Дикий Дракон

Прошло несколько недель с тех пор, как король Рейгар Таргариен — или Иккинг, как он всё чаще мысленно называл себя — поселился в замке Утёс Кастерли. Он находился здесь не как прославленный полководец, не как могущественный всадник дракона и не как Таргариен, унаследовавший древнюю кровь Валирии. Он жил здесь просто как обычный человек. Раненый, до предела уставший и замкнутый в себе. Человек, которому был жизненно необходим покой — пусть недолгий, пусть отчасти иллюзорный, пусть это была всего лишь краткая передышка перед новой бурей, что уже неумолимо надвигалась с юга и с востока. Его дни текли на удивление спокойно и размеренно. Утро начиналось очень рано, когда высокое небо за окном ещё оставалось бледно-серым, но первые, робкие лучи солнца уже касались крепостных стен, превращая холодный камень в теплую розовую дымку. В эти ранние часы длинные коридоры замка были почти безлюдны, и юноша мог чувствовать себя абсолютно свободно. Здесь не было въедливых взглядов стражи и часовых, которые постоянно кланялись ему, словно какому-то живому божественному алтарю; не было вездесущего, ядовитого шепота придворных дома Ланнистер. Его окружало лишь гулкое эхо собственных шагов и тихий шорох прохладного ветра в узких бойницах. Иногда он завтракал в полном одиночестве, глубоко размышляя в тишине о судьбах государства, но куда чаще он встречал утро вместе с Беззубиком. Они уютно устраивались на просторной открытой террасе с потрясающим видом на отвесный утёс и ревущее далеко внизу Закатное море. Если у дракона с утра было хорошее настроение, они вместе взмывали в небо, встречая рождение нового дня высоко над облаками, и лишь после полётов возвращались к совместному завтраку. В такие безмятежные минуты Иккинг физически чувствовал, как накопившееся напряжение медленно покидает его уставшие плечи. Словно всё время вокруг них замедлялось, позволяя им просто жить и дышать полной грудью. После плотного завтрака он обычно поднимался на самые верхние, открытые ветрам галереи замка. Отсюда открывался воистину захватывающий вид на бескрайние морские просторы — бесконечный водяной горизонт, к которому неодолимо тянулась его душа, и острые скалы внизу, о которые волны разбивались с такой первобытной силой, будто сами разгневанные боги пытались пробиться сквозь монолитный камень. Иккинг подолгу стоял там в одиночестве, тяжело опершись на каменные перила, с наслаждением чувствуя холодные солёные брызги на лице и резкий, терпкий морской ветер в отросших волосах. Этот ветер приносил с собой не только свежесть, но и глубокие мысли. И, конечно же, старые воспоминания. Новая железная нога, которую он лично доработал в местной кузнице — с точностью искусного конструктора-изобретателя, с искренней заботой о себе и с неистребимой, упрямой волей викинга — теперь окончательно стала привычной частью его тела. Она была уверенной, надежной и почти не причиняла боли. Иккинг уже не боялся наступать на неё в полную силу, хотя и старался быть предельно осторожным, так как гладкие мраморные полы замка могли быть весьма скользкими и коварными. Иногда, спускаясь в кузницу, он даже позволял себе шутить, когда замечал, как опытные оружейники Ланнистеров неловко переглядываются при его приближении. — Знаете, в следующий раз, когда я пойду прогуляться в лес, — говорил он мастерам с лукавой, мальчишеской улыбкой, — и какой-нибудь местный глупец оставит там капкан, я буду абсолютно спокоен за свою ногу. Если моей ноге попадётся железо — она легко с ним справится. Железо против железа, так сказать. Звучит надёжно, как знаменитый ланнистерский долг, не так ли? Сначала суровые кузнецы лишь смущённо и натянуто смеялись, не до конца понимая, можно ли им вообще смеяться над увечьем при живом короле. Но со временем они привыкли к его своеобразному чувству юмора. Они стали смотреть на Иккинга с искренним уважением и нескрываемым восхищением — не как на неприступного монарха или легендарного повелителя драконов, а как на простого, мужественного человека, пережившего страшную боль и не сломавшегося под её тяжестью. А ведь, откровенно говоря, мало кто в Вестеросе ожидал, что юный король, потерявший ногу в бою, будет держаться с такой поразительной стойкостью… и с такой светлой лёгкостью в зелёных глазах. Долгими, тихими вечерами он обычно писал письма. Плотная бумага хранила живое тепло его ладоней, а чёрные чернила — четкий след мыслей, которые он далеко не всегда решался произнести вслух при посторонних. Каждый день он неукоснительно отправлял письма на Драконий Камень, лично, своим почерком написанные для матери, королевы Рейллы. В них он горячо уверял её, что с ним всё в полном порядке. Разумеется, он не сообщал ей о кровавых подробностях прошедшей битвы — и особенно тщательно скрывал правду про потерю левой ноги. Вместо этого он часто и много писал о доброте, такте и щедром гостеприимстве леди Джоанны. Ему совершенно не хотелось, чтобы мать снова переживала за его жизнь. И потому в каждом своем письме он писал предельно просто, тепло и прямо: «Моя дорогая мама, Пишу тебе, как и прежде, своей собственной рукой, чтобы ты наверняка знала — со мной всё в полном порядке. Мы с Беззубиком живы, здоровы и полны сил. Нам здесь хватает абсолютно всего необходимого: сытной еды, покоя, надежной крыши над головой и добрых, отзывчивых людей рядом. Умоляю тебя, не тревожься понапрасну. Я прекрасно понимаю, как сильно ты за меня волнуешься, и потому спешу еще раз уверить тебя — всё действительно хорошо. Я каждый день с теплотой думаю о тебе. Твоя материнская любовь и твоя внутренняя сила всегда находятся рядом со мной, помогая даже на таком огромном расстоянии. Ты, наверное, очень скучаешь по мне. Поверь, мама, если бы у меня сейчас была такая возможность, я бы уже давно прилетел обратно на Драконий Камень, чтобы вновь крепко обнять тебя и услышать твой родной голос. Но, к сожалению, иногда судьба преподносит нам не самые лёгкие дороги. Я просто не могу сейчас всё бросить и вернуться в столицу. Настоящий вождь должен до конца защищать свой народ, чего бы ему это ни стоило. Леди Джоанна Ланнистер оказалась удивительной женщиной с очень добрым сердцем и глазами, полными глубокого понимания. Она окружила меня здесь такой теплой заботой, как будто я был одним из её собственных, родных детей. Каждое утро я просыпаюсь с мыслями о тебе, мама. Я помню твои ласковые руки, твой тихий голос и тот тёплый, полный надежды взгляд, которым ты провожала меня в этот долгий военный поход. Я помню, как ты нежно гладила мои волосы, когда я был ещё совсем маленьким, как бережно укутывала меня в одеяло и шептала, что всё обязательно будет хорошо. Теперь я сам каждый день говорю это себе — и я верю в эти слова, потому что именно ты научила меня верить в лучшее. Всё действительно будет хорошо. Прошу тебя, не плачь по ночам, если вдруг у тебя станет тяжело на сердце. Я обещаю, что скоро вернусь с победой, мама. Пусть твои дни будут ясными и светлыми, пусть на нашем Драконьем Камне всегда царит мирный покой, пусть ты будешь здорова и надежно окружена верными людьми и нашими драконами. Я молюсь об этом каждую ночь перед сном. Я физически чувствую твою любовь, пробивающуюся даже сквозь этот камень, ветер и огромные расстояния. Она даёт мне силы жить и бороться дальше. С безграничной любовью и глубоким почтением, твой сын, Рейгар.» Готовые, запечатанные сургучом письма передавались личному мейстеру замка, который, низко склонившись над пергаментом, аккуратно и ловко прикреплял их к лапке специально обученного почтового ворона. И каждый раз, когда чёрный крылатый гонец с шумом поднимался в небо, быстро исчезая в облачной вышине, Иккинг неотрывно, с легкой грустью смотрел ему вслед, будто в этом стремительном полёте птицы жил тонкий, невидимый мост, связывающий их с матерью сердца. А потом, спустя долгие дни или даже недели томительного ожидания, ворон возвращался обратно. Он приносил на лапке плотно исписанные до самых краёв листы дорогого пергамента, которые были тяжелы не от количества чернил, а от вложенных в них искренних чувств. В каждом ответном письме король видел её изящный почерк, чувствовал её дыхание и заботу. Он знал наизусть каждую завитушку букв, каждую ровную линию — они были для него такими же родными, как и собственное имя. Письма матери всегда были переполнены глубокой тревогой, искренними молитвами Семерым и безмерной, всепоглощающей любовью. Она мысленно благословляла его снова и снова, строчка за строчкой, как будто старалась таким образом надежно отгородить своего сына от всех бед жестокой судьбы. Иногда из этих писем на стол выпадали аккуратно засушенные лепестки редких цветов, которые слабо, но узнаваемо пахли её покоями. А иногда — тонкие, прочные алые и чёрные нити, искусно вплетённые в ткань пергамента, традиционные цвета их великого дома Таргариенов. Рейлла прекрасно знала, как сильно он тоскует по своей родине, и всеми силами старалась напоминать ему, что родной дом верно ждёт своего короля. Что он в этом мире — не один. Но, разумеется, не только любящая мать писала ему письма. Юная принцесса Элия Мартелл — которая теперь служила почетной фрейлиной при дворе Рейллы на Драконьем Камне — тоже регулярно посылала ему свои девичьи послания. Её аккуратные письма были насквозь пропитаны трогательной нежностью, искренней заботой и почти музыкальной, дорнийской поэтичностью. Она красивым почерком писала, как ежедневно молится богам о его скорейшем выздоровлении, как всем сердцем желает ему долгожданного мира в душе и ясного света в мыслях. Её слова всегда были очень красивы и по-южному жарки, как палящее солнце над бескрайней пустыней Дорна. Впрочем, Элия была далеко не единственной девушкой, искавшей его внимания. Многие благородные незамужние дамы из самых великих и влиятельных домов Вестероса тоже постоянно писали молодому, неженатому королю. Одни присылали письма с учтивыми, почтительными выражениями политической поддержки, другие же — с весьма откровенными, смелыми предложениями своей руки и сердца. Иногда эти свитки были богато украшены сложными родовыми гербами, иногда — щедро пропитаны дорогими духами, которые даже на таком огромном расстоянии отчаянно пытались соблазнить адресата. Но Иккинг… он даже не утруждал себя тем, чтобы разворачивать большинство из этих писем. Порой он только мельком, устало кивал стоящему рядом мейстеру, мол, просто отложи эту стопку в сторону. Его преданное сердце уже очень давно знало то единственное имя, которому оно принадлежит без остатка. Оно билось в одном ритме с шагами одной конкретной воительницы — гордой, невероятно смелой и такой поразительно настоящей. Он совершенно не нуждался в чужих, фальшивых признаниях. У него уже была своя дама сердца, которую он не променял бы ни на кого другого. Но, увы, не только любовные письма и послания от родственников приходили к нему в замок. Каждое божье утро его тихие покои неизбежно наполнялись сухим шелестом десятков новых свитков — подробных военных докладов, срочных сообщений от лордов-знаменосцев, хозяйственных распоряжений и скучных записей от столичных советников. Пергаментная бумага раздражающе шуршала, словно сухие осенние листья под ногами, но именно в этих звуках звучала сама жизнь огромного государства, которое он теперь был обязан защищать. Государственные письма приходили из самых разных, порой отдаленных уголков Вестероса: от суровых северных лордов до отчаявшихся жителей разрушенных войной деревень. И среди этой горы макулатуры всегда находились послания особенные, тщательно написанные твердой рукой человека, чья глубокая мудрость ничуть не угасла с прожитыми годами — мейстера Эймона. Слепой Эймон Таргариен, мудрый двоюродный прадед Иккинга, теперь постоянно находился в Королевской Гавани, активно помогая управлять разорённой страной в долгое отсутствие короля и его Малого совета. Старец неусыпно следил за стратегическим передвижением лояльных войск, за скорейшим восстановлением и сохранением порядка в уже освобождённых землях. Он с помощью помощников читал и пересылал королю рапорты о текущем состоянии городов и деревень, жестко сохранял порядок в самой Королевской Гавани, следил за бесперебойным снабжением армии и руководил эвакуацией тысяч беженцев. Он грамотно направлял ученых мейстеров, опытных строителей и учителей — словно умелый ткач, он кропотливо восстанавливал саму разорванную ткань государства, которая так сильно пострадала в тяжелые годы недавних смут. Иногда Иккинг подолгу задерживал свой взгляд на ровных строчках, написанных чужой рукой под диктовку старца, и физически чувствовал, как по его уставшим плечам разливается теплое чувство глубокого уважения и безграничной благодарности. Мейстер Эймон не просто верно служил короне — в эти дни он сам был её незыблемым фундаментом. Без его мудрого руководства многомиллионная столица давно бы уже погрузилась в кровавый хаос. Часто, одиноко глядя в танцующий огонь по ночам, Иккинг задумчиво размышлял: а каким бы сейчас был Вестерос, если бы много лет назад мудрый Эймон не отказался от предложенной короны в пользу своего младшего брата — Эйгона Невероятного? Каким бы был этот жестокий мир, если бы истинная мудрость тогда взяла верх над политическими амбициями? Мир