, я сама чувствую себя неразумным ребёнком, несмотря на то, что я его родная мать. Но, возможно, то, что он так рано возмужал, имеет и свои неоспоримые плюсы. Ведь теперь судьба всего Вестероса безраздельно принадлежит ему. Она с нежностью снова взглянула на исписанное письмо в своих руках. Леди Вирена Масси — худощавая, строгая женщина с умными глазами и вечным крючком для вязания в проворных руках — едва слышно смеясь, сказала: — Он пишет вам с такой поразительной, взрослой уверенностью! Я бы в жизни никогда не подумала, что из этого застенчивого мальчика так быстро вырастет такой властный правитель. Поверьте, даже между этих строк он звучит как настоящий, состоявшийся король. — А какой у него каллиграфический почерк! — громко вмешалась в разговор пышногрудая и вечно румяная леди Эллина Риккер. — Аккуратный, идеально ровный и четкий. Совсем не то, что у моего непутевого младшего брата, который даже в десять лет упрямо рисовал на важных письмах кривых драконов и на полном серьёзе называл эти каракули своей официальной подписью. — Ваша Светлость, — сказала с очень мягкой, сочувствующей улыбкой леди Маллери, которая всегда была самой молчаливой из всех фрейлин, — вы вправе быть безмерно горды им. В нём так ярко горит древняя кровь Валирии и несокрушимая сила настоящего Таргариена. Он — истинное дитя драконов. Рейлла только благодарно кивала на эти слова, изо всех сил сдерживая нервную дрожь в руках. Она так давно не чувствовала себя по-настоящему живой и счастливой. С тех самых пор, как её мальчик надел доспехи и ушёл на эту проклятую войну, её материнское сердце болезненно сжималось каждый день. Но сейчас… сейчас, вчитываясь в эти ровные строки, она словно заново обрела способность свободно дышать. — Вы правы, он никогда не был простым мальчиком, как все остальные дети, — с теплотой прошептала она. — Знаете, он всегда так трогательно утешал меня, когда был совсем маленьким. Он всегда заботился обо мне: сам приносил воду и тайком таскал завтрак с кухни, чтобы порадовать меня. Он всё старался делать сам, не прибегая к помощи слуг. Как же… боги милосердные, как же я вообще могла родить на свет такое невероятное чудо? Она очень бережно, как величайшую драгоценность, отложила письмо сына на столик и взяла в руки чистый лист дорогого пергамента. Мейстер Гарен уже предусмотрительно оставил чернильницу и хорошо заточенное перо на её письменном столе. Рейлла, глубоко вздохнув, медленно начала писать ответ — сначала очень медленно и неуверенно, словно панически боясь ошибиться в словах, но потом её рука задвигалась всё увереннее и быстрее. «Мой свет, моя кровь, моё спасительное пламя, Твоё письмо для меня — как первое дыхание теплой весны среди бесконечных, ледяных штормов. Я бережно держу его в руках каждое утро после пробуждения, перечитываю каждый вечер перед сном, и каждый раз моё старое сердце на миг замирает, а потом возрождается заново. Ты — моя величайшая гордость, моя единственная отрада и моя последняя надежда в этом мире. Умоляю, не бойся и не тревожься за меня. Я стала сильна лишь потому, что в этом мире есть ты. Твои написанные слова согревают меня сейчас точно так же, как раньше согревали твои детские объятия. Для всех них ты уже стал достойным, суровым и сильным королём, но для меня… для меня ты навсегда останешься лишь моим маленьким мальчиком — с яркими искрами в зеленых глазах и с великой мечтой в благородном сердце. Поверь, если бы я только могла — я бы сию же секунду прилетела к тебе на крыльях северного ветра, чтобы обнять тебя крепко хотя бы на один краткий миг. Береги себя, мой Рейгар. Будь осторожен. И всегда помни и знай — твоя любящая мать верно ждёт тебя дома. Всегда. С безграничной любовью и верой, Твоя Рейлла.» Аккуратно подписав письмо, она трепетно коснулась его губами, словно мысленно послала свой материнский поцелуй в долгий путь вместе с бумагой. Фрейлины вокруг хранили благоговейное молчание. В этот момент даже веселая Эллина не посмела хихикнуть или сказать шутку. Это был поистине святой, интимный момент. А когда высохшее письмо наконец туго скатали в трубочку, запечатали воском и передали мейстеру Гарену для отправки, Рейлла медленно подошла к высокому окну и долго, не отрываясь, глядела на бушующее море, туда, в сторону Запада. Там, где-то очень далеко за горизонтом, сражался её единственный сын. И каждое полученное от него письмо, каждое написанное им слово делало это огромное расстояние между ними чуть менее пугающим и непреодолимым. Она так отчаянно хотела оказаться сейчас рядом со своим сыном! О, как бы она хотела гордо оседлать настоящего дракона и полететь по небу прямо к нему, чтобы, спустившись с небес, заключить его в свои крепкие, защищающие объятия. С самого раннего детства она прекрасно знала, что бесстрашными всадниками драконов часто были и женщины великого дома Таргариен. Легендарные сестры-королевы Эйгона Завоевателя — Рейнис и Висенья; его смелая внучка Рейна; её несчастная дочь, принцесса Эйрия; мудрая Добрая Королева Алисанна; принцесса Алисса; Почти Королева Рейнис; а также многочисленные дочери короля Визериса Первого и принца Деймона — принцесса Рейнира, королева Хелейна, леди Бейла и леди Рейна. И хотя сейчас во всём Вестеросе было целых четырнадцать живых драконов (впрочем, простой народ свято считал, что их пятнадцать, ибо они всерьез считали Рейгара тоже настоящим драконом), а истинных Таргариенов осталось всего трое, Рейлла всё равно так и не смогла найти себе верного дракона-спутника. Да, эти величественные звери вполне благосклонно подпускали её к себе и даже снисходительно позволяли гладить их по теплой чешуе. Но оседлать себя они категорически не давали: кто-то просто упрямо не слушался её команд; кто-то не желал слишком долго находиться рядом с ней; кто-то критически и оценивающе глядел на неё умными глазами, а потом с равнодушным видом разворачивался и уходил по своим драконьим делам; а кто-то был по-своему добр к ней, как к питомцу. Но всё равно никто из них не хотел подолгу находиться рядом с королевой-матерью и признавать в ней своего всадника. Она искренне любила этих созданий, глубоко уважала их свободолюбивую волю и старалась не беспокоить их лишний раз, раз уж они явно не желали её навязчивого внимания. Она с горечью осознавала, что просто не родилась для того, чтобы стать истинной всадницей дракона. В её изломанной душе попросту не хватало нужной храбрости, внутренней жесткости и валирийской решительности для того, чтобы заставить хотя бы одного из этих грозных «детей» подчиниться её человеческой воле. Это бессилие очень расстраивало и угнетало её. Нередко она засыпала в слезах, горько проклиная себя, свою врожденную трусость, безнадёжность и мягкотелую слабость. Только одна загадочная женщина, регулярно приходившая к ней в её тревожных снах, способна была по-настоящему утешить и успокоить её. Эта удивительная женщина из сновидений была заметно выше ростом очень многих мужчин, которых Рейлла вообще когда-либо видела за свою долгую жизнь. Густые волосы её были каштановыми, волевое лицо имело красивую овальную форму, и на первый взгляд она казалась настоящей, необузданной дикаркой, так как всегда была одета в какие-то странные, грубые доспехи. Но при всём этом она была несомненной, ослепительной красавицей. Тепло и ободряюще улыбаясь, она каждый раз крепко обнимала плачущую королеву и ласково успокаивала её, уверенно повторяя, что с Иккингом всё будет хорошо. — Поверь мне, с нашим сыном всё обязательно будет хорошо, — мягко утешала она её своим на удивление спокойным, грубоватым голосом. И Рейлле это действительно помогало унять панику. Даже её родная, покойная мать никогда так нежно и заботливо с ней не обращалась. Однажды во сне, слегка отстранившись от её объятий, Рейлла наконец решилась задать мучивший её вопрос: кто она вообще такая? — Кто ты? — это был единственный, сдавленный вопрос, который с трудом вырвался из её пересохшего горла. Загадочная женщина-воительница лишь понимающе улыбнулась и ответила. И её дерзкая, уверенная улыбка в тот миг до боли сильно напомнила Рейлле её собственного сына. На самом деле, эта незнакомка во многом, в неуловимых жестах и мимике, очень напоминала её Рейгара. — Я точно такая же любящая мать этого необычного мальчика, как и ты, — сказала она с легкой, игривой ноткой в голосе, которая тоже была в точности как у её сына… или их сына. — Прошу тебя, не волнуйся так сильно: с нашим сыном всё будет хорошо. При этом странном слове «нашим» Рейлла внутренне немного забеспокоилась и даже почувствовала укол ревнивого возмущения. Как эта дикарка вообще смеет нагло предъявлять какие-то материнские права на её прекрасного, рожденного ею сына? Или, быть может, в каком-то другом мире у неё действительно есть на это полные права и мистическая власть? — Он обязательно выкрутится из этой тяжелой ситуации, вот увидишь, — продолжила воительница. — Я всегда в него верю. И ты тоже должна в него безоговорочно верить. И перестань постоянно ругать себя за то, что сейчас не можешь быть рядом с ним в бою. В конце концов, в этой жизни ты была с ним рядом гораздо дольше, чем я смогла быть с ним в своей. Вскоре после этого странного разговора Рейлла резко проснулась. Всё последующее утро она напряженно думала о том, кем могла быть эта женщина. Фраза «Я такая же мать этого мальчика, как и ты» неотвязно крутилась в её уставшей голове. И только когда она, ища покоя, зашла в тихую септу Драконьего Камня, чтобы помолиться богам, она внезапно осознала всю истину, поняв, что она ещё и непроходимая, эгоистичная дура. Стоя на коленях перед ликом милосердной Матери, она наконец-то приняла тот факт, что её великий сын никогда не принадлежал и не будет принадлежать только ей одной. — Матерь милосердная, я умоляю тебя, защити нашего сына в бою! И слезно молю тебя — не отнимай его у меня раньше срока! — горячо молила она богиню, стоя на коленях на холодном полу септы. — Пожалуйста, не отнимай его у меня! Он — это абсолютно всё, что у меня осталось в этом мире! У меня нет и больше никогда не будет других детей, кроме него! Свежий морской ветер, ворвавшийся в приоткрытое окно, унес прочь сладкий чайный аромат и лёгкий шелест шелковых платьев фрейлин, точно так же, как время уносило воспоминания о прошедшем дне. В покоях королевы снова воцарилась умиротворяющая тишина — очень нежная, грустная и задумчивая. Огонь в драконьем камине тихо и уютно потрескивал, отбрасывая на каменные стены причудливые, танцующие тени, будто призрачно очерчивая давно ушедшие образы из прошлого. Рейлла Таргариен вновь удобно устроилась на шелковых подушках, устало облокотившись на резной подлокотник кресла. Её фиалковый взгляд блуждал в танцующем пламени камина, а тонкие пальцы машинально и легко перебирали подол лазурного платья. Вокруг неё, всё так же тихо и спокойно, сидели верные фрейлины. Но теперь никто из них не проронил ни слова. Женщины интуитивно чувствовали, что сейчас в этой полутьме вот-вот прозвучит нечто очень личное и важное. — Я носила его под своим сердцем, — тихо начала Рейлла, говоря почти шёпотом. — Мне было всего тринадцать… нет, даже, пожалуй, ещё двенадцать лет, когда я впервые узнала, что стану матерью. Боги, я тогда была… совсем несмышленой девочкой. До смерти испуганной. Бесконечно одинокой. Глаза всех присутствующих фрейлин мгновенно обратились к королеве, полные искреннего сочувствия. Леди Риккер понимающе чуть склонила голову, Эллина со вздохом прижала руки к пышной груди, а леди Вирена и вовсе застыла, позабыв о недошитом узоре в своих руках. — Я до сих пор отчетливо помню, — с теплотой продолжила Рейлла, — как по долгим вечерам гладила свой живот, когда он начинал сильно шевелиться. Мне казалось, будто он уже тогда отчаянно хотел вырваться на волю. Я постоянно говорила с ним, шепотом рассказывала ему старые сказки, пела колыбельные. Смеялась сквозь слезы и часто плакала от бессилия. В те мрачные годы он был моей единственной, самой чистой радостью. Моей единственной опорой во дворце. Только мой покойный дед, король Эйгон Пятый, регулярно приходил ко мне в покои и ласково спрашивал, как у меня идут дела. Он был невероятно добр ко мне. Наверное, он уже тогда своим мудрым сердцем знал, что маленький Рейгар в будущем пойдёт именно в него. Она нервно прижала дрожащие пальцы к бледным губам, сглотнув подступившую волну старой боли, но всё же нашла в себе силы улыбнуться. Это была очень светлая, очищающая боль. — А теперь… — её голос стал ещё тише, но уже совершенно не дрожал, — теперь он настоящий король. В свои неполные тринадцать лет. Он лично сражается в авангарде, командует огромными армиями, вершит судьбы целых домов и… и пишет мне эти письма. И я… я безмерно горжусь им. Но… Семеро мне свидетели… эта проклятая война… она безжалостно украла его у меня. Украла его юную свободу. Его звонкий, беззаботный смех. Я так невыносимо по нему скучаю. Фрейлины продолжали