медленно, с огромным трудом, но всё же верно начал возвращаться в его истерзанное Королевство. И пока на горизонте не собрался новый шторм, король Иккинг — запертый в теле юного Рейгара — собирался сделать абсолютно всё возможное, чтобы простой народ, эти беззащитные овцы его стада, больше никогда не дрожали от холода, голода и постоянного страха. Беззубик тем временем почти не отходил далеко от стен замка. Иногда он, подчиняясь инстинктам, улетал на быструю охоту, но по вечерам всегда исправно возвращался обратно. Огромный дракон привычно ложился у подножия того самого разрушенного им балкона или же устраивался во дворе под крышей специально выстроенного для него шатра, зорко следя за тем, чтобы ничто и никто не посмел нарушить хрупкий покой его всадника. И в эти тихие, размеренные дни, среди древних камней и слепящего золота, в самом сердце самого гордого и неприступного замка Вестероса, юный король постепенно, шаг за шагом вновь обретал свою утраченную силу. И восстанавливал он не только искалеченное тело, но и свой несгибаемый внутренний дух. Утро над Утёсом Кастерли выдалось по-осеннему серым и неприветливо прохладным. Густой, влажный туман, медленно ползущий от неспокойного Закатного моря, плотно окутывал острые скалы и высокие каменные башни замка густыми белыми полосами. Казалось, словно сам стылый воздух не решался нарушить вековой покой спящего каменного великана, вырезанного из цельного утёса. Юный король проснулся очень рано, как и всегда. Он совершенно не любил понапрасну терять драгоценные утренние часы — то самое время суток, когда беспокойные мысли ещё свежи, а разум кристально ясен. Согреваясь чашей горячего, терпкого травяного настоя, он сосредоточенно читал новые свитки и военные доклады, которые за ночь доставили королевские гонцы. Одно из этих посланий было особенным — это было официальное письмо от его десницы, лорда Квеллона Грейджоя, Верховного лорда Железных Островов и по совместительству главнокомандующего королевским флотом. Иккинг бережно развернул хрустящий пергамент. Почерк старого кракена был чётким, прямым и ровным — лорд Грейджой всегда писал так, как подобает настоящему моряку: совершенно без лишних, витиеватых слов, но с абсолютной уверенностью в каждом написанном. «Ваше Величество, Спешу доложить, что масштабная военная операция на Ступенях успешно завершена. Наши объединенные силы полностью выбили окопавшихся там пиратов с островов, окончательно восстановив полный контроль Короны над торговыми проливами. Великий королевский флот, сражавшийся под стягами дома Таргариен, показал себя в этих боях просто безупречно. Тор — ваш великолепный грозовой дракон — безжалостно поразил вражеский флот молниями и вызвал настоящую панику в их нестройных рядах. Одно лишь его внезапное присутствие вселяло первобытный ужас в черные сердца разбойников; многие из них в отчаянии бросались в бурлящую воду, даже не дожидаясь захвата в плен. Этот невероятный, могучий зверь, способный управлять громом и молниями, неоценимо помог нам одержать быструю победу. Особо хочу отметить в этом докладе одного юнца по имени Давос Сиворт. Этот парень даже младше Вашего Величества, он совершенно простого происхождения, выходец с грязного Блошиного Конца в столице, но он обладает острым умом и отвагой, достойными лучших рыцарей Семи Королевств. Он по собственной инициативе, проявив чудеса смекалки, тайно провёл ударный отряд морских пехотинцев через старую, полузатопленную солевую пещеру прямо в глубокий тыл врага. Благодаря этому дерзкому и неожиданному манёвру нам удалось не только быстро переломить ход всего сражения, но и благополучно спасти моего родного сына, Бейлона, который был по глупости захвачен врагом за сутки до нашего наступления. В завершении своего доклада с нескрываемой болью и гневом сообщаю: мы окончательно подтвердили наши подозрения, что за этими дерзкими пиратскими действиями тайно стояли могущественные магистры вольных городов Лиса, Тироша и Мира. Мои люди перехватили их зашифрованные письма; мы нашли неопровержимые доказательства их тайного финансирования наемников, прямого снабжения оружием и регулярного предоставления своих защищенных портов для укрытия пиратских флотилий. Ваше Величество, это больше не догадка или пустой слух. Это доказанный факт. С неизменным уважением, Квеллон Грейджой, Десница короля». Иккинг перечитывал это важное письмо дважды, глубоко прищурившись и анализируя каждое слово. Его губы непроизвольно сжались в тонкую, жесткую линию, но в индиговых глазах загорелся лишь холодный, расчетливый огонь — это был не слепой гнев обманутого монарха, а ясное, смертоносное намерение действовать. Он решительно отложил прочитанное письмо, взял с подставки гусиное перо и аккуратно, чтобы не посадить кляксу, вымочил его в чернильнице. Писал он очень быстро, уверенным почерком, не теряя ни секунды на долгие раздумья. «Лорду Квеллону Грейджою, Деснице короля. Я искренне горжусь лично вами и всем нашим доблестным флотом за блестяще проделанную работу по захвату архипелага Ступеней. Моя королевская благодарность вам столь же велика, как и ваши неоспоримые заслуги перед всем Вестеросом. Обязательно передайте моё личное уважение молодому Давосу Сиворту. Приказываю держать его рядом с собою вплоть до моего возвращения. Я хочу лично, глядя в глаза, поблагодарить этого отважного юношу за его верную службу. Что же касается вольных городов Лиса, Тироша и Мира — мне с ними больше совершенно нечего обсуждать вежливым дипломатическим языком. Отныне мы будем вести с ними только предельно жёсткий разговор с позиции силы. Я сам в ближайшее время свяжусь с их вероломными магистрами. Пусть они навсегда уяснят: Семь Королевств умеют прощать раскаявшихся врагов, но мы никогда не забываем нанесенных нам оскорблений. Рейгар Таргариен, Король Семи Королевств». Он осторожно осушил свежие чернила мелким песком, надежно запечатал письмо горячим сургучом с личным оттиском Беззубика и передал его ожидающему мейстеру для немедленной отправки. Затем Иккинг медленно встал из-за стола, тяжело опираясь на железную ногу, прошёл к разбитому балкону и задумчиво взглянул на хмурое утро. Где-то высоко в небе с пронзительным криком рассекал плотный воздух Беззубик, описывая широкие круги над острыми скалами. Король рассеянно провёл пальцем по холодному металлу железной ноги и тихо прошептал самому себе: — Давос… Вот с кем мне действительно стоит поговорить по душам. Истинная смелость кроется вовсе не в громком титуле. Она всегда проявляется только в поступках. — Он криво ухмыльнулся, вспомнив плененного наследника Железных Островов. — Искренне надеюсь, что упрямый Бейлон усвоил этот жестокий жизненный урок и теперь не будет вести себя как столь тщеславный и гордый придурок. Пожалуй, надо будет в воспитательных целях сделать этого ярого последователя «старого пути» обычным оруженосцем у одного из суровых рыцарей в Дорне. Пусть поучится смирению. Одно из непрочитанных писем на его столе было скатано в трубочку гораздо грубее остальных; оно было густо покрыто въевшейся дорожной пылью, а воск личной печати лорда был наполовину стёрт жаром и постоянным ветром. Это срочное послание прибыло из Дорнских Марок — неспокойной южной границы между Королевством Дорн и цветущим Простором. Это была холмистая, жаркая местность, где сами древние камни, казалось, вечно хранят в себе пролитую кровь и гнев тысяч прошлых, забытых битв. Иккинг осторожно развернул ломкий пергамент, тут же ощутив терпкий запах сухой земли и горьких трав, намертво впитавшихся в бумагу за время долгого пути. Почерк писавшего был неровным, явно написанным торопливо и в походных условиях, но всё же оставался разборчивым. «Ваше Величество, Спешу доложить, что военная ситуация на Дорнских Марках по-прежнему остаётся крайне напряжённой. Мы непрерывно продолжаем вести тяжелые, изматывающие бои с религиозными фанатиками, которые надежно укрепились в труднодоступных горных ущельях, руинах старых фортов и среди лояльных им местных деревень. К сожалению, их общая численность оказалась значительно выше, чем мы предполагали изначально. По имеющимся у нас агентурным сведениям, немалая часть вражеских сил прибыла сюда из-за Узкого моря — это жестокие бывшие наёмники, беглые преступники и изгнанники, что охотно примкнули к фанатикам ради легкой наживы и прикрываясь ложной верой. Вынужден признать, что знатные лорды Простора и Марок в большинстве своём оказались совершенно не подготовлены к ведению такого рода партизанской войны. Они слишком кичатся своей гордостью, они преступно медлительны в принятии решений; многие из них постоянно ссорятся между собой из-за старых обид и откровенно игнорируют прямые приказы командования. И всё же, несмотря на весь этот хаос и неразбериху, мы медленно, но верно берём верх в этой кампании. Шаг за тяжелым шагом. Село за отвоеванным селом. Мы настоятельно просим вас прислать подкрепления — нам нужны не столько простые люди с мечами, сколько опытные, авторитетные командиры, способные железной рукой навести порядок среди распустившейся знати. Нам здесь жизненно необходим твёрдый, непререкаемый голос и холодный разум. С уважением, Лорд Армонд Коннингтон, главнокомандующий на южном фронте». Иккинг прочёл это тревожное письмо дважды, очень медленно и вдумчиво. Его лицо внешне оставалось абсолютно спокойным, словно высеченным из камня, но в индиговых глазах стремительно темнело от зарождающегося гнева. Он отложил сухой свиток и тяжело оперся на каменный подоконник, ощущая, как лёгкий, солоноватый утренний ветерок с моря ласково шевелит его серебряные волосы. — Ничего удивительного, — тихо, сквозь зубы произнёс он. — Эти религиозные фанатики всегда становятся сильнее всего именно там, где ослепляющая гордость лордов окончательно затмевает их здравый смысл. Он мысленно представил себе подробную карту Вестероса. Дорнские Марки — это проклятое богами место, где горячая кровь жителей трёх разных регионов щедро проливалась столетиями. Народ родом из суровых Штормовых Земель, плодородного Простора и знойного Дорна никогда не забывает свои старые, вековые обиды, а местные лорды зачастую ненавидят своих ближайших соседей гораздо сильнее, чем общего, смертельного врага. Не теряя времени, он немедленно вызвал дежурного писца и сел за рабочий стол. Его голос, когда он начал диктовать, был твёрд и обжигающе холоден. — Внимательно записывай каждое слово. «Лорду Армонду Коннингтону, главнокомандующему южным фронтом. Я благополучно получил ваш подробный отчёт. Ситуация на юге мне предельно ясна. Вы действуете с истинной рыцарской честью и похвальной выдержкой, и я выражаю вам свою личную, глубокую благодарность за ваш тяжелый труд и проявленное терпение. Я немедленно, лично направлюсь к вам с необходимым подкреплением и полномочиями. Этим обезумевшим фанатикам никогда не победить нас в открытом бою на мечах. Но, к сожалению, они вполне могут победить нас, воспользовавшись нашей собственной раздробленностью и глупостью лордов. Мы ни в коем случае этого не допустим. Держитесь из последних сил. Окончательная победа обязательно будет за нами. Рейгар Таргариен, Король Вестероса». И когда это срочное письмо было надежно запечатано и отправлено с самым быстрым вороном, Иккинг ещё очень долго неподвижно стоял у открытого окна башни, где он так любил работать на свежем воздухе. Он неотрывно глядел в сторону далекого юга — туда, где безжалостное солнце яростно палит растрескавшуюся землю, и где обычная человеческая глупость может стоить королю гораздо больше жизней, чем пролитая кровь его же преданных солдат. К счастью, несмотря на эти напряжённые, тревожные вести с южных границ, в остальной, большей части королевства наконец-то воцарился относительный, долгожданный покой. Неестественно жестокая и долгая зима всё ещё продолжалась, но после стольких кровопролитных войн и масштабных битв, после разрушительных пожаров, жестоких казней и неисчислимых потерь, истерзанную землю милосердно окутала хрупкая, звенящая тишина. В этой тишине впервые за многие месяцы можно было вновь ясно услышать беззаботное пение птиц в лесах и мирный скрип крестьянских телег на просёлочных дорогах. Королевские Земли — некогда раздробленные, но теперь административно единые и включавшие в себя также бывшие Речные Земли — стремительно восстанавливались из пепла. Давно брошенные, сожженные деревни начали постепенно оживать; на обочинах трактов появлялись новые, крепкие дома вернувшихся крестьян. Дети вновь беззаботно играли на деревенских площадях, а небольшое количество ученых мейстеров, специально отправленных королём из Цитадели, усердно учили грамоте тех простых людей, кто прежде и мечтать не смел держать в руках перо, а также бесплатно лечили больных и раненых. Богатые Западные земли, как и всегда, стали главным центром снабжения всей страны провизией, и под чутким, прагматичным контролем леди Ланнистер Иккинг успешно осуществлял значительную часть своих амбициозных планов и государственных замыслов. Иккинг, всё ещё вынужденно находясь в Утёсе Кастерли на реабилитации, наблюдал за всеми этими масштабными переменами с лёгким, приятным чувством глубокого облегчения. Он каждый день скрупулезно принимал десятки отчётов, и каждый день искренне радовался тому факту, что хотя бы где-то в его владениях война окончательно отступила, и измученный народ наконец-то вздохнул с робкой надеждой на светлое будущее. Однажды, когда минуло уже почти четыре месяца его пребывания в гостеприимном замке Ланнистеров, к нему в покои спешно подошёл замковый глашатай и торжественно объявил: — Ваше Величество, лорд Тайвин Ланнистер благополучно вернулся с северных границ! Он прибудет в Утёс Кастерли уже к вечеру, вместе с победоносным войском... и с очень важным пленником. — С пленником? — Иккинг недоуменно нахмурился, отрываясь от бумаг. — С кем именно? — Это бывший Великий мейстер Пицель, Ваше Величество. Король задумчиво откинулся на спинку кресла. Он наконец-то отчётливо вспомнил, что ещё тогда, в горах, во время ночной операции, он случайно заметил фигуру старого мейстера среди врагов-фанатиков. В ту сумбурную ночь он не был до конца уверен, попал ли изгнанный мейстер в тот лагерь совершенно случайно, будучи пленником, или же по собственной воле. Но теперь, с его поимкой, всё наконец-то прояснялось. Позже, когда Иккинг медленно вышел на открытый балкон подышать воздухом, Беззубик уже преданно ждал его там. Огромный чёрный дракон, вальяжно и расслабленно лежавший под частично разрушенной стеной замка, лениво поднял массивную голову и приветственно, утробно заурчал. Юноша подошёл к нему вплотную, нежно положив теплую ладонь на шероховатую чёрную чешую его носа, и, не отрывая напряженного взгляда от линии горизонта, тихо проговорил: — Ну вот и всё, Беззубик. Совсем скоро мы доподлинно узнаем, что именно делал этот старый интриган Пицель в скрытом лагере религиозных фанатиков. Дракон понимающе прищурил свои огромные индиговые глаза и очень тихо, угрожающе рыкнул в ответ. Зверь будто своим звериным чутьем чувствовал, что этот жалкий старик принесёт с собой не просто долгожданные ответы на вопросы — но, вполне возможно, откроет новые, грязные тайны и принесет новые, ещё более опасные угрозы для его всадника. Иккинг задумчиво провёл рукой по его теплому носу и сдержанно, но с лязгающей сталью в голосе добавил: — Если окажется, что он действительно предал Корону и работал на врагов… я обязательно узнаю, почему он это сделал и на кого конкретно он работал всё это время. И уж тогда он тысячекратно пожалеет, что не сгорел заживо вместе с остальными в том горном лагере. Ох, Беззубик, знал бы ты, как же я сейчас отчаянно хочу, чтобы наша Астрид была здесь, рядом с нами. У неё-то разговор с предателями всегда был предельно короткий и очень, очень жестокий. Лёгкий морской ветер мягко шевелил его отросшие серебряные волосы. Король, одиноко стоя на самом краю Утёса Кастерли, всем своим существом чувствовал, как неумолимо надвигается нечто новое. Это было предчувствие не очередной кровопролитной битвы, а сложного, грязного расследования, в котором открывшаяся истина могла оказаться куда страшнее и разрушительнее любого меча. Прошло уже целых пять месяцев с того памятного, туманного утра, когда Иккинг впервые открыл глаза в мягкой гостевой постели замка Ланнистеров, а его привычный мир навсегда оказался другим — с фантомной болью, невосполнимой потерей и совершенно новой, ледяной решимостью. С тех пор в королевстве действительно многое изменилось к лучшему. Королевские войска, наконец, возвращались домой — безмерно усталые, с глубокими шрамами на израненных телах и в ожесточённых душах. На узких мощеных улицах богатого Ланниспорта то и дело слышались искренние радостные крики, громкий плач и счастливый смех, когда грязные солдаты в обрывках форменных плащей с гербами сюзеренов возвращались к своим семьям. Кто-то со слезами на глазах крепко обнимал плачущую жену и подросших детей, кого-то у городских ворот встречали только старые друзья или соседи, а кого-то, к сожалению, не встречал уже никто, кроме холодной сырой земли. У высоких, неприступных стен древнего замка и по обочинам широкого тракта стояли простые люди — сотни восторженных мужчин, женщин и малых детей. Благодарные горожане шумно приветствовали возвращающихся героев, щедро усыпая камни улиц пестрыми цветочными лепестками и приветственными флагами, а непрерывный, торжественный звон тяжелых колоколов радостно отдавался в горах, как долгое эхо затянувшегося триумфа. В просторном главном дворе, вымощенном гладким серым камнем, в строгом порядке выстроились лучшие мужчины великого дома Ланнистеров. Во главе этой процессии возвышался сам лорд Тайвин, облаченный в полные, сверкающие на солнце золотые доспехи с тяжелым плащом густого алого цвета. Сразу за ним ровными рядами стояли его родные братья, многочисленные кузены и верные знаменосцы со всего Запада. В их стройных рядах Иккинг без труда смог различить и знакомое лицо сира Гериона. Но первыми ко двору и к своему монарху приблизились его верные Королевские Гвардейцы. Четверо рослых мужчин в узнаваемых белых плащах поверх блестящих доспехов молча ступили вперёд и, не проронив ни единого слова, как по команде опустились на одно колено перед своим королём. Их лица, казавшиеся со стороны суровыми и неподвижными, ясно отражали глубокое облегчение, будто долгие, мучительные дни постоянной тревоги и пугающей неизвестности наконец-то подошли к своему счастливому концу. Иккинг, не сдерживая лёгкой, теплой улыбки, сделал повелительный жест здоровой рукой, велев своим защитникам подняться. Он всегда с восхищением видел в их глазах неподдельную рыцарскую гордость и чувствовал их искреннюю, чистую преданность — ту самую бессловесную верность, что совершенно не нуждается в громких клятвах и пустых словах. Но стоило гвардейцам подняться на ноги, как выражение их лиц мгновенно сменилось. Суровые брови синхронно нахмурились, губы сжались в недовольную, тонкую линию, а во взглядах воинов загорелся едва сдерживаемый, праведный гнев. Они одновременно бросили долгий, полный сожаления и скрытой боли взгляд на левую ногу короля, заканчивающуюся протезом, как будто мысленно уже в тысячный раз жестоко ругали самих себя за то, что вообще позволили этому кошмару случиться с их подопечным. — Прямо как на родном Олухе, — невольно усмехнулся про себя юноша, вспомнив прошлую жизнь. — Один в один, как смотрел на меня отец, когда я снова безрассудно, сломя голову бросался в гущу боя, оставляя за собою лишь дым и разрушения. Эти суровые, осуждающие взгляды были ему прекрасно знакомы. Он легко читал их эмоции, как открытую книгу. Они совершенно не упрекали его в юношеском безрассудстве — напротив. Они отчаянно злились на ту колоссальную силу и магию, которую он использовал в бою, напрочь забыв об их рыцарских клятвах защищать его. Они злились исключительно на себя за то, что не смогли защитить его тело, потому что он, как и всегда, оказался на самом острие атаки, впереди них. Гнев этих благородных воинов был направлен не к королю, а исключительно к самим себе. Они просто не могли смириться с мыслью, что их священный долг становится физически невыполнимым рядом с правителем, который всегда первым рвётся в самую гущу кровавого сражения, совершенно не дожидаясь своей верной охраны. И пусть его поступки на поле боя были поистине героическими, пусть его личная храбрость невероятно вдохновляла простых солдат на подвиги — для Белой Гвардии такое поведение было настоящим вызовом. Ведь как можно надежно защищать короля, который не желает прятаться за чужими щитами, а сам раз за разом становится живым щитом для других людей? Как им выполнить свою клятву, если он всегда упрямо, не оглядываясь назад, идёт прямо навстречу смертельной опасности? — Как им вообще защитить такого ненормального короля? — с легкой грустью мелькнула у него мысль. — И как мне самому защитить этих верных людей от последствий моей же собственной глупости? Иккинг медленно, опираясь на железную ногу, сделал шаг к застывшим гвардейцам. Его взгляд заметно потеплел и стал мягче; он неспешно перевёл глаза с одного сурового лица на другое. Абсолютно каждый из этих людей был подобен несокрушимому камню в самом основании Железного трона — они были твёрдыми, безоговорочно верными и несгибаемыми в своей клятве. Он знал поимённо каждого, прекрасно знал их нелегкие жизненные истории. Эти мужчины совершенно не боялись погибнуть в бою. Но они до смерти боялись того, что просто не смогут исполнить свою клятву, если в нужный момент не окажутся рядом со своим королём. — Простите меня, — произнёс Иккинг тихо, но предельно искренне и твёрдо. — Иногда в пылу битвы я совершенно забываю о том, что я не один на поле боя. Эти простые слова упали в повисшую тишину двора, как тяжелые капли первого дождя на сухой камень. Один из гвардейцев — самый старший из них, седовласый рыцарь с глубоким, уродливым шрамом через всю щеку — покорно опустил голову, будто с благодарностью принял это извинение как заслуженное прощение. Остальные воины остались неподвижны, словно статуи, но видимое напряжение в их застывших позах всё же немного спало. — В следующий раз, — добавил король, лукаво улыбнувшись краем губ, — я обещаю, что не полечу в атаку первым. Но если так уж случится, и я всё же снова окажусь далеко впереди вас… не пытайтесь меня останавливать. Просто надежно прикройте мне спину. Вскоре, когда все приглашенные наконец собрались во внутреннем дворе Утёса Кастерли, преданные подданные покорно склонились на одно колено перед своим королем. Иккинг, пусть и не самого высокого роста среди присутствующих, но с идеально прямой, королевской осанкой, уверенно шёл по вымощенному каменному двору совершенно без посторонней помощи, лишь ритмично постукивая своим новым железным протезом по твердому полу. Его шаг был чётким, размеренным и абсолютно уверенным, и даже этот лёгкий, непривычный металлический стук его железной ноги теперь звучал в тишине, как грозная маршевая поступь победителя. Разумеется, все жадные взгляды собравшихся людей мгновенно переметнулись к его увечью, и в рядах пронесся взволнованный шёпот, едва различимый в общем шуме огромного двора. Король наконец остановился перед лордом Тайвином и членами его семьи, внимательно обведя их всех цепким взглядом. Его заметно отросшие, серебряные волосы свободно и красиво спадали по широким плечам, а глаза удивительного цвета ночного индиго ярко и властно сверкали на солнце. — Ваше Величество, — ровным тоном произнёс Тайвин Ланнистер, почтительно склонив голову. — Рад доложить, что мы в точности выполнили ваш королевский приказ. Все очаги фанатиков полностью уничтожены. Охрана границ королевства значительно усилена. Масштабные ремонтные работы во всех пострадавших от войны землях активно ведутся по вашему указу. Порядок в государстве жестко наводится. Иккинг молча, с достоинством кивнул, позволяя этим весомым словам осесть в воздухе и дойти до слуха каждого. Он ещё раз медленно окинул всех собравшихся долгим взглядом — знатных лордов, закаленных солдат и даже простых, измученных стражников, скромно стоящих в стороне от знати. — Я безмерно благодарен вам за службу, лорд Тайвин, — Его голос прозвучал очень чётко, но совершенно без излишнего пафоса и фальшивой торжественности. — Вы на деле доказали, что великий дом Ланнистер — это та самая семья, на которую Корона может смело опереться в самые трудные времена. — Сказав это, он резко переметнул свой взор в сторону закованных в броню конных воинов и абсолютно спокойно, с чуть прищуренным, опасным взглядом приказал: — А вот теперь… немедленно приведите ко мне бывшего мейстера Пицеля. В огромном дворе мгновенно стало тише. Намного, пугающе тише. Казалось, словно даже легкий морской ветер на мгновение замер, с любопытством прислушиваясь к происходящему. Лица собравшихся лордов внешне никак не изменились, но в глазах очень многих из них явственно скользнула холодная тень тревоги. Само по себе имя Пицеля давно уже не вызывало ни у кого страха — но все понимали, что окончательный вердикт короля может быть по-настоящему ужасным. А сам король — юноша с одной ногой, с обжигающим пламенем в сердце и тяжелой памятью двух прожитых жизней за плечами — был готов наконец-то услышать всю правду. Вскоре ко двору Утёса Кастерли стражники грубо приволокли упирающегося старика. Тяжелые железные оковы жалобно позвякивали с каждым неровным, шаркающим движением узника, пока конвойные вели его прямо между плотным строем молчаливых солдат, подводя его вплотную к королю. Бывший Великий мейстер Пицель выглядел сейчас поистине жалко. Его некогда роскошная борода, всегда тщательно ухоженная и аккуратно расчёсанная при столичном дворе, теперь была безнадежно спутана, в колтунах и покрыта грязью. Редкие седые волосы скатались в сальные пряди, морщинистое лицо почернело от въевшейся дорожной пыли и пота, а под выцветшими глазами залегли глубокие, тёмные тени от бессонницы и животного страха. Богатая прежде одежда висела на его иссохшем теле, как грязный мешок, насквозь пропитанная вонючим потом, засохшей кровью и дорожной слякотью. Он постоянно бормотал что-то совершенно неразборчивое; его потрескавшиеся губы лихорадочно шевелились, уже не подчиняясь остаткам разума, пока стражники, наконец, грубо не поставили его на колени прямо посреди двора. Он оказался прямо перед королём, который смотрел на него сверху вниз с пугающей, ледяной отстранённостью палача. Прямо