хранить благоговейное молчание; каждая из матерей в этой комнате прекрасно понимала, что подобные слова — это не пустая горечь, а та глубинная материнская боль, которую просто нельзя облегчить банальными утешениями. — А ведь в детстве он был… таким невыносимо живым и подвижным, — с нежной улыбкой сказала Рейлла, глядя в темное окно. — Он вечно сбегал с нудных уроков. Бедный сир Гартон и старый мейстер Ревин буквально сходили с ума, пытаясь его найти. А этот мерзкий ублюдок Пицель и вовсе вечно страдал от его едких шуток. Рейгар без страха прыгал с высоких балконов, лазал по отвесным крышам замка, проказничал, постоянно хулиганил… Он вёл себя как настоящий, необузданный дикий зверёк! Однажды он умудрился тайком оседлать лошадь и устроил настоящие «рыцарские скачки» и импровизированный турнир прямо в Тронном зале! Я тогда просто не могла сдержать слез от смеха, глядя на это, как, впрочем, и вся наша хваленая Королевская Гвардия. Она звонко рассмеялась — очень легко и по-настоящему искренне, и этот серебристый смех приятным эхом разошёлся по мрачным покоям, навсегда прогоняя тяжесть последних дней. — Но, несмотря на все свои проказы, он всегда был удивительно добрым мальчиком. Даже в своей откровенной детской дерзости он всегда оставался благороден. Он никогда в жизни не обижал тех, кто был слабее него. Всегда и со всеми делился. Он категорически не терпел никакой несправедливости даже в самых простых дворовых играх. И он всегда… он абсолютно всегда хотел знать четкий ответ на вопрос «почему?». Почему драконов больше нет в нашем мире? Почему короли женятся на родных сестрах? Почему грязный бедняк на улице живёт в сто крат хуже любого лорда? — И вот, — благоговейно прошептала леди Вирена, откладывая шитье, — теперь именно он стал тем самым человеком, который решает, чтобы всей этой несправедливости больше не было. Рейлла согласно кивнула. Одинокая блестящая слеза скатилась по её бледной щеке, но она даже не попыталась её вытереть. — Мой мальчик слишком рано стал мужчиной, — с грустью сказала она. — Но для меня… в моем сердце он навсегда останется всё тем же неугомонным ребенком, который хитро избегал уроков и прятался от септы в конюшне, где тайком кормил боевых коней. — Вы воспитали поистине великого короля, Ваша Светлость, — с трепетом произнесла леди Маллери. — Я абсолютно уверена, что у вашего вещего сына-короля есть самая настоящая, божественная сила. Иначе и быть не может. Рейлла только благодарно кивнула, крепко прижав руку к своей груди, там, где всегда незримо билось второе сердце — его горячее сердце, его звонкое имя. Рейгар. Её маленький дракон. Её единственный сын. «Матерь Милосердная, — внезапно с озарением подумала королева, вспомнив свой сон о воительнице с топором. — Вот она, истинная, духовная мать моего Рейгара. Только благодаря её благословению он имеет такую невероятную, божественную силу и мудрость. Разве могла такая сломленная, слабая женщина, как я, и безумец-придурок, как мой брат, самостоятельно принести на этот свет такого великого человека, как Рейгар? Разумеется, никак! Всё это — чудо и промысел самой Матери. Рейгар так сильно похож на неё своим бесстрашием. Он — её духовный сын. Но всё же… именно я его физически родила, и именно я, превозмогая боль, его выносила. Он навсегда останется и моим сыном тоже». Огонь в огромном камине уже медленно догорал, оставляя после себя лишь багровые, мерцающие угли и редкие, ленивые языки пламени. Покои королевы постепенно окутала уютная полумгла, но никто из присутствующих даже не думал спешить расходиться. Фрейлины слушали Рейллу с особым, затаенным вниманием — они слушали её не как недосягаемую монаршую особу, а как простую, любящую женщину, чьи теплые воспоминания согревали даже эти древние, ледяные стены Драконьего Камня. — Он… — Рейлла с нежной улыбкой покачала головой, вновь погружаясь в прошлое, — он был невероятным непоседой с самого раннего детства. Отчетливо помню, как в четыре года он из веревок и палок сделал во дворе настоящую ловушку для троллей. И в эту самую ловушку имел несчастье угодить лорд Тайвин Ланнистер. Представляете, Рейгар именно его тогда и назвал тем самым злым троллем! Фрейлины тихо, стараясь не шуметь, рассмеялись, особенно звонко хихикала юная принцесса Элия Мартелл, которая была самой молодой из всех дам в свите королевы. — А однажды, — продолжала королева, вытирая слезы от смеха, — он в одежде влез в глубокий фонтан во дворе замка и преспокойно плавал там, пугая рыбок. К тому же он прекрасно рисовал с самого раннего детства и однажды изрисовал цветными мелками все стены в коридорах, в деталях изображая огромных драконов. Ошарашенная стража тогда даже не знала, смеяться им над этим искусством или срочно звать мейстера и септу. О, как же он не любил проводить время с нашей септой и старыми мейстерами! Он постоянно и громко жаловался на то, что от них невыносимо воняет старостью, прямо приказывал им немедленно помыться и однажды даже самолично подарил им кусок душистого мыла. А в один прекрасный день, окончательно не вытерпев тяжелую вонь от своей наставницы-септы, он просто вылил на неё сверху ведро ледяной воды! А затем приказал слугам силой отмыть её в бане, пообещав им за это золото. И что вы думаете? Её таки отмыли, и он честно даровал слугам обещанное золото прямо из собственных детских рук! Услышав это, фрейлины уже не скрываясь прикрывали рты руками, содрогаясь от приступов смеха. — А ещё он всегда горько жаловался, — добавила Рейлла, и в её мягком голосе внезапно зазвучали нотки затаенной, тихой горечи, — что в Красном Замке вокруг него слишком много фальшивых, чужих лиц. Он говорил мне, что всей душой ненавидит, когда абсолютно все на него пристально смотрят, при этом совершенно не зная, кто он такой на самом деле. Он безумно уставал от окружающей его толпы. Особенно его раздражали двуличные лорды, которые льстиво склонялись перед ним в зале, а потом за его спиной мерзко перешёптывались. Если кто-то из придворных без спроса хотел погладить его по голове, он тут же громко кричал, искренне возмущался, лез драться, а иногда мог даже сильно укусить обидчика за палец! Я тогда просто не знала, что с ним делать: он рос таким диким, абсолютно неуправляемым и невероятно упрямым, но при всём этом — поразительно добрым ко всем простым людям. Я помню, что именно покойная леди Марбранд когда-то даровала ему его знаменитое прозвище — Дикий Дракон. Эта лицемерка называла моего