позади Иккинга неподвижно стоял Беззубик. Огромный, чешуйчатый дракон, подобно живой чёрной горе, угрожающе возвышался над всеми присутствующими, отбрасывая на камни двора зловещую тень. Он стоял абсолютно молча, но его светящиеся индиговые глаза ни на секунду не отрывались от дрожащего мейстера. И было в этом немигающем, драконьем взгляде нечто по-настоящему первобытное, древнее и пугающее — это был не слепой гнев зверя, а абсолютное, ясное понимание человеческой лжи. Иккинг медленно сделал шаг вперёд, двигаясь с такой поразительной лёгкостью, как будто он просто прогуливался у себя дома. — Великий Мейстер Пицель. Как же давно мы с вами не виделись, — произнёс он подчеркнуто холодно, безо всякой тени былого уважения в голосе. — Я наивно полагал, что после изгнания вы благополучно нашли для себя хорошую, спокойную работу у какого-нибудь мелкого лорда в провинции. Я совершенно не ожидал увидеть вашу персону среди своих заклятых врагов-фанатиков. И теперь вы обязаны мне ответить. Что именно вы делали в их скрытом лагере? Старик с трудом поднял трясущуюся голову, его пересохшие губы жалко задрожали в попытке заговорить. — Ваша Светлость… Я… поверьте, меня силой схватили! Я был там лишь беспомощным пленником… Я клянусь богами, я никогда бы не пошёл к этим безумцам по своей собственной воле! Они… они насильно удерживали меня в пещерах! Я… я каждый день молился Семерым, чтобы королевские войска меня спасли… Но прежде чем старик успел договорить свою жалкую тираду, повисшую тишину двора внезапно разрезал жуткий рык. Он был очень глухой, вибрирующий и низкий, будто огромный каменный жернов со скрежетом сдвинулся в могучей груди дракона. Беззубик угрожающе приподнял массивную голову, его вертикальные зрачки мгновенно сузились в щёлки, и он сделал тяжелый, полный грации шаг вперёд. Твердая земля буквально задрожала под тяжестью его когтистых лап. Иккинг даже не обернулся на звук. Он только тихо, устало выдохнул, вновь опуская пронзительный взгляд на скорчившегося старика. — Мой дракон безошибочно чувствует ложь, Пицель, — абсолютно спокойно, как о доказанном факте, сказал король. — Он никогда не ошибается в таких вещах. Ни единого разу за всю мою жизнь он не ошибся. И прямо сейчас Беззубик недвусмысленно говорит мне, что вы — нагло лжёте своему королю. Пицель задрожал ещё сильнее, в панике опустив седую голову как можно ниже к спасительным камням. — Ваша Светлость… простите… я просто очень боялся… их лидер обещал мне сохранить жизнь, если я помогу им своими знаниями и травами… клянусь, я не хотел им помогать… я был вынужден… Иккинг шагнул ещё ближе; теперь между ним и предателем оставалось расстояние лишь в два коротких шага. — Скажи мне всю правду, Пицель. Скажи её прямо сейчас. Пока я ещё вообще готов тебя слушать. Пока твоя жалкая жизнь — это всё ещё вопрос твоего правильного выбора, а не свершившегося приговора. Потому что твоя ложь лично передо мной — это ничто, пустой звук. А вот ложь перед стоящим здесь драконом, — юноша бросил многозначительный взгляд на Беззубика, — Уж поверь мне, она будет стоить тебе бессмертной души. Пицель затрясся всем своим тщедушным телом, словно в лихорадке. Он уже физически, кожей чувствовал ледяное дыхание неминуемой смерти. И теперь, стоя на коленях под ясным голубым небом, на глазах у сотен презирающих его людей, перед этим искалеченным одноногим мальчиком с мудрыми глазами старого, безжалостного короля и огромным драконом, чья пылающая пасть могла легко поглотить его целиком, старик окончательно понял, что он проиграл свою партию. Ему больше совершенно некуда было бежать и не на кого надеяться. Он должен был говорить только правду. Или же мучительно умереть с очередной ложью на губах. Бывший мейстер Пицель дрожал, как сухой осенний лист под безжалостными порывами северного ветра. Его измождённое, старое тело с огромным трудом держалось на коленях; морщинистое лицо покрылось мертвенной, пепельной бледностью. А его глаза — те самые глаза, что раньше с таким важным видом и превосходством щурились на придворных — теперь в панике метались от непреклонного короля к рычащему дракону, от дракона к молчаливой, враждебной толпе, и вновь — к стоящему перед ним юноше, чья тень ложилась на камни, словно неотвратимая тень самой судьбы. Беззубик за спиной Иккинга медленно, с шумом выдохнул — это жаркое, грозное дыхание заставило мейстера в ужасе вздрогнуть. Лорд Тайвин Ланнистер, всё это время стоявший рядом с каменным лицом, с трудом сдерживал свой гнев на предателя, но его голос прозвучал чётко, громко и предельно твёрдо: — Ваше Величество, позвольте мне.... Лорд Запада сделал решительный шаг вперёд, собираясь лично допросить пленника, но в этот самый миг Иккинг властно поднял руку. Его жест был очень коротким, почти ленивым — но он был полон такой внутренней, несокрушимой силы, что даже сам грозный Тайвин Ланнистер послушно остановился, как по волшебной команде. — Я сказал вам, лорд Тайвин… молчите, — ответил юноша холодным, стальным голосом, не терпящим возражений. Во дворе повисла тяжелая, звенящая пауза. Напряжённая, как до предела натянутая тетива боевого лука. Ланнистер, с силой сжав челюсти, молча шагнул назад, признавая авторитет монарха. Иккинг сделал ещё один медленный шаг ближе к трясущемуся мейстеру, немного опустившись на здоровое колено, чтобы оказаться со стариком почти на одном уровне глаз. В его спокойном голосе не было открытой угрозы, но в нём звучала непреложная истина — простая, неотвратимая и холодная, как валирийский металл. — Слушай меня внимательно, Пицель. Если ты прямо сейчас скажешь мне правду — абсолютно всю правду, от самого начала и до конца, без жалких отговорок, без утайки и без лжи, — я даю тебе слово короля: мои драконы не тронут тебя. И я сам не трону тебя. Я сохраню тебе жизнь. Мейстер жалко всхлипнул, глотая слезы, а его грязные губы задрожали от слабой надежды. — П-правда?.. И я действительно останусь жив после всего? — Клянусь богами, я не трону тебя и не стану наказывать, — твёрдо сказал Иккинг, не отрывая своего пронзительного взгляда от лица старика. — Но это произойдет только в том случае, если абсолютно вся правда выйдет наружу. Иначе, клянусь тебе — даже горстки пепла от тебя здесь не останется. И даже сама смерть не укроет твою душу от нашего гнева. Выбирай. Пицель судорожно сглотнул. Он физически чувствовал, как ледяная, костлявая рука первобытного страха безжалостно сжимает его сердце. Но он также ясно понимал, что сейчас — здесь, в этом каменном дворе, полном вооруженных воинов и в присутствии чудовищного дракона — это его самый распоследний шанс. Шанс сохранить не только свою жалкую жизнь, но и жалкие остатки былого достоинства. И он окончательно понял — ему действительно некуда больше бежать и не на кого надеяться. Пицель продолжал стоять на коленях, низко ссутулившись, как старый, побитый пёс, которого слишком долго и жестоко били палками. Его голос был жалок и слаб; он постоянно дрожал и срывался на глухой старческий кашель, но в нём больше не было привычного придворного притворства. В нём звучала только чистая, концентрированная горечь. Только искренняя исповедь. И робкая надежда на милосердие. — После того как вы... — он с трудом поднял красные глаза, полные застарелой боли и немого упрёка. — После того как вы с таким позором изгнали меня из Малого Совета и отлучили от двора, я совершенно не знал, что мне делать. Я... я ведь служил так долго. Верой и правдой. При целых трёх королях династии. Я никогда не искал для себя реальной власти — только стабильности и порядка. А меня просто выкинули на мостовую, как шелудивую собаку... без малейшей благодарности, без капли чести. Меня публично унизили перед всем королевским двором. Он тяжело сглотнул ком в горле и крепко зажмурил глаза, как будто хотел навсегда отгородиться от этих презрительных взглядов, от яркого солнца и от страшной реальности. — Я долго блуждал по стране. Простые люди смеялись надо мной и бросали в меня грязь… А потом… спустя примерно месяц моих скитаний, ко мне тайно подошёл один человек. Он был очень молод и на удивление высок. С типичной валирийской внешностью. Этот юноша прекрасно знал моё имя и всю мою историю изгнания. Он сказал, что у него есть для меня достойная и щедро оплачиваемая работа. Он заявил, что те глубокие познания в ядах и отварах, которыми я владею, могут очень пригодиться для… умиротворения некоторых людей и крупных животных. Он назвал это «полным, безоговорочным контролем». Практичным и очень надёжным. И я… боги простите меня, я согласился на его условия. Мне просто жизненно необходимы были деньги на пропитание, и я отчаянно хотел вернуть себе то уважение, которое имел раньше, долгие годы служа вашему венценосному отцу. Иккинг молча, не перебивая, выслушал исповедь. Его юношеское лицо оставалось совершенно каменным и непроницаемым. Он даже не шелохнулся, лишь слегка и оценивающе склонил голову в сторону, как хищная птица. — И ты… — произнёс король медленно; его слова обжигали, как ледяной северный ветер. — Ты охотно помогал ему в массовом контроле и слепом подчинении людей… чтобы он мог создать свою фанатичную армию. Чтобы безжалостно разрушить моё королевство. Чтобы… банально отомстить лично мне за то, что я, по твоему мнению, «несправедливо» лишил тебя мягкого кресла и теплой должности в Малом совете? Голос короля звучал совсем негромко, но за каждым его произнесенным словом отчетливо чувствовалась колоссальная, сдерживаемая сила — точно так же, как под обманчивой толщей зимнего льда таится смертоносное, бурное течение. — Нет, Ваша Величество! Клянусь, я… я совершенно не знал его истинных планов! — в панике вскрикнул Пицель, заламывая грязные руки. — Я понятия не имел, к чему приведут мои зелья! Он убеждал меня, что всё это делается исключительно ради наведения порядка в этом погрязшем в хаосе мире! Я никого не хотел предавать! Ни лично вас, ни Железный трон, ни все Семь королевств! — Имя, — голос Иккинга был безжизненным и сухим, как холодный пепел. — Как звали этого человека? — Я… я правда не знаю его имени! Честно слово! Я клянусь, я не знаю! — Пицель отчаянно захрипел, судорожно замотав головой из стороны в сторону. — Он никогда не называл мне своего имени! Он… он всегда появлялся на встречах совершенно один, всегда носил странную кожаную броню, плотные чёрные перчатки без пальцев, простые коричневые штаны, серовато-коричневые походные сапоги и темную куртку с глубоким капюшоном. Он даже своё лицо всегда тщательно прятал от меня. Но я всё-таки кое-что знаю о нём. — Иккинг напрягся и начал очень внимательно прислушиваться к каждому слову Пицеля. — Я знаю, что он родом из какого-то древнего, знатного рода из вольного Лиса. Он невероятно умён и дьявольски хитёр, он виртуозно орудует тяжелым арбалетом, у него высокий рост и очень худое, жилистое тело. А ещё... он просто животной ненавистью ненавидит весь ваш дом, лично вас самого и.... вашего проклятого дракона. Беззубик за спиной короля предупреждающе зарычал. Пицель вновь в животном страхе сжался в комок, но торопливо продолжил. — Я как-то рискнул и напрямую спросил его, не из изгнанного ли он дома Блэкфайров? Но он ответил: «Нет», открыто насмехаясь надо мной и моей проницательностью. Это абсолютно всё, что мне о нём известно. Клянусь вам своей жизнью! Клянусь всеми Семерыми! Иккинг медленно, с достоинством выпрямился, опираясь на железную ногу. Секунду он хранил молчание, сверху вниз глядя на старика, чьё тщедушное тело сейчас всё больше напоминало сгорбленный, бесполезный мешок с прахом. — Как я и обещал, мои драконы не тронут тебя, Пицель, — произнёс он наконец, и его голос разнесся по всему двору. Старик слабо, с надеждой вскинул седую голову; его разбитые губы жалко задрожали от нахлынувшего облегчения. — Но… — жестко продолжил король, медленно повернув лицо к лорду Запада и ничуть не повышая голоса, — местные львы… вряд ли будут столь же милосердны. И это были не просто пустые слова. Это был окончательный, смертный приговор предателю. Тайвин Ланнистер, который всё это время стоял абсолютно молча, с лицом, похожим на бесстрастную, высеченную из холодного мрамора маску, сделал решительный, тяжелый шаг вперёд. Ни один мускул на его суровом лице не дрогнул. Ни один взгляд не отвёлся в сторону от жертвы. Пицель мгновенно всё понял. — Нет… нет… Ваша Светлость, умоляю… вы же сами обещали мне… вы сказали, что дракон меня не тронет… — Он и не тронет, — абсолютно спокойно, без капли сочувствия ответил Иккинг. — Но как я уже сказал — я не лев. И я не вправе указывать лорду Тайвину, как ему вершить правосудие в его собственном замке. Он резко повернулся на каблуках и, мерно постукивая протезом, пошёл прочь с места казни. За его удаляющейся спиной Беззубик громко, удовлетворенно зарычал — тихо, словно одобряя справедливость сказанных слов. А львы… львы уже уверенно и неотвратимо шагали к своей законной добыче. Абсолютно все взгляды во дворе были сейчас прикованы лишь к двум фигурам — высокой, неумолимой и бесконечно властной фигуре Тайвина, и другой — согбенной, жалкой и мелко дрожащей на холодных камнях. Тайвин Ланнистер приближался к жертве медленно, не спеша. Его тяжелые шаги были четко выверены; они звучали глухо, как неотвратимая поступь