мальчика диким, невоспитанным принцем, при этом совершенно не ведая о том, что её собственный сын в это же время распутно спал со всеми смазливыми оруженосцами и конюхами в Красном Замке. — Ох, Семеро правые, как же это было низко и недостойно с её стороны, — брезгливо поморщилась леди Эллина. Другие дамы дружным кивком с ней согласились. — Это правда, — кивнула Рейлла. — Но зато мой мальчик очень рано, быстрее всех, научился бегло читать. Ему было всего три года. Три года, когда он уже свободно читал и писал! Он постоянно просил мейстера Пицеля... этого старого, лысого предателя Пицеля, принести ему из библиотеки древние трактаты о драконах. Он мог часами читать их, удобно сидя прямо на полу или с ногами забравшись в кресло. Мой мудрый двоюродный дедушка, мейстер Эймон, постоянно с восхищением говорит, что в нашем роду отродясь не было таких гениальных ученых-изобретателей, как мой сын. Рейгар просто обожает мастерить что-то сложное своими собственными руками. Сначала, будучи малышом, он сам шил забавные плюшевые игрушки для детей простых слуг, с которыми дружил и играл во дворе. А потом, повзрослев, он с нуля построил весь нынешний военный флот Короны, а вдобавок — возвел целый новый город на Драконьем Камне и огромный порт. И теперь он своими руками заново строит всё наше королевство. Но, увы, сначала ему нужно очистить его от ядовитых паразитов. Королева внезапно замолчала на миг, и её фиалковый взгляд затуманился от тяжелых воспоминаний. — Но, несмотря на всё то, сколько искренних улыбок и безграничного счастья он мне принёс, я до сих пор не могу забыть, как горько он плакал в детстве, — её голос сорвался и стал совсем тихим. — Однажды он пришёл ко мне в покои с красными, заплаканными глазами. Он только что прочитал в старой книге о том, что все драконы давно исчезли из нашего мира. Он даже не стал спрашивать меня, почему так произошло. Он просто… плакал от горя. Целыми неделями напролет. И каждый раз, проходя мимо мрачного зала с их огромными черепами, он почтительно останавливался и низко кланялся им. И каждый раз я слышала, как он шептал: «Мне так жаль вас всех». Он, совсем еще ребенок, проявлял к этим величественным созданиям такую искреннюю жалость и глубокое сожаление, на которое не были способны взрослые. Рейлла обвела влажным взглядом своих притихших фрейлин, и на её бледном лице вновь засияла невероятно гордая, по-настоящему светлая улыбка. — Но теперь… теперь они все снова живы. Потому что мой невероятный мальчик… он самолично вернул их в этот мир. Он оживил их всех до единого! — глаза королевы вновь наполнились слезами гордости, и она быстро, чтобы не расплакаться, вытерла их предложенной шелковой салфеткой. Она мечтательно подняла глаза к высокому каменному потолку, словно могла видеть сквозь толстый камень и ночную тьму далекие яркие звёзды. И там, высоко среди них, она ясно представляла летящего Беззубика, бережно несущего на своей широкой спине её любимого Рейгара. — Он подарил этим созданиям новую жизнь. И, подумать только, он совершил это великое чудо всего в шесть лет! Там, где поколения наших величайших предков столетиями терпели жалкую неудачу, он прошёл уверенно и спокойно. Помню, как он смешно ругал наших предков, называя их полными придурками. «Где это вообще видано, мама, чтобы обычному куриному яйцу истово молились или бездумно засовывали его в костер?!» — возмущался он, расхаживая по комнате. «Им просто нужно постоянное, правильное тепло! Вот и весь секрет! Чем, по-твоему, драконье яйцо принципиально отличается от куриного? Да ничем!» Густая, холодная ночь опустилась на Драконий Камень. Круглая луна, наполовину скрытая за рваными облаками, бросала блеклый, призрачный свет на высокие зубчатые башни. А глубоко внутри, в самой сердцевине древней крепости, королева-мать Рейлла неспешно готовилась ко сну. Её просторные покои были уютно затенены. Толстые, тяжелые шторы на окнах надежно защищали от сквозняков, а хитрая отопительная система замка, проходящая прямо сквозь каменные стены, равномерно согревала помещение. Рейлла задумчиво стояла перед высоким напольным зеркалом. Она была облачена в легкую ночную рубашку и изысканную шелковую пижаму цвета белого жемчуга; её длинные, распущенные волосы мягко спадали на хрупкие плечи серебристой рекой. Её красивое лицо было абсолютно спокойно, хотя в нем и читалась глубокая усталость — усталость женщины, что вынуждена носить тяжкое бремя короны и материнские тревоги в равной степени. Перед тем как лечь в постель, она ненадолго вышла, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному каменному полу, в небольшую личную септу при своих покоях. Там, в теплом свете мерцающей масляной лампы, среди вырезанных из дерева статуй Семерых, Рейлла покорно опустилась на колени прямо перед ликом Матери. — О благая Матерь, дарующая нам своё милосердие, молю тебя: храни моего... нашего сына, — горячо прошептала она, с надеждой глядя на фигуру женщины с младенцем на руках. В её воображении этим младенцем был её Рейгар. — Он ведь ещё так бесконечно юн. Он уверенно играет сложную роль короля… но ведь для меня он всё ещё мой маленький мальчик. Она с трепетом коснулась груди. — И молю тебя, Матерь, храни и второго моего сына… пусть он и рождён не от моей крови и человеческой плоти, но всем своим сердцем я признаю его — храни Беззубика. Да, он дракон, грозный зверь, но отныне он — моя настоящая семья. Ибо кто ещё в этом жестоком мире мог так преданно, без оглядки любить моего... нашего мальчика, как не он? Его истинный брат по духу. Она немного помолчала, собираясь с мыслями, а потом, чуть дрожащим от вины голосом, добавила: — Прости меня, великие Семеро, за то, что в суете я так и не научила его искренне верить в вас. Не привила ему глубокую веру с пеленок, не показала ему светлую дорогу искренней молитвы. Мой сын добр, безупречно честен и поистине велик своими делами… но его молодое сердце всё еще полно смятения и сомнений. Он с надеждой смотрит в небеса — но, увы, далеко не всегда видит там вас. В этом есть только моя прямая вина. Прошу, примите моё горькое раскаяние. Её губы замерли в молчаливой молитве; она благоговейно поцеловала прохладный край алтаря Матери и медленно поднялась с колен, возвращаясь в свои тихие покои. Свет в её спальне был мягко приглушён. Она подошла к широкой кровати, аккуратно откинула тёплое, расшитое покрывало и устало села на край мягкого матраса, позволив своим тревожным мыслям наконец затихнуть. Королева уже собиралась лечь и закрыть глаза, как вдруг... Тук-тук. Внезапный, деликатный стук в дубовую дверь заставил измученное сердце королевы болезненно сжаться. Это было крайне необычное время для любых визитов. Все её слуги и верные фрейлины давным-давно разошлись по своим комнатам. Она быстро встала, плотно укрылась широкой шёлковой накидкой и настороженно подошла к двери. Отворив её, она удивленно застыла на пороге. Перед ней почтительно стоял высокий мужчина в начищенной дорожной кольчуге и строгом чёрном плаще. Свой рыцарский шлем он вежливо держал в правой руке. Лицо его было суровым, высеченным ветрами, но благородным; густые тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, а прямой взгляд ясных глаз был исполнен глубочайшей, почти собачьей преданности. По обе стороны от него, у самых дверей, напряженно стояли двое её стражников. Они крайне недоверчиво и хмуро смотрели на ночного визитера, держа руки на эфесах мечей. Дав им успокаивающий знак рукой, королева велела им отступить. — Сир Бонифер Хасти, — удивлённо прошептала она, не веря своим глазам. — Нижайше прошу простить меня за столь поздний и дерзкий визит, Ваша Светлость, — низко, с достоинством поклонился он. — Но… признаться, мне не даёт покоя одно дело. И я просто обязан был прийти к вам сегодня. Хотя бы на один короткий миг. Хотя бы только для того, чтобы лично услышать, что вы в полном порядке. Рейлла смущенно опустила взгляд, не зная, что именно ему ответить. Она совершенно не ждала его прихода. Но его глубокий, удивительно тихий и спокойный голос внезапно оказался именно тем, что разрушило её гнетущее одиночество в этот поздний ночной час. Она молча, с легкой грустью смотрела на сира Бонифера Хасти — человека, в которого когда-то давно, в своей далёкой, потерянной юности, её сердце влюбилось с той самой наивной, невинной и чистой тоской, какую может носить в себе только очень одинокая девочка при жестоком королевском дворе. И вот теперь он снова стоял перед ней — всё так же по-рыцарски прямо держащий спину, неизменно сдержанный в эмоциях, а в его глазах светилась всё та же неизменная преданность и былое тепло. — Заходите в покои, сир Бонифер, — тихо сказала она, не поднимая голоса. — Если уж вы отважились прийти ко мне в такой час, то, думаю, не для того, чтобы мерзнуть в дверях коридора. Он с благодарностью слегка склонил голову в поклоне и осторожно переступил порог. Его шаг был почти кошачьим — мягким и предельно уважительным к пространству королевы. Но во всей его походке по-прежнему чувствовалась несгибаемая внутренняя решимость — сдержанная, но ничуть не ослабленная прошедшими годами. — Ещё раз прошу простить меня за этот поздний визит, Ваша Светлость, — проговорил он, глядя на неё с искренней, согревающей теплотой. — Поверьте, я совершенно не хотел тревожить ваш покой в столь поздний час. Просто... до меня дошли слухи, что вы чувствуете себя в последнее время не очень хорошо, и я счел своим долгом лично проведать вас. Как там поживает наш король? С ним всё в порядке? — Да, — радостно прошептала Рейлла, и на её бледных губах появилась лёгкая, невероятно гордая материнская улыбка. Она подошла к прикроватному столику и вновь с нежностью взяла в руки сложенный лист пергамента. — Он очнулся от ранения, и уже давно. И он сам написал мне это послание! Всё это письмо… оно такое живое и бодрое. Он не просто выжил, он смеётся в этих строках. И он помнит обо мне. — Хвала великим богам, — с нескрываемым чувством сказал Бонифер, и в его глубоком голосе не было ни единой доли придворной фальши. Только чистое, неподдельное облегчение и благодарность. — Значит, Семеро всё-таки услышали наши молитвы. Рейлла непонимающе вскинула взгляд на рыцаря. — Наши молитвы? Он чуть смущенно улыбнулся и искренне прижал руку к сердцу, закованному в железо кольчуги. — Ваш сын, моя королева — он уже не только ваш, в каком-то смысле этого слова. Он давно стал символом надежды для всего измученного Вестероса. А лично для меня... — он на секунду запнулся, подбирая верные слова, — для меня он — невероятно доблестный мальчик, что отчаянно сражается за всех нас, не щадя себя. Я искренне молился за его здоровье и победу. Каждую долгую ночь. И как верный рыцарь. И как простой человек, что поклялся служить ему. Рейлла долго смотрела на него молча, и в глубине её фиалковых глаз зажглась теплая искра благодарности. Было что-то пронзительно честное и успокаивающее в этих простых словах. А потом она слегка наклонила голову набок, и её глаза чуть сузились от лёгкого, игривого подозрения. — А что это вы там так старательно прячете за спиной, сир Бонифер? Хасти мгновенно выпрямился по стойке смирно и с немного смущённой, мальчишеской улыбкой вытянул обе руки вперёд. В своих грубых ладонях он бережно держал небольшой, но очень аккуратно собранный букет полевых цветов. В нем не было ничего особенно редкого или дорогого — лишь скромные синие звёздочки, пара веточек диких, колючих роз, пучок ароматной лаванды и немного свежей горной зелени. — Я… я совершенно случайно нашёл их у восточного склона, на самом рассвете, когда патрулировал берег. Наш суровый Драконий Камень не слишком щедр на красивые цветы, но… мне почему-то показалось, что они очень похожи на вас, моя королева. Такие же мягкие, изящные… и удивительно красивые. Это для вас, Ваша Светлость. Он робко протянул ей букет. И это был вовсе не легкомысленный жест любовного ухаживания — это было почтительное подношение, искреннее, очень тихое и безмерно тёплое. Совсем как старый, нерушимый обет, данный когда-то давно самим сердцем, а не пустыми словами клятв. Рейлла приняла цветы очень осторожно, бережно поддерживая стебли, будто всерьез боялась их повредить своим прикосновением. — Спасибо вам, Бонифер, — сказала она с очень мягкой, трогательной улыбкой. — Они… они воистину прекрасны. Признаться, я даже не помню, когда в последний раз кто-то дарил мне цветы просто так, от чистого сердца. Она плавно подошла к углу комнаты, где на изящном резном столике стояла пустая керамическая ваза. Королева налила в неё свежей воды из кувшина и очень осторожно, поправляя каждый стебелек, поставила цветы в сосуд. — Вот здесь… так будет правильно, — довольно прошептала она, оглядывая букет. — Чтобы завтра утром они были самым первым, что я увижу после пробуждения. И чтобы мой мальчик тоже незримо почувствовал их аромат, когда напишет мне своё следующее письмо. После этого они оба