самой небесной кары. Его глаза — холодные и безжалостные, как закаленная сталь в кузне, — не отражали ни обжигающей ярости, ни капли жалости. Только холодное исполнение кровавого долга. Пицель, в панике видя неумолимо приближающуюся фигуру своего бывшего покровителя, жалко пополз от него на стертых коленях. Его старческие, грязные руки крупно дрожали, он отчаянно и громко всхлипывал: — Умоляю, пощады… пожалуйста, лорд Тайвин… я был лишь слепой марионеткой в его руках! Я лишь… я просто хотел снова быть полезным государству… я ничего не знал… — Мне глубоко наплевать, — хрипло, сквозь зубы бросил Тайвин. И в следующую секунду он с звериной силой схватил верещащего старика за грязный ворот его рваной мейстерской туники. — Нет! Милорд, прошу вас! Я же всегда был верен только Ланнистерам! Всегда, до самого конца! Я… я всегда был с вами заодно в совете! Я… я же знал вас ещё совсем маленьким мальчиком! Я… Но Тайвин его больше не слушал. Его правая рука, закованная в тяжелую золотую латную перчатку, с мерзким хрустом ломающихся костей врезалась прямо в лицо мейстера. Удар был поистине сокрушительным — Пицель кулем повалился набок, густая кровь фонтаном брызнула из сломанного носа. И в ту же секунду Тайвин грубо схватил его за шкирку вновь, вздернул вверх и снова с размаху ударил. И снова. И снова. Глухие, страшные звуки методичных ударов гулко разносились по всему каменному двору, как ритмичные удары кузнечного молота по наковальне. Избиваемый мейстер уже давно не кричал; он лишь жалко стонал и жутко завывал, словно смертельно раненый зверь. Его некогда надменное лицо быстро превратилось в одну сплошную, бесформенную кровавую маску: зубы были выбиты, а тонкая кожа на скулах разорвана до самой кости. Он слабо пытался заслониться дрожащими руками, но Тайвин без малейшей устали продолжал бить — с жутким хладнокровием профессионального палача, с холодом древнего льда, веками хранившего свою лютую злобу. Стоящая на балконе Джоанна в ужасе прикрыла рот ладонью и отвернулась. Пицель грузно упал на правый бок, захлебываясь и кашляя собственной кровью. Он инстинктивно начал ползти прочь, оставляя за собой на серых камнях широкий, блестящий красный след. Собравшиеся люди молча, в оцепенении смотрели на эту расправу, не в силах отвести взгляда. Одни смотрели — с откровенным, первобытным ужасом. Другие же — с мрачным, глубоким удовлетворением от свершившегося правосудия. Ни один голос в толпе не поднялся в защиту предателя. Тайвин легко, в два долгих шага догнал уползающего старика — в точности как свирепый лев догоняет раненого оленя. Он снова грубо поднял его за шиворот — и снова с размаху ударил тяжелой перчаткой. Теперь уже под дых, в мягкий живот. Ещё удар. И ещё. Он бил до тех пор, пока старик не начал страшно и булькающе захлёбываться собственной кровью. И только тогда, брезгливо глядя прямо в мутнеющие, дико выпученные глаза умирающего мейстера, Хранитель Запада тихо, но отчетливо прошептал ему прямо в окровавленное ухо: — Ланнистеры всегда платят свои долги. С этими словами он крепко схватил его за перебитое горло. Одной рукой. И с чудовищной силой начал медленно сжимать пальцы, как стальной медвежий капкан. Пицель страшно захрипел, пуская кровавые пузыри, мелко задрожал всем телом, конвульсивно затрепетал в воздухе… и наконец навсегда замер, обмякнув в его хватке. Тайвин с отвращением разжал пальцы и отпустил безжизненное тело. Оно с неприятным, глухим звуком мешка с костями упало на камни двора, уже густо пропитанные его кровью. Сотни солдат вокруг хранили гробовое молчание. Никто даже не шелохнулся. Только холодный ветер снова зашевелил яркие знамена на стенах, а тёмная кровь, что медленно стекала между серыми камнями, будто навсегда впитывалась в само каменное сердце Утёса — места древнего, как первородный грех, и безжалостно справедливого, как божественная кара. Показательная казнь бывшего Великого мейстера Пицеля была окончательно завершена. Удар за страшным ударом, кровь за гнусную измену. Но Иккинг не стал задерживаться во дворе, чтобы смотреть на эту расправу до конца. Он совершенно не нуждался в подобных жестоких, кровавых зрелищах. Конечно же, в глубине души он понимал, что за свои преступления Пицель заслуживал казни и пострашнее. Но отбирать это право у Тайвина Ланнистера король не стал. Пусть Золотой Лев сам решит, что именно сделать со стариком, который когда-то при дворе имел наглость пытаться учить его жизни. Не произнеся больше ни слова, юный король круто развернулся и покинул залитый кровью внутренний двор замка. Беззубик, как и всегда, бесшумной тенью последовал за своим всадником, оставаясь его самым надежным и верным защитником. Их шаги казались тяжелыми, но причиной тому была вовсе не физическая усталость. На плечах монарха лежала грузная, невидимая ноша ответственности за чужие жизни и грядущие решения. Толпа придворных и солдат поспешно расступалась перед ними, не смея даже перешептываться или смотреть в глаза, словно сама природа требовала тишины. Знатные лорды Запада, обычно столь высокомерные и многословные, сейчас покорно склоняли головы в гнетущем молчании, напоминая послушных монахов. В этом уходе не чувствовалось радости торжества или упоения властью — лишь холодное, тяжелое предчувствие надвигающейся бури. Вскоре они оказались в тишине древней богорощи Утёса Кастерли, где высокие, раскидистые деревья надежно заслоняли серое небо. Густая тень причудливыми узорами играла на прохладной земле под их ногами, создавая атмосферу мрачного уединения. Корни старых, узловатых дубов были настолько могучими, что местами вздымались из почвы, напоминая выбеленные временем кости самой земли. Некоторые из этих исполинов превосходили по размеру даже Беззубика, и их толстые ветви слегка касались темной чешуи, словно безмолвно приветствуя дикого зверя. Скупой солнечный свет с трудом пробивался сквозь густую листву, роняя на лица путников редкие золотистые блики, казавшиеся робким благословением Старых Богов. Миновав густые заросли, они вышли к открытому участку на самом краю обрыва, где деревья расступались, позволяя небу слиться с горизонтом. Ветер здесь гулял гораздо свободнее, принося с собой резкий запах морской соли, который причудливо смешивался с терпким ароматом красных листьев чардрева. Иккинг остановился у старой кованой скамьи и медленно, бережно перенося вес с железной ноги, опустился на холодный металл. Он устало опёрся локтем о колено, подперев подбородок рукой, и погрузился в свои невеселые мысли. Его потемневший взгляд утонул в бескрайней дали, где Закатное море сливалось с небосводом в едва различимую, туманную линию, словно сам мир пытался раствориться в вечности. Беззубик тяжело опустился рядом, доверчиво прижав массивную голову к прохладному камню мощения. Его умные, почти человеческие в своей невыразимой глубине глаза смотрели в ту же самую морскую даль. Некоторое время они сидели в абсолютном молчании, наслаждаясь присутствием друг друга, ведь их давняя связь совершенно не требовала слов для понимания. — Кто же это был, а, Беззубик? — тихо пробормотал король, всё так же не отводя взгляда от горизонта. — Тот загадочный человек с валирийской внешностью. Тот, кто предложил жалкому Пицелю нужные зелья, смертельную отраву и сладкую месть. Именно он тайно стоял за всеми этими фанатиками, дергая их за ниточки. За всем этим огнём, бессмысленной смертью и посеянным в народе страхом… Юноша тяжело, прерывисто выдохнул, словно наконец-то вытолкнув из сдавленной груди острый ледяной осколок. Его глаза неприятно защипало от накопившейся усталости, едкого пепла прошедших битв и постоянных мыслей о людях, которых они не смогли спасти. Иккинг медленно провёл здоровой рукой по лицу, пытаясь стереть напряжение, хотя прекрасно понимал, что тревогу так просто не смахнуть. Предатель Пицель описал этого неизвестного кукловода слишком уж точно и пугающе узнаваемо. Его характерные черты лица, манера одеваться, высокий рост, нездоровая худоба и использование тяжелого арбалета… Король уже знал правильный ответ. Где-то глубоко внутри своей души он точно знал имя врага, но разум отчаянно отказывался в это верить. Он до последнего надеялся, что просто ошибается, и их старое, давно мертвое прошлое не преследует их по пятам. Дракон шумно выдохнул, и из его приоткрытой пасти вырвался поток обжигающе горячего воздуха, похожего на дыхание раскаленной кузни. В этом протяжном звуке явственно слышалась нарастающая звериная тревога и напряженная тишина, пропитанная мрачным знанием. Зверь тоже не был уверен до конца, но его безошибочные инстинкты уже били тревогу. И эта общая, пока еще не высказанная до конца догадка тревожила их обоих гораздо сильнее, чем вид целой армии врагов с обнаженными мечами. — Ты ведь тоже думаешь, что это именно он? — голос Иккинга стал тише шелеста осенней листвы, словно он всерьез опасался, что враг услышит его имя сквозь пространство. — Как думаешь, брат, неужели он тоже переродился и вернулся в этот мир вместе с нами? Сказанные слова повисли в прохладном воздухе богорощи, как суровый, неотвратимый приговор. Юный король сжал правую руку в кулак с такой силой, что костяшки пальцев мгновенно побелели, а челюсти нервно сжались. Он всей душой ненавидел это липкое чувство страха — он боялся не за свою собственную жизнь, а за тех, кто был ему искренне дорог. Он переживал за Беззубика, за свою новую семью, за простой народ и за то хрупкое королевство, которое он сейчас по крупицам отстраивал из пепла и пламени. Ночная Фурия в ответ издала глухой, вибрирующий рык, исполненный такой первобытной ярости, что земля, казалось, мелко вздрогнула под их ногами. Белоснежные клыки зверя хищно блеснули в густой тени деревьев; окажись этот старый враг сейчас здесь, дракон разорвал бы его на куски, даже не дожидаясь разрешающей команды всадника. — Теперь он, очевидно, выходец из какого-то очень знатного рода, — глухо, но рассудительно произнёс Иккинг. — Он всё так же хитер, изворотлив и, судя по всему, сказочно богат. У него есть огромные ресурсы, наемники и, вне всякого сомнения, свои шпионы при нашем дворе. Он отлично знает нас и уже успел изучить наши новые слабости. Этот человек ни за что не оставит нас в покое. Если мы первыми не остановим его, он методично уничтожит абсолютно всё, за что мы так отчаянно боролись все эти годы. Беззубик решительно поднялся на лапы, и его огромное кожистое крыло с легким шелестом распахнулось, отбрасывая широкую тень на сидящего короля. В этой надвигающейся тени читалось ясное предвестие скорой, неминуемой битвы. Иккинг поднял глаза на своего дракона, словно читая в его движениях поддержку, и тоже поднялся на ноги. — Значит, нам нужно немедленно выступать, — его юношеский голос зазвучал гораздо твёрже и увереннее. — Сначала отправимся на юг, к границам Дорнских Марок. Там ещё остались недобитые отряды этих слепых фанатиков, и мы обязаны покончить с ними раз и навсегда. А уже после этого… мы направимся за Узкое море, прямо в Вольные Города. Тирош, Мир и Лис. Мне пора лично поговорить с их заносчивыми магистрами и силой выбить из них всю правду. Серебро его волос непокорно трепалось на морском ветру, напоминая боевое знамя, гордо взметнувшееся над полем будущего, решающего сражения. В его индиговых глазах горела стальная, непоколебимая решимость — та самая, что не угасла даже тогда, когда пламя потерь сжигало всё вокруг. Сейчас он был вовсе не наивным мальчишкой со светлой мечтой, а суровым королём, обремененным тяжелым долгом перед своим народом. — В прошлой жизни мы уже одолели его однажды. Сможем одолеть и теперь, — произнёс он, чеканя каждое слово. Беззубик утвердительно рыкнул в ответ. Звук был тихим, но предельно ясным — он был полностью и безоговорочно согласен со своим всадником. За эти годы они оба стали гораздо сильнее, умнее и жестче. У них больше не осталось тех наивных слабостей и сомнений, что мешали им раньше. И в этот раз они точно не отступят перед лицом смертельной угрозы. Их новый, полный опасностей путь вновь начинался в тишине старой богорощи, но теперь в нем не было места страху — только холодная, абсолютная решимость идти до конца. Гулкий звон кубков, весёлые голоса, громкий смех, звонкие переливы лютен и густой запах жареного мяса и сладкого вина до краев наполняли огромный пиршественный зал Утёса Кастерли. Тяжелые золотистые гобелены с изображениями геральдических львов и новые, спешно сотканные чёрные полотна с красной Ночной Фурией слегка развевались от теплого сквозняка. Людей в зале поистине было очень много, а сотни свечей и чадящие настенные факелы озаряли огромное помещение тёплым, мягким светом. Всё вокруг буквально сияло: отполированная серебряная посуда, изысканные золотые тарелки у главного стола, алые шелковые ткани на стенах, и, что самое главное, сияли сами лица людей, на которых впервые за долгое время вновь появилась искренняя радость жизни. Лорд Тайвин Ланнистер устроил грандиозный пир. Это был не просто рядовой званый ужин — это было полномасштабное торжество в честь пребывания спасенного короля в его замке, а также в честь победоносного окончания войны в землях Запада. Это был пир сдержанной, тщательно выверенной роскоши. Здесь не было вульгарных избытков и пьяного разгула, как на старых пирах короля Эйриса в Красном Замке; напротив, здесь царила явная демонстрация мощи, идеального порядка и глубокого уважения к своему сюзерену. Король Иккинг сидел на самом почётном месте за главным столом, по правую руку от Тайвина и его семьи. Юноша почти не улыбался — он не хотел кривить душой, поэтому просто сохранял вежливую, холодную сдержанность. Это был совершенно не его праздник. Ему совершенно не хотелось шумных торжеств, не хотелось терпкого вина, веселых песен или долгих, неуместных речей о его мнимом величии. Его мысли витали далеко отсюда: он всё ещё напряженно думал о том загадочном человеке с валирийской внешностью, и, конечно же, о неспокойных Дорнских Марках, где в этот самый момент всё ещё лилась кровь его солдат. Но прагматичный лорд Тайвин настоял на этом торжестве. — Ваше Величество, — твердо сказал Хранитель Запада, когда они остались наедине ранее днём, — вы просто не можете внезапно отправиться на юг, оставив своих верных людей и простой народ без должного прощания. Без общего праздника. Народ обязан своими глазами видеть того, за кого он так отчаянно сражался и умирал. Поверьте моему опыту: люди, прошедшие вместе с вами сквозь ад этой войны, полностью заслужили хотя бы один вечер спокойного мира, света и сытого ужина. Иккинг сперва долго молчал, обдумывая эти слова, а потом тяжело и согласно выдохнул. Он понимал, что Тайвин был абсолютно прав. Уставшим людям нужно было не просто формальное объявление о завершении войны — им нужно было эмоциональное завершение этого кошмара внутри себя. Им были жизненно необходимы веселые песни, вкусная еда и тепло очага. Им нужна была простая человеческая радость. Хотя бы на один этот вечер. Он согласился на пир. И теперь он молча сидел за богато накрытым столом, нервно скрестив пальцы на прохладном кувшине, и отстраненно наблюдал за присутствующими. Он смотрел, как громко смеётся леди Дженна от сальных шуток рыцаря из дома Крейкхолл; как Джоанна строго поправляет маленького Джейме, который упрямо пытается выпросить у слуг ещё сладкого; и как юная Серсея гордо сидит с идеально прямой спиной, в точности копируя надменные манеры своей матери. Прямо перед королём стояло большое блюдо с запеченным фазаном, тушеными овощами, свежим хлебом и сыром, а также простой кубок с чистой колодезной водой, которую он специально попросил подать вместо хмельного вина. Иногда Иккинг вежливо кивал лордам, приветствуя наиболее почётных гостей. Иногда — сдержанно отвечал короткими, заученными фразами на хвалебные речи в его честь. Но сам он со своего места не поднимался и громких тостов не произносил. Он слишком хорошо знал, что этот вечер устроен не для него. Этот пир был для людей. Для израненных солдат, потерявших в бою названых братьев. Для безутешных вдов и сирот, так и не дождавшихся своих отцов, но получивших щедрую компенсацию от короля золотом. Для закопченных кузнецов, что днями и ночами ковали доспехи. Для уставших мейстеров, что сутками сшивали чужие раны. Для малых детей, что именно сегодня могли наконец-то спокойно заснуть, не боясь услышать вдалеке страшный топот вражеской армии. Беззубик в это время бесшумно летал высоко в ночном небе над замком. Иккинг очень хотел, чтобы его крылатый брат был сейчас рядом с ним, но колоссальные размеры подросшего дракона уже не позволяли ему протиснуться в зал. Король даже всерьез подумывал над тем, чтобы переместить всё пиршество на открытый воздух во дворе, но Беззубик, на удивление, сам оказался против этой затеи. Дракон явно пекся о безопасности своего всадника, и в данный момент он предпочитал патрулировать периметр Утёса Кастерли. Зверь не шумел, не издавал пугающего рыка — он только тихо и мерно хлопал огромными крыльями, внимательно глядя на спящий замок и на всё, что его окружало во тьме. Когда один из присутствующих солдат, уже будучи изрядно навеселе, громко и с чувством провозгласил здравицу за Короля-Дракона, Иккинг лишь чуть заметно усмехнулся и негромко сказал самому себе: — Пускай радуются. Завтра я снова надену тяжелую броню и поведу их в бой. А сегодня… сегодня пусть они вдоволь отдохнут перед нашим следующим тяжелым походом. Он поднял свой кубок с водой и медленно встал на ноги. Он пил за них. Пил за всех тех, кто отдал свои жизни. И одного этого простого жеста было вполне достаточно, чтобы весь огромный зал в едином порыве взорвался криками, скандируя его имя. Громкий смех, веселый звон кубков, бодрая музыка и хвалебные тосты, уютный треск огня в камине и сытный аромат жареного мяса — всё это сливалось в одно неразрывное целое, создавая прекрасную иллюзию прочного мира, будто война действительно осталась позади навсегда. Но в израненной душе короля Иккинга никогда не было места подобным иллюзиям. Он ел очень мало, пил лишь чистую воду, и всё чаще его напряженный взгляд уносился в пляшущее пламя факелов, будто он отчаянно искал там ответ на тот единственный вопрос, который сейчас не давал ему покоя: кто именно стоит в тени и дергает фанатиков за ниточки? Это точно он, тот самый старый враг, или это лишь игра его параноидального воображения? В этот самый момент к королевскому столу сквозь толпу празднующих приблизилась группа солдат. Их шаги были тихими, но исполненными решимости. Несколько усталых воинов в потёртой, запылённой после похода броне синхронно склонились на колени прямо перед его столом. Гул праздника вокруг них мгновенно стал тише, как будто сам воздух в зале в ожидании затаил дыхание. — Ваше Величество, — с волнением заговорил их командир, почтительно опустив голову, — мы... мы совершенно случайно нашли кое-что, по праву принадлежавшее вам. Мы сочли своим священным долгом немедленно вернуть это вам. Один из коленопреклоненных воинов бережно и аккуратно развернул принесенный свёрток — это была кусок плотной ткани темно-бордового цвета, в которую было плотно обернуто нечто длинное. Осторожно, с почтительным трепетом, солдат развернул последний слой ткани и обнажил до боли знакомую чёрную рукоять меча, искусно выкованную в форме головы дракона с разинутой пастью. Металлическое лезвие, ещё не зажжённое, тускло отражало неровный свет свечей, как будто сама сталь всё ещё помнила жар драконьего огня. Это был Инферно. Утерянный меч короля. Иккинг резко, не веря своим глазам, поднялся из-за стола — он сделал это настолько стремительно, что громкий звук скрежета его железного протеза эхом отозвался по всему затихшему залу. Он быстро спустился с небольшого возвышения к воинам, чеканя шаг за шагом в наступившей полной тишине. Даже веселая музыка менестрелей мгновенно замерла, когда король протянул дрожащую руку и благоговейно коснулся холодного клинка. Он крепко взял свой меч. Его привыкшие пальцы идеально легли на ребристую рукоять, как старый, верный друг ложится рукой на плечо товарища. Привычным нажатием большого пальца он сдвинул скрытый искровой рычаг, и, словно в радостный ответ на безмолвный зов хозяина, яркое пламя мгновенно зажглось вдоль всего лезвия. Огонь ожил с характерным, рычащим шипением, как будто само пламя было безмерно счастливо наконец-то вернуться в руки своего создателя. — Вы всё-таки нашли его... — с облегчением выдохнул король, и в этот волшебный момент впервые за весь долгий вечер его напряженное лицо озарила настоящая, глубокая и искренняя улыбка. — Благодарю вас от всего сердца. Все вы будете щедро награждены мною лично. Он резко повернулся к Хранителю Запада: — Лорд Тайвин. Позаботьтесь о том, чтобы каждый из этих доблестных воинов уже завтра получил полный мешок золота и свою землю — по одному наделу плодородной земли на человека, с законным правом построить там собственный замок, либо же выделите им земли сразу с пустующими замками мятежников. И прикажите мейстерам вписать их имена в золотые страницы истории нашего государства. Тайвин, слегка приподняв брови от такой неслыханной щедрости, молча и согласно кивнул. Вновь обратив свой взор на замерших солдат, Иккинг неожиданно вспомнил их лица. Именно вместе с этими простыми ребятами он не так давно ужинал у солдатского костра в походном лагере. Они всё ещё пораженно стояли, преклонив перед ним колени. Иккинг из их собственных рассказов прекрасно знал, что все они — лишь обычные, бедные крестьяне, и даже с огромным мешком золота у них по закону не будет никаких дворянских привилегий в этом суровом мире. Медленно подойдя к каждому из ошеломленных солдат, король торжественно коснулся их плеч не горящей стороной клинка и официально провозгласил их всех рыцарями Семи Королевств. Отныне и впредь любой лорд был обязан обращаться к ним с уважительным титулом «сир». Иккинг высоко поднял горящий Инферно над головой, давая всем людям в огромном зале возможность хорошенько рассмотреть его — пылающий, неотвратимый клинок правосудия, чудесным образом вернувшийся в руку истинного короля, и новых, благородных рыцарей, что ещё минуту назад были простыми крестьянами. Зал в ту же секунду оглушительно загудел от всеобщего одобрения. Лорды и солдаты вскакивали со своих мест, кто-то радостно захлопал в ладоши, кто-то в экстазе закричал во всё горло: — Да здравствует наш Король-Дракон! Да здравствует король! Люди смотрели на Иккинга с искренним благоговением, в котором причудливо смешивались глубокое уважение, восторг и нечто ещё — возможно, первобытный страх. Этот трепет был направлен не просто на юного короля, но на то, что он собой олицетворял: живую легенду, повелителя огня, отца и дитя драконов. В огромном зале царило оживление, но вокруг монарха словно образовалась невидимая граница почтения. И вдруг эту торжественную атмосферу нарушил звонкий детский голос. — Ваша Светлость! — взволнованно воскликнул Джейме Ланнистер, решительно игнорируя все правила этикета и расступающуюся толпу. Иккинг обернулся и увидел бегущего к нему шестилетнего мальчика. У юного львенка были густые золотые кудри, слегка раскрасневшиеся от бега щеки и широко распахнутые зелёные глаза, в которых сиял неподдельный восторг. Мальчишка остановился у самого стола, тяжело дыша от переполнявших его эмоций. — Могу я... — Джейме немного запнулся, видимо, вспомнив наставления матери, но быстро взял себя в руки и заговорил вновь. — Могу я подержать ваш меч? Иккинг посмотрел на ребёнка с неожиданной теплотой, изучая его лицо внимательным взглядом. В этот миг отважный мальчишка чем-то неуловимо напомнил ему Наффинка, пробудив в груди светлую ностальгию. Король мягко кивнул и произнес: «Подожди секунду». Он медленно повернул рукоять меча и нажал на скрытый механизм. Пламя на лезвии вспыхнуло в последний раз, ярко осветив лица стоящих рядом людей, а затем послушно угасло, оставив после себя лишь обжигающее дыхание раскаленной стали. Осторожно и с явным уважением к оружию Иккинг обеими руками протянул меч мальчику. Это был клинок из валирийской стали, уже успевший стать легендарным, — невероятно тяжёлый, тёмный и искусно выкованный. Некоторые при дворе шептались, что этот меч и есть знаменитое Чёрное Пламя, утерянное оружие Эйгона Завоевателя. Но это было лишь глупой выдумкой, ведь клинок Завоевателя давно сгинул и вряд ли когда-нибудь вернётся в руки дома Таргариенов. Джейме принял оружие, едва удерживая его внушительный вес. Его маленькие детские ладони то и дело соскальзывали по широкой рукояти, но мальчик упрямо держался, нахмурив светлые брови и до скрипа сжав зубы. Какую-то секунду он стоял совершенно молча, борясь с тяжестью металла, а затем гордо поднял меч на уровень груди — в точности так, как учили мастера над оружием на тренировочном дворе. — Когда я вырасту, я стану рыцарем, — предельно серьёзно заявил он, не сводя глаз с темной стали. — Настоящим. Очень храбрым. И я буду защищать короля, свою семью и… вообще всех. Я хочу стать рыцарем Королевской Гвардии! Иккинг тихо кивнул, ответив ему не снисходительной улыбкой, а взглядом, полным искреннего уважения. Юный правитель прекрасно знал, каково это — иметь великую мечту. И он не понаслышке знал, какую страшную цену порой приходится платить за её воплощение в реальность. — Тогда начни свой путь с чести, Джейме, — наставительно сказал король. — Честь — это основа всего, фундамент любого настоящего воина. Без неё даже самый острый валирийский меч — это просто кусок бездушного железа. — Я обязательно это запомню, Ваша Светлость, — благоговейно прошептал Джейме, сияя от переполнявшего его счастья. С огромным трудом мальчик вернул тяжелое оружие обратно, тяжело переведя дыхание. Король привычным движением принял Инферно, надежно закрепил его за поясом, а затем по-дружески положил руку на плечо юного Ланнистера. — Молодец, малёк, — негромко похвалил он. Джейме лишь коротко кивнул, навсегда запечатлев в памяти каждое слово короля, и неохотно вернулся к своей семье. Роскошный пир продолжался до самой глубокой ночи. Младших детей Ланнистеров вскоре увели в их спальни, но для взрослых веселье только набирало обороты. Дорогое вино продолжало течь нескончаемой рекой, а расторопные слуги непрерывно сновали между длинными столами, разнося очередные горячие блюда и наполняя пустые кубки. Музыканты на балконах ловко сменяли мелодии — от бодрых, ритмичных маршевых напевов до нежных, почти забытых баллад, в которых воспевались воинская слава, рыцарский долг и