надолго замолчали. И только ночная тишина мерно дышала между ними. Тихо, спокойно и почти счастливо. — Расскажите мне, как проходит ночная охрана острова? — негромко спросила она, не оборачиваясь и продолжая с улыбкой любоваться тем, как нежно колышутся синие лепестки от лёгкого сквозняка. — Есть ли у вас какие-либо причины для беспокойства? Всё ли в порядке у дозорной башни Раздвоенного Когтя? И как обстоят дела на соседних малых островах? — Везде всё абсолютно спокойно, Ваша Светлость, — уверенно ответил Бонифер, почтительно шагнув чуть ближе. Его голос был глубоким, ровным и успокаивающим. — Все наши патрули работают в штатном режиме. Береговые посты докладывают о полном штиле на море. Люди на острове в полной безопасности, точно так же, как и вы. Мы, согласно приказу короля, значительно усилили все гарнизоны и провели дополнительное обучение местного ополчения. Никто из солдат не смеет расслабляться ни на минуту. Он на миг замолчал, вспомнив забавный случай, и потом, с лёгкой усмешкой, добавил: — Кстати, не так давно к нам в лагерь пришла одна местная девушка. На вид ей едва ли исполнилось четырнадцать лет, а она горит желанием воевать, как зажженный факел! Сама заявилась к вербовщикам, стала громко требовать выдать ей боевой меч, кольчугу по размеру и законное право служить в армии. Сказала, что отчаянно хочет сражаться за весь Вестерос… и лично за своего короля. — Надо же, юная девушка хочет сражаться наравне с мужчинами? — Рейлла с искренним удивлением обернулась к рыцарю, чуть приподняв идеальные брови. — Именно так она нам и заявила. Прямо так и сказала: «Я буду верой и правдой служить Королю-Дракону!» — с улыбкой процитировал её слова Бонифер. — Я поразмыслил над этим… и решил, что если уж сам король в своих новых законах прямо не запрещает женщинам учиться ратному делу и носить оружие, то и мне совершенно не с чего ей возражать. И теперь эта девчонка наравне со всеми тренируется с мальчишками на плацу. Она невероятно упрямая. Очень быстрая. И, к моему удивлению, необычайно точная в своих движениях с мечом. Думаю, если она не бросит это дело, то со временем станет весьма неплохим, опасным бойцом. Королева, услышав это, лишь весело усмехнулась, в недоумении качнув головой. — О, праведные Боги, и куда только катится наш старый мир! Молодые девушки с боевыми мечами наперевес… Представляю, что бы гневно сказал обо всём этом мой покойный отец! — Она грациозно присела на край своего ложа, задумчиво глядя в сторону горящей свечи. — Я всегда считала, что женщина создана совершенно не для жестокой войны. Мы, женщины, созданы для созидания жизни, Бонифер. Для поддержания тепла домашнего очага. Для любви и материнского утешения. Мы созданы не для того, чтобы проливать кровь и звенеть мечами. — Возможно, в мирное время это именно так и есть, моя королева, — мягко и учтиво отозвался рыцарь. — Но наш юный король говорит и считает совершенно иначе. Он глубоко убежден, что абсолютно каждый человек, кто искренне хочет защищать других слабых людей — будь то сильный мужчина или хрупкая женщина — имеет на это полное, неотъемлемое право. И что каждый обязан уметь постоять за себя и своих близких. Особенно сейчас, в нашем жестоком мире, где искреннее добро так часто, увы, оказывается совершенно безоружным перед лицом зла. Рейлла очень долго и задумчиво молчала, неотрывно глядя в пляшущие отблески пламени камина. Потом она очень тихо, с теплой гордостью произнесла: — Знаете, он... он по-своему очень, очень заботлив к своему народу. Она говорила сейчас не как надменная королева, не как властная монархиня, а как обычная, любящая мать, в голосе которой отчетливо жила огромная благодарность сыну и невысказанная, тягучая боль за его судьбу. — Да, Ваша Светлость, вы абсолютно правы, — с уважением кивнул Бонифер. — Наш король и вправду искренне заботится. О каждом простом человеке в своем королевстве. — Я знаю, сир Бонифер, я это знаю, — прошептала она, и в её прекрасных глазах вновь предательски блеснули непрошеные слёзы умиления. — Я ясно вижу эту заботу в каждой строчке его писем. — она гордо подняла голову, и в её просветлевшем лице снова, как в юности, появился живой, валирийский огонь. — Мой необыкновенный сын. Мой Рейгар... он истинный сын самой Матери Милосердной. — Все мы в этом мире — дети Матери, Ваша Светлость, — мудро ответил сир Бонифер, склонив голову в знак согласия. Рейлла медленно покачала головой, отгоняя тревожные мысли рыцаря. — Нет, — твердо возразила она. — В этом жестоком мире рождается столько детей, и, увы, многие из них помирают, так и не изведав даже крупицы радости жизни. Каждая мать в первую очередь отчаянно защищает только своих собственных детей. И даже сама Матерь Милосердная, прежде всего, защищает именно своего сына. — Сир Бонифер нахмурился, явно не понимая, к чему клонит королева. — Знаете, я видела во сне саму Матерь. Она нежно обнимала меня, утешала и говорила, что с нашим сыном всё будет в полном порядке. «Я такая же мать этого мальчика, как и ты», — сказала она мне тогда. И знаете, она и мой Рейгар были так невероятно похожи друг на друга! Её озорная улыбка, спокойный, ровный тон, выражение лица, сама её душа и какая-то внутренняя, несгибаемая спокойность — всё это до боли напоминало мне моего мальчика. И тогда я наконец поняла, кто была эта загадочная женщина. Это и есть настоящая, духовная мать Рейгара. Да, я физически родила его в муках. Но всем своим сердцем я чувствую, что своей душой и разумом он принадлежит именно ей. Этой... этой великой женщине, чьего имени я даже не знаю. Тишина вновь тяжело повисла между ними, но теперь она была совершенно другой — не неловкой, а звенящей и напряжённой от откровений. Рейлла сидела на краю своей постели, нервно и медленно поправляя тонкие складки лёгкой ночной рубашки. Сир Бонифер стоял чуть в стороне, почтительно сложив руки за спиной, и сейчас казался почти изваянием из благородного мрамора — такой сдержанный и непреклонный. Но за этой картинной, строгой осанкой явственно чувствовалось сильное волнение. Он чуть переминался с ноги на ногу, будто ведя с собой немой, отчаянный внутренний спор. И наконец, после долгого молчания, он всё же решился заговорить: — К чему все эти душевные терзания и страдания, моя королева? Разве то, что вы узнали — это плохо? — Рейлла удивленно взглянула на него. — Раз уж сами боги так любят его, то это значит лишь одно: с ним всё обязательно будет хорошо, и он вернется с победой. К тому же, если Его Милость и вправду является духовным сыном самой Матери, как вы и говорите, то получается, что он — сын бога. А если это так, Ваша Светлость, тогда вы — земная мать Нового Бога. Рейлла пораженно замерла. Она никогда не думала об этом под таким углом. Если Рейгар действительно был сыном бога, то разве это не делает его самого божеством, сошедшим на землю? — Вы — земная мать Нового Бога, — с глубоким благоговением повторил в заключении сир Бонифер. — Та самая святая женщина, что выносила и принесла его на этот свет. Разве вообще может быть в мире достижение выше этого? Вам выпала невероятно редкая, воистину божественная возможность и честь. Честно вам признаюсь: если бы я лично составлял список всех величайших достижений людей за всю историю, то ваш поступок, ваш неоценимый вклад и ваше достижение для мира людей стояли бы в нем на самом первом месте. — Возможно, вы и правы, мой друг, — тихо сказала Рейлла, сама не замечая, как на её губах расцвела теплая, облегченная улыбка. — Но я прекрасно вижу, что вы пришли сюда в этот час не только для того, чтобы принести мне эти чудесные цветы и так искусно утешить меня. Слова королевы заставили мысли сира Бонифера резко вернуться к тому, зачем он на самом деле сюда пришёл. — Ваша Светлость… — неуверенно начал он, затем замолчал и сделал глубокий, судорожный вдох, словно перед прыжком в бездну. — Прошу простить мне мою неслыханную дерзость, но… я очень хотел бы спросить. Не сочтёте ли вы слишком неприличным, если я… если я приглашу вас прогуляться завтра после обеда? По садам Драконьего Камня. Просто… вместе неспешно пройтись. Побеседовать о пустяках. Ваша милость… Старый рыцарь явно терял слова, и густой, подростковый румянец предательски проступил на его обветренных щеках, что было крайне неожиданно и мило для сурового человека, столь стойкого в жестоких битвах. Рейлла, немного удивлённая столь прямым и личным предложением от всегда сдержанного Хасти, чуть приподняла бровь, на мгновение опустив смущенный взгляд на свои руки. — Прогулка? Вместе со мной? — её мелодичный голос прозвучал искренне удивлённо, но в нём не было ни капли обиды или королевского высокомерия. Скорее, она была растеряна и даже немного… тронута этим жестом. Бонифер, неправильно истолковав её тон, испуганно отступил на шаг, поспешно и низко поклонившись. — Прошу меня простить, это было крайне неуместно с моей стороны. Забудьте, что я это сказал… я вообще не должен был — нижайше прошу прощения, Ваша Светлость. Простите мне мою глупую дерзость. Он уже в панике собирался развернуться и позорно сбежать из покоев, но Рейлла, всё ещё сидевшая на краю ложа, очень тихо и властно сказала: — Сир Бонифер. Рыцарь мгновенно остановился, а его спина стала идеально прямой, словно натянутая арбалетная струна. — Я совершенно не возражаю, — сказала она, теперь уже с лёгкой, кокетливой улыбкой. — Если вы, конечно, сами не передумаете до завтра... После обеда, ближе к полудню. В старом Саду Эйгона. Мне будет очень приятно пройтись и побеседовать с вами, сир Бонифер. Хасти замер, словно не сразу поверив услышанному счастью. Потом он очень изящно и с достоинством склонил голову, а на его мужественном лице отразилась крайне сдержанная, но абсолютно искренняя радость. — Для меня… для меня это будет поистине великая честь, Ваша Светлость. Я буду с нетерпением ждать вас там. Он поклонился ей чуть ниже и дольше, чем этого требовал обычный этикет, и, предельно мягко пожелав: «Спокойной ночи, моя единственная королева», вышел из её покоев, закрыв за собой тяжелую дверь почти бесшумно. Рейлла вновь осталась совершенно одна. Но впервые за очень долгое время, лёжа на мягких подушках в окружающей её тишине, она искренне, по-девичьи улыбалась, с замиранием сердца ожидая наступления завтрашнего дня. Когда за Бонифером Хасти тихо закрылась дверь, покои королевы вновь окутала привычная тишина — глубокая, мягкая и почти убаюкивающая. Только вечный огонь в драконьем камине тихо и уютно потрескивал, словно незримо шелестел последними, несказанными словами прошедшего вечера. Рейлла совершенно не спешила гасить горящие свечи. Она долго стояла у своей широкой кровати, всё ещё ощущая на коже лёгкое, будоражащее эхо их недавнего разговора. В теплой комнате по-прежнему витал тонкий аромат свежих полевых цветов, подаренных сиром Бонифером — очень нежный, хрупкий и трогательный запах, удивительно живой и неуместный для этого сурового, пропахшего серой каменного острова. Она медленно, смакуя момент, скользнула под тяжелое покрывало, удобно устраиваясь среди множества подушек, позволив своему напряженному телу наконец-то полностью расслабиться. Шелковые простыни сначала показались прохладными, но от её тела они очень быстро согрелись, нежно обнимая её, как добрые, надежные руки. Она машинально положила ладонь на пустую подушку рядом с собой и тихо, умиротворенно выдохнула. «Он ведь всё ещё так мило стеснителен, — с улыбкой подумала она о суровом Бонифере. — Такой большой, сильный мужчина… такой храбрый рыцарь в бою… а всё же не может просто пригласить женщину на прогулку без того, чтобы густо покраснеть при этом, как неопытный мальчишка-оруженосец». Рейлла медленно закрыла глаза, глубоко вдохнула цветочный аромат, всем своим существом ощущая нахлынувшее спокойствие, которое за годы во дворце стало для неё почти непривычным и забытым чувством. «Сегодня был… поистине прекрасный день, — прошептала она едва слышно, проваливаясь в дрему. — Самый лучший за весь этот тяжелый год. А может быть… и за все мои последние годы». И с этой очень тихой, светлой мыслью, с лёгкой, безмятежной улыбкой на губах, королева-мать Драконьего Камня благополучно погрузилась в самый мирный и сладкий сон, какой только могла подарить ей эта благословенная ночь. На следующее утро, когда густой, соленый туман еще не успел рассеяться с черных вулканических вершин, плотно окутывая весь остров влажной, холодной пеленой, королева Рейлла отдала настоятелю замковой септы совершенно неожиданный и новый приказ — немедленно переделать старую статую Матери. Она просто не могла забыть то, как величественно и прекрасно выглядела та загадочная женщина из её сна. Высокая, грациозная, гордая и величественная, будто сама неумолимая судьба спустилась к ней в обличье сурового воина. На ней были надеты необычайные, поразительные доспехи, словно искусно выточенные из чистого лунного света; у неё было благородное лицо овальной формы, с