преданная любовь. Громкий смех и хвалебные тосты до краев наполняли зал, но сам король оставался абсолютно спокоен, напоминая тихое, ровное пламя в очаге. Несколько захмелевших бардов наперебой исполняли новые песни о непобедимом Короле-Драконе, которые они сами же наспех и сочинили под пьяную голову. Иккинг, удобно устроившись в высоком резном кресле у главного стола, молча слушал эти преувеличенные баллады, изредка позволяя себе легкую усмешку. Он постоянно наблюдал за залом, но крайне редко вступал в светские беседы. Лишь когда к его столу робко подходили простые солдаты, он искренне одаривал их словами благодарности, а когда слуги предлагали новые яства — лишь вежливо кивал, хотя уже давно не мог есть. Физически он находился здесь, среди шума и праздника, но его разум блуждал где-то очень далеко. К сожалению, далеко не все присутствующие понимали его отстраненность. — Ваше Величество, — внезапно раздался заплетающийся голос с тёплым, не слишком почтительным оттенком. — Вы позволите нам поговорить с вами на пару минут? Перед столом монарха стояли два брата Хранителя Запада. Это были сир Киван Ланнистер — крепкий, добросовестный и основательный мужчина, и его брат Тигетт — более худощавый, но невероятно разговорчивый рыцарь, издавна славящийся своей любовью к крепким винам, охоте и бесконечным застольным историям. — Конечно, присаживайтесь, — вежливо ответил Иккинг, кивнув на свободные места. — О чём же вы хотели поговорить? Братья тяжело опустились на стулья рядом с ним. Сам лорд Тайвин к тому времени уже ушёл танцевать со своей супругой, а затем и вовсе увел леди Джоанну из Большого зала куда-то в сторону их личных покоев. Как это часто бывает с выпившими львами, беседа полилась быстро и хаотично. Сначала они громко рассуждали о недавней победе и воинской славе Западных Земель, затем плавно перешли на обсуждение охоты, породистых лошадей и терпкого вина из Арбора. Не обошлось и без насмешек над глупостью дорнийцев и неопытностью мальчишки Мейса Тирелла, а также долгих жалоб на упрямых северян, которые, казалось, раздражали Ланнистеров одним своим существованием. — …а я всегда прямо говорил Тайвину, — усмехнулся Тигетт, жадно отхлёбывая из золотого кубка. Он уже не мог нормально держать осанку, поэтому наполовину лежал, развалившись в кресле. — Я твердил ему, что сладкое вино из Мира — совершенно не для нас, но мой брат упрям, как скала. А ведь всё в этом мире предельно просто: Миру — мирские радости, Тирошу — их вонючая краска, а нашему суровому Вестеросу — только сталь и кровь. Не так ли, Ваше Величество? Иккинг, не отрывая задумчивого взгляда от дрожащего пламени свечей на столе, лишь коротко кивнул, не желая развивать эту пьяную философию. — Тайвин слишком мягко обошёлся с этим старым ублюдком Пицелем! — внезапно рыкнул Киван и с силой ударил кулаком по дубовому столу, брызгая слюной. — Он совсем раздобрел в последнее время! Он уже далеко не тот свирепый лев, кем был раньше! Нет, конечно, он всё ещё наш босс и глава великого дома, которому я буду беспрекословно подчиняться и выполнять все его приказы. Но я вам скажу правду. Кстати, все те огромные ресурсы, что когда-то мы оперативно доставили к вам на Драконий Камень, были собраны по приказу моего брата. Но... делалось это всё исключительно под моим чутким руководством. Без меня у него ничего бы не получилось. Рыцарь сделал большой глоток вина и пристально взглянул на Иккинга, бесцеремонно оценивая его юношеские черты лица. — Я совершенно не понимаю, почему мой брат вас так уважает и любит? Ему ведь отродясь не нравились валирийцы, и он никогда не... В общем, я категорически не понимаю его мотивов. Наверное, ему просто пришлись по душе ваши новые реформы и жесткие законы. Но если так, то почему он тогда сам отменил их, когда стал Десницей короля Эйриса? Почему он изменил своим же принципам? Было очевидно, что захмелевший Киван хотел повернуть разговор в иное, гораздо более серьёзное и личное русло — поговорить о новом порядке и государственных реформах. Но Иккинг так и не дал этому случиться. Он продолжал вежливо отвечать общими фразами, вежливо кивал и просто позволял братьям выговориться, но сам в беседе не участвовал. Его глаза, хоть и смотрели прямо на собеседников, были совершенно пусты — мысленно он находился далеко отсюда. Он отчётливо чувствовал, что это пьяное общество совершенно не для него. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Ланнистеры были изрядно пьяны, и вести с ними серьезные политические беседы не имело никакого смысла. Вскоре король вежливо склонил голову и негромко произнёс: — Простите меня, милорды. Я должен немного отдохнуть перед завтрашней долгой дорогой. С этими словами он поднялся — изящно и на удивление быстро. И прежде чем кто-то из братьев успел его остановить или задать новый вопрос, Иккинг решительно шагнул прочь от стола, направляясь вглубь зала. Как и всегда, по бокам его тут же взяли в кольцо молчаливые Королевские Гвардейцы. Коридоры Утёса Кастерли, ещё недавно наполненные громкой музыкой, веселыми голосами и ярким светом, теперь казались пустынными и притихшими. Лишь мерное эхо его собственных шагов — твёрдых, размеренных и сопровождаемых привычным металлическим звоном — нарушало тишину каменных проходов. Каждое негромкое постукивание железного протеза о мрамор было для него как спасительное напоминание: он всё ещё жив. Он упрямо идёт вперёд. Он снова твёрдо стоит на ногах — пусть одна из них больше и не принадлежит ему от рождения. Редкие слуги, стражники и припозднившиеся придворные поспешно расступались перед процессией, низко склоняя головы. Никто из них не смел заговорить с монархом без крайней надобности. Люди интуитивно чувствовали: несмотря на бушующий пир и яркое пламя факелов в зале, мысли короля витают где-то очень далеко. В своей душе он покинул это торжество гораздо раньше, чем физически встал из-за стола. Когда Иккинг наконец добрался до своих гостевых покоев, у тяжелых резных дверей по стойке смирно стояли два гвардейца дома Ланнистеров в неизменных алых плащах. Завидев короля, они синхронно приложили закованные в латы кулаки к груди в знак глубокого почтения и склонили головы. — Ваша Светлость, — хором поприветствовали они правителя. — Вы свободны, — устало ответил он. — Идите отдохните, поешьте на кухне и хорошенько поспите. — Затем он повернулся к своим неизменным белым теням. — Вы четверо тоже можете идти. Однако четверо его личных Королевских Гвардейцев лишь недовольно и упрямо взглянули на своего сюзерена. — Нет, мой король, — твёрдым, не терпящим возражений голосом заявил сир Барристан Селми. — Мы обязаны остаться рядом с вами на всю эту ночь. И если того потребует безопасность, я готов до самого утра стоять с обнаженным мечом прямо над вашей кроватью. Его верные Белые Плащи явно не собирались отступать и были готовы день и ночь нести свою бессменную вахту. Они были невероятно упрямы и намеревались выполнить свой священный долг до конца. Сир Барристан, сир Лювин, сир Герольд и сир Дарри ничего не говорили ему вслух, но всем своим суровым видом давали понять: если он попытается вновь совершить какое-нибудь безрассудство, подобное тому, что произошло в горах, они скорее закуют его в кандалы, чем отпустят одного. — Ладно, ладно, сдаюсь, — примирительно поднял руки король, выдавив слабую улыбку. — Делайте как хотите. Только прошу вас, не заходите в мою спальню без стука. Договорились? Рыцари молча, но удовлетворенно кивнули и тут же заняли свой привычный пост по обе стороны от массивных дверей его покоев. Оказавшись в одиночестве, Иккинг медленно подошёл к открытому балкону и на мгновение задержался у перил. Серебряные волосы, небрежно распущенные после долгого пира, свободно падали ему на плечи, когда он провёл пальцами по холодному камню подоконника. Юноша неотрывно наблюдал за тем, как его огромный крылатый брат бесшумно патрулирует ночное небо над морем. — Завтра, — едва слышно прошептал он в темноту. — Завтра мы снова пойдем в бой, братец. А сейчас иди поешь и ложись спать. Тебе обязательно нужны свежие силы. Беззубик, словно обладая идеальным слухом, уловил этот шепот, сделал прощальный круг и послушно направился к своему лежбищу. Огромный, прочный шатёр был возведён во внутреннем дворе специально для него. Плотная ткань из толстой чёрной парчи надежно скрывала часть его туловища, но даже эта хитрость не могла утаить колоссальный масштаб его нынешнего тела. Дракон стал настоящим исполином: семьдесят два метра в длину, а размах мощных крыльев достигал невероятных ста тридцати метров. И всё же, когда этот гигант мирно свернулся черным кольцом у подножия древнего замка, он казался Иккингу чем-то невероятно родным и безопасным. Беззубик дышал ровно и глубоко; звук его дыхания походил на глухой рокот спящего вулкана, который лишь на время уснул перед новым извержением. — Доброй ночи, друг. Убедившись, что дракон в безопасности, король обернулся, с видимым облегчением стянул с себя тяжелое пиршественное одеяние и, совершенно не торопясь, переоделся в простую, свободную ночную рубаху. Каждое его движение было наполнено бесконечной усталостью и какой-то тягучей, спокойной ленью. Он тяжело уселся на самый край широкой, невероятно удобной постели и осторожно отстегнул ремни протеза, аккуратно отложив железную ногу на пол рядом с кроватью. Холодная сталь приятно остывала от свежего ночного воздуха, проникающего в комнату. Забравшись под одеяло и вытянувшись на кровати, юноша наконец позволил себе полностью расслабиться и закрыть отяжелевшие глаза. Мягкая, обволакивающая тишина быстро окутала просторные покои. Далеко внизу мерно и успокаивающе шумело Закатное море, своими вечными волнами убаюкивая древний каменный замок. Даже холодный ветер, дующий со стороны скалистого утёса, больше не тревожил заслуженный сон юного короля. Его дыхание стало глубоким и ровным, а измученное лицо разгладилось и стало абсолютно спокойным, словно в объятиях этой тёмной ночи он наконец-то нашёл свое долгожданное утешение. Но в его глубоком сне всё оказалось совершенно иначе, вдали от суровой реальности. Здесь он больше не был облечённым властью королём и не носил чужое имя Рейгара Таргариена. Он не чувствовал на своих плечах ледяной тяжести рыцарской брони и не ощущал давящего веса золотой короны. В этом светлом сновидении юноша наконец-то вновь стал самим собой, возвращаясь к своему истинному облику. Он снова превратился в того самого мальчишку с россыпью задорных веснушек на щеках, с пронзительными ярко-зелёными глазами и тёплой каштановой шевелюрой, привычно растрёпанной морским ветром. На его подбородке виднелся знакомый тонкий шрам, а сердце радостно билось в груди, полностью освободившись от тяжкого бремени государственной власти. А самое главное — рядом с ним снова была она, Астрид Хофферсон. Его верная жена, бесстрашная воительница и единственная настоящая любовь всей его запутанной жизни. Это была та самая девушка, которая в каждом жестоком бою неизменно стояла плечом к плечу с ним. Её голос всегда звучал для него как спасительный маяк, а теплая рука безошибочно находила его ладонь даже в самой кромешной тьме. Сейчас они безмятежно лежали на просторной поляне среди пестрых цветов, словно парили на мягких облаках под высоким синим сводом. Яркое солнце ласково согревало их кожу, а легкий ветерок нежно трепал золотистые волосы девушки. Она смотрела на него сверху вниз, и её глаза казались такими же чистыми и глубокими, как родное море у берегов Олуха. Иккинг расслабленно лежал на густой летней траве, удобно устроив голову на её мягких коленях. Его тело находилось в абсолютном покое, как будто все пережитые войны, ночные страхи и горькие потери навсегда исчезли без малейшего следа. — Ты спишь? — тихо, почти невесомым шёпотом спросила девушка, ласково проводя тонкими пальцами по его щеке. Юноша искренне улыбнулся этому нежному прикосновению, наслаждаясь моментом и даже не пытаясь открыть глаза навстречу солнцу. — Нет, миледи, я совершенно не сплю, — с легкой теплотой в голосе ответил он. — Разве можно тратить время на сон, находясь рядом с самой прекрасной женщиной на всем белом свете? Астрид тихо усмехнулась его словам, и в её светлых глазах появился мягкий, любящий блеск. Она медленно наклонилась и поцеловала мужа — предельно нежно и трепетно, в точности так, как умела делать только она одна. Её губы оказались удивительно тёплыми, напоминая первые лучи ласкового утреннего солнца. В этом бескрайнем, залитом светом мире не было абсолютно никого, кроме них двоих. Иккинг мягко обнял девушку за талию, осторожно притянув её к себе, и они удобно легли на траву бок о бок. Они молча смотрели в высокое небо, где в недосягаемой вышине неспешно пролетали стаи птиц, принося с собой лишь долгожданное чувство безмятежного покоя. Юноша повернул голову и долгим взглядом посмотрел на жену, с нежностью изучая каждую черту её лица, которую давно знал наизусть, но никогда не уставал искренне любить. — Ты невероятно прекрасна, — едва слышно прошептал он, нарушая тишину залитой солнцем поляны. — Знаешь, каждый раз, когда я просто смотрю на тебя, мне кажется, что весь остальной мир вокруг становится намного тише и спокойнее. У меня возникает стойкое чувство, будто всё