очень тонкими, аристократичными чертами. Большие, глубокие голубые глаза, полные невыразимой, вселенской скорби и внутренней силы; тонкие, едва заметные упрямые губы и длинные, густые волнистые каштановые волосы, искусно заплетённые в боевые косы, спадающие до самых колен, словно бурный поток осенних листьев. Лучшие замковые каменщики работали над новым изваянием на открытом воздухе, прямо в широком дворе крепости, где свежий, пронизывающий морской ветер яростно развевал рабочие полотна и пронизывал одежду мастеров насквозь. Над кипящей стройкой разносилось торжественное, стройное пение. Главный септон и его септы, простые женщины, молодые девушки, благородные леди из свиты и сама Рейлла с почтительно покрытой головой, стояли широким кругом вокруг глыбы камня и слаженно пели старинный, забытый гимн Матери. Их чистые голоса гармонично сливались в единую, мощную мелодию, как воды сотен рек в устье великого моря. Это было потрясающее пение надежды, светлой тоски и безграничной любви — всё то самое лучшее, что люди традиционно вкладывали в милосердный лик Матери. Когда новая, прекрасная статуя была наконец закончена и её, по настойчивому наставлению Рейллы, бережно покрасили в нужные цвета, абсолютно все на острове стали относиться к ней с глубочайшим почтением, словно к живому, дышащему созданию. Камень был отполирован мастерами так искусно, что лицо богини-воительницы казалось одушевлённым и невероятно реалистичным. Оставалось только аккуратно перенести тяжелое изваяние под своды септы. И вдруг… сам воздух во дворе ощутимо задрожал и завибрировал. Небо зашумело. Серые тучи разорвал пронзительный, оглушающий крик, и огромная тень стремительно опустилась на землю, полностью покрыв собой мастерские и замерших в страхе людей. Прямо с хмурых небес, с мощным вихрем, отчетливо пахнущим грозой и жженой серой, во двор спустился он — Грозокрыл. Этот четырёхкрылый, пугающий исполин был великолепен. Его прочная чешуя ярко поблескивала на свету огненным, оранжевым цветом, а большие глаза были полны древней, нечеловеческой мудрости. Дракон тяжело опустился рядом с людьми, лениво расправил свои гигантские крылья и, переваливаясь, медленно приблизился к новой статуе. Его внимательный, изучающий взгляд долго блуждал по искусному каменному лику, и в этот странный миг зверь казался людям почти… разумным человеком. Он тяжело остановился прямо перед статуей, на секунду замер, низко склонил свою шипастую голову. Зрачки его глаз внезапно расширись до предела, а затем, смиренно закрыв глаза, он очень аккуратно, боясь разбить, прижался своей бронированной мордой прямо к её каменной фигуре. Он сделал это так нежно и с такой явной, неподдельной любовью, что у многих на глаза навернулись слезы. Во дворе наступила мертвая, звенящая тишина. Даже вечный морской ветер почтительно стих. Люди, не смея дышать, просто не могли оторвать потрясенных взглядов от этого зрелища — они были шокированы до глубины души. Огромный, кровожадный дракон… только что поклонился. И поклонился он вовсе не своей королеве и не сильному воину — он поклонился истинной богине. — Поистине, даже великие драконы свято чтят наших богов, — благоговейно прошептал, а затем громко и торжественно провозгласил септон, осмелившись сделать робкий шаг вперёд к изваянию. Но прежде чем его пафосные слова успели отзвучать и закрепиться в умах, из толпы зрителей внезапно и дерзко выступила она — Мелисандра. Эта загадочная жрица из далекого Асшая, неизменно облаченная в одежды из алого, струящегося шелка, с фанатичным пламенем в красных глазах. — Глупцы, в этом мире есть лишь один истинный Бог, — начала она вещать своим уверенным, низким и гипнотическим голосом. — И имя его, Владыка Света, звучит как... Но не успела она высокомерно закончить свою проповедь, как Грозокрыл резко, с раздражением поднял голову от статуи. Его зубастая пасть угрожающе приоткрылась, и в следующий же миг он коротко, предупреждающе выплюнул струю ревущего огня — не прямо в неё, но в сторону, однако достаточно близко, чтобы обдать жрицу жаром и дать ей предельно ясно понять: немедленно замолчи. Его последовавший за этим низкий рык был не слишком громким, но невероятно грозным, и никакие человеческие слова здесь больше были не нужны. Мелисандра, побледнев от пережитого первобытного страха, поспешно отступила назад в толпу и, не проронив больше ни слова, с позором покинула внутренний двор. Главный септон, довольно расправив узкие плечи, вновь заговорил, обращаясь к пастве, но уже с нескрываемой, торжествующей усмешкой на губах: — Что ж, как мы все только что видели, похоже, Грозокрыл в корне не согласен с ересью этой красной ведьмы. И вновь гул искреннего изумления и шепотки пронеслись по лицам всех собравшихся вокруг людей. Сразу после этого инцидента Грозокрыл, с совершенно неожиданной, ювелирной осторожностью для столь огромного и неуклюжего существа, аккуратно подхватил каменную статую своими острыми когтями — так невероятно бережно, будто это было хрупкое человеческое дитя — и самостоятельно перенёс её внутрь просторной септы. Потрясенные люди робко шли следом за зверем: кто в немом благоговении, кто в животном страхе, а кто просто в искреннем, детском изумлении от происходящего чуда. Когда всё наконец было благополучно завершено, и великолепная статуя заняла своё законное, почетное место в самом сердце замковой септы, королева Рейлла осталась там совершенно наедине с ней, дождавшись, когда все остальные люди с почтением разойдутся по своим делам. Она медленно, словно во сне, подошла к алтарю и остановилась, завороженно глядя прямо в каменное лицо Матери. Оно было поистине прекрасным. Даже слишком идеальным и прекрасным для этого мира. И внезапно глубоко в груди Рейллы неприятно зашевелилось нечто тёмное, болезненное и липкое — острая женская неуверенность, граничащая с почти осознанной ревностью к этой богине. — О боги, почему же ты так невыносимо прекрасна… — с горечью шепнула она, сама не зная, обращается ли она сейчас к безмолвной статуе, к незримым богам или же к самой себе. — Даже в дни своей лучшей юности я не смогла бы быть такой же красивой. И всё же, несмотря на этот болезненный укол ревности в сердце, она просто не могла отвести глаз от изваяния. Потому что в этом каменном лице было нечто гораздо большее, чем просто внешняя, пустая красота. В нём отчетливо читалась первобытная сила, безграничная всепрощающая любовь… и абсолютное, материнское принятие.