это мироздание было создано исключительно ради того, чтобы я мог просто быть рядом с тобой. Астрид ничего не ответила на это искреннее признание, лишь молча и понимающе улыбнулась. Это была та самая особенная, слегка упрямая и чуть озорная улыбка, в которую он когда-то давно и безвозвратно влюбился. Иккинг кожей чувствовал её ровное дыхание и ощущал ловкие пальцы в своих волосах, которые по старой привычке заплетали ему тонкие косички за ушами. Он буквально слышал стук её горячего сердца, мерно бьющегося в унисон с его собственным. В этом удивительном сне, под этим бескрайним мирным небом, не существовало ни железных тронов, ни окровавленных мечей, ни жестоких врагов. Здесь он впервые за очень долгое время почувствовал себя по-настоящему счастливым человеком. Это было чистое, абсолютное счастье без каких-либо скрытых условий и ноющей боли. Он был просто счастлив только потому, что она наконец-то снова была рядом. Иккинг проснулся с лёгкой, искренней улыбкой на лице — впервые за очень долгое время. Едва он открыл глаза навстречу новому дню, как тут же почувствовал в груди неведомую, приятную лёгкость. Казалось, будто тёплое, спасительное пламя всё ещё мягко тлело внутри него, даря новые силы и абсолютный душевный покой. Вспоминать свой ночной сон об Астрид было всё равно что ласково касаться весеннего солнца: тихая, чистая радость поднималась в нём, согревая израненную душу. Он ещё целую минуту блаженно лежал, глядя в высокий расписной потолок, прежде чем заставить себя подняться с постели. Быстрым, отработанным движением он прикрепил свой новый железный протез, ловко оделся в лёгкую, удобную одежду тёмного цвета и направился к медному тазу с водой. Сначала он умыл лицо — ледяная вода приятно освежила кожу и окончательно пробудила его от грез. Затем он привычным жестом провёл пальцами по отросшим серебряным волосам и тщательно расчесал их. Сегодня из мутного зеркала на него смотрел уже не смертельно усталый, измученный болью мальчик, а уверенный в себе юный король, в индиговых глазах которого ярко горел свет нового, многообещающего утра. Подойдя к разрушенному балкону, он глубоко вдохнул солоноватый воздух и поднял взгляд вверх — и сразу же увидел Беззубика. Его дракон, прочерчивая утреннее небо подобно огромной чёрной стреле, плавно скользил над самым морем, совершая широкие, ленивые круги над прибрежными скалами. Его колоссальные крылья — с невероятным размахом в сто тридцать метров — ловили морской ветер с безупречной, завораживающей грацией. Он легко парил в вышине, будто сам был неотъемлемой частью этого неба, неразделимым с восходящими потоками ветра. Глубоко внизу, в холодных изумрудных водах залива, испуганно волновались косяки серебристой рыбы, и дракон с явным удовольствием вёл свою утреннюю рыбалку — лениво, неторопливо и поистине величественно. — Доброе утро, брат, — тепло улыбнулся Иккинг, наблюдая за охотой. — Приятного тебе аппетита. После завершения утренних приготовлений юноша уверенно направился в главный обеденный зал замка. Здесь мягкий утренний свет красиво пробивался сквозь высокие цветные витражи, причудливо окрашивая гладкий каменный пол яркими пятнами рубиново-золотого света. В прохладном воздухе витал аппетитный запах свежей выпечки и пряных кулинарных трав, в которых безошибочно угадывались тонкие ноты перечной мяты, розмарина и горьковатой полыни. За столом уже в полном сборе собралась семья Ланнистеров. Лорд Тайвин, как и всегда, восседал во главе длинного стола — величественный и непреклонный, словно весь этот огромный зал был воздвигнут исключительно под его суровым взглядом. Однако сегодня его лицо на удивление казалось очень радостным и по-настоящему счастливым, а взгляд был непривычно мягким — так смотрит счастливый, любящий муж, наконец-то вернувшийся домой к своей драгоценной жене после долгой разлуки. Рядом с ним сидела леди Джоанна со своими детьми. Маленькая Серсея, несмотря на свой нежный возраст, держала спину идеально прямо, с таким надменным и важным выражением детского лица, будто перед ней уже сейчас преклонялись все лорды и рыцари Семи Королевств. Это зрелище немного забавило Иккинга. Её густые золотые волосы ярко блестели в лучах утреннего света и были искусно заплетены в сложную причёску, напоминающую золотую корону. Джейме же, напротив, вёл себя как самый обычный мальчишка из плоти и крови — с крошками сладкого пирога на щеке и озорным блеском в зеленых глазах, он азартно соревновался сам с собой, стараясь съесть свой завтрак быстрее, чем это вообще физически возможно. Иккинг вошёл в зал совершенно без пышных слов приветствия, но с лёгкой, абсолютно искренней улыбкой на губах, как будто он всего за одну эту ночь магическим образом сбросил с плеч всю свинцовую тяжесть прошедших недель. Он тепло и учтиво поздоровался со всеми присутствующими, отвечая каждому вежливым кивком или короткой, доброжелательной фразой. Его походка была на удивление уверенной, быстрой и практически без заметной хромоты. Утренний завтрак был подан довольно простой, но очень сытный: тёплый, только что испеченный хлеб с хрустящей корочкой, обильно политые мёдом пироги, чья сладость чуть обжигала губы, и печеные яблоки — щедро присыпанные корицей, которая казалась особенно уместной в этот утренний прибрежный холод. Горячий травяной чай приятно согревал изнутри, даря чувство уюта, будто тихий голос любящей матери (и не важно, чьей именно — королевы Рейллы или его родной Валки, ведь Иккинг одинаково сильно соскучился по ним обеим), ласково шепчущий убаюкивающие слова из детства. Разговор за столом тёк непринужденно и легко — ровно до тех пор, пока завтрак не приблизился к своему завершению. Тогда, как это всегда бывало с прагматичными Ланнистерами, Тайвин совершенно без излишних придворных вежливостей в лоб спросил короля о его физическом состоянии и о ноге, которую тот потерял в бою. Иккинг ответил на расспросы предельно спокойно, ровным тоном и почти равнодушно, словно речь шла о какой-то пустяковой царапине, а не о тяжелейшем, непоправимом увечье. Его голос звучал обезоруживающе мягко. Тайвин слегка прищурил свои зеленые глаза с золотыми крапинками, и король спиной почувствовал его лёгкое раздражение — будто это ледяное спокойствие юноши выводило старого лорда из привычного равновесия. Тайвин просто не мог поверить в то, что с юным королём и вправду всё настолько хорошо в психологическом плане; он наверняка подозревал, что за этим фасадом скрывается глубокое внутреннее недовольство и скрытая боль, которую мальчишка умело прячет. Когда завтрак окончился, зал быстро опустел, и они остались за столом только вдвоём. Тайвин немедленно заговорил с королем уже о серьезных государственных делах. — Ваше Величество, — начал Хранитель Запада совершенно без вступлений, глядя прямо в глаза Иккингу, как опытный воин, абсолютно не боящийся откровенности. — У меня имеются давние и очень надежные торговые связи с одним влиятельным магистром из Пентоса. Его зовут Иллирио Мопатис. Один из его личных шпионов регулярно присылает нам достоверные сведения о тайных политических и финансовых действиях высшей знати в Вольных Городах. Повисшая между ними тишина была настолько плотной, что казалась почти физически осязаемой. Было отчетливо слышно только мерное, рокочущее дыхание Беззубика, доносившееся как глухое эхо с улицы, и лёгкий, хрустальный звон бокала на серебряном подносе, который убирал слуга. — В последних, весьма тревожных сообщениях от этого шпиона сказано, что могущественный архонт Пентоса и некоторые богатые магистры Лиса сейчас втайне активно работают с неким одним человеком. Этот неизвестный человек последние несколько лет методично и в огромных количествах скупал лучших боевых рабов, алхимические зелья, редкий металл и лучшее наемничье оружие… Шпион с уверенностью утверждает, что своими амбициозными закупками он уже практически опустошил всю немалую казну своего знатного дома. Иккинг медленно, совершенно не торопясь, поставил свою чашку на блюдце. Внешне его юношеское лицо оставалось абсолютно спокойным, словно застывшая маска, но внутри него что-то болезненно дрогнуло и оборвалось — как тугая тетива, натянутая до самого предела. Он изучал лицо Тайвина очень пристально, словно отчаянно пытаясь распознать в его сухих словах какую-то скрытую политическую игру. Или хитрый, многоходовый подвох. — Имя этого человека вам известно? — очень тихо, ровно спросил он. — Да, Ваше Величество, — лорд Ланнистер не отводил своего цепкого взгляда. — По донесениям, его зовут Рейгар. Это короткое имя зловеще повисло в воздухе зала, прозвучав как страшное проклятие. Иккинг ответил далеко не сразу. Его пальцы, лежащие на столе, невольно и с силой сжались в кулаки. Сердце внутри груди гулко заколотилось о ребра — но вовсе не от липкого страха, а от обжигающей, холодной ярости. Тот самый урод из его прошлой жизни посмел нагло присвоить и носить то имя, которое теперь по праву принадлежало ему в этом мире. — Значит, он выходец из Лиса? — голос короля был по-прежнему тихим, но теперь в нём явственно слышалась лязгающая валирийская сталь. — Совершенно верно, мой король. Побочная ветвь древнего валирийского рода. — Я искренне благодарю вас за верную службу, лорд Тайвин, — сказал Иккинг внешне спокойно, но в его потемневшем взгляде мелькнула смертельная угроза. Он в уме уже начал быстро связывать все разрозненные нити воедино. Он уже ясно видел перед собой ненавистный силуэт старого врага, трусливо скрывающегося за именем, которое теперь принадлежало ему самому. — Каковы будут ваши дальнейшие, немедленные распоряжения, Ваше Величество? Иккинг медленно встал из-за стола — он поднимался так, как встаёт перед ударом разрушительная буря: совершенно не спеша, но с пугающей неотвратимостью. Его длинные серебряные волосы легко заколыхались от сквозняка, словно боевое знамя, гордо поднятое над осажденным бастионом. На улице Беззубик, словно почувствовав гнев хозяина, поднял массивную голову и угрожающе зарычал — тихо, но с явным, кровожадным предвкушением скорой битвы. — Немедленно готовьте наше войско и флот к выступлению, — жестко произнёс король. — Мы направляемся на юг, в Дорнские Марки. А сразу же затем — мы пересечем море и отправимся в Вольные Города. Это важнейшее, судьбоносное решение было принято им не с высокой трибуны перед толпой, не в горячке кровопролитного боя и даже не в тесном кругу умудренных советников. Оно родилось в абсолютной, звенящей тишине пустеющего зала. Совершенно без лишнего пафоса. Оно было подобно первому, четкому шагу, оставленному на чистом, свежем снегу, где за каждым оставленным следом кроются несгибаемая воля, пережитая боль и стальная решимость идти до самого победного конца. После этого разговора и завтрака он никуда не спешил. Иккинг неторопливо вышел за высокие стены замка совершенно один, без своей привычной, многочисленной свиты. Лишь верный сир Барристан и молчаливый сир Лювин шли далеко позади него на почтительном расстоянии, уважая его потребность в тишине и уединении. Он медленно шёл по извилистым каменным дорожкам, ведущим прямо вдоль отвесного, продуваемого ветрами утёса. В холодном утреннем воздухе густо витал бодрящий аромат морской соли и зимней свежести. Всё вокруг — камни, редкая трава и ветви деревьев — медленно покрывалось тонким, почти прозрачным слоем искрящегося снега. Это было похоже на лёгкое, неуверенное дыхание приближающейся зимы — не той лютой, холодной и жестокой стужи, о которой слагали легенды на Севере, а зимы тихой, мягкой и ясной. Иккинг остановился на самом краю обрыва, глубоко вдохнув морской воздух полной грудью. Прохладный, колючий воздух до краев наполнял его лёгкие, очищая затуманенные гневом мысли и успокаивая бешено бьющееся сердце. Он неотрывно смотрел далеко вниз — на яростно шумящие изумрудные волны, на крошечные рыбацкие лодки, жмущиеся у далекого берега, на заснеженные шапки гор и бесконечные, темные леса. — Ну вот и всё, всё начинается для нас снова, — очень тихо, сам себе сказал юноша. — Наш новый путь. Наша новая, решающая битва. И мои новые, тяжелые решения. — Вы держитесь поразительно стойко, Ваше Величество, — внезапно с глубоким, искренним уважением в голосе произнёс подошедший ближе сир Барристан. Иккинг медленно повернулся к своему гвардейцу. — Поверьте моему опыту, далеко не каждый мужчина в таком столь юном возрасте способен так спокойно и мудро управлять огромным государством, лично вести тяжелую освободительную войну, защищая свой измученный народ, и... — старый рыцарь запнулся и с сочувствием взглянул на его железную ногу. — И с таким невероятным достоинством справляться с подобной невосполнимой потерей. — В пору моей далекой юности я лично видел, как один очень отважный воин позорно покончил с собою, когда после битвы понял, что стал жалким калекой на всю оставшуюся жизнь, — вмешался в разговор подошедший сир Лювин, качая головой. Но, слава старым богам, Иккинг в прошлой жизни был настоящим викингом, и потому с самых юных лет привык к виду пролитой крови, тяжелым ранениям и потере конечностей в боях. Как-никак, суровая жизнь северного викинга всегда была полна смертельных опасностей. Как часто любил повторять его мудрый отец Стоик: «Мы — викинги. А это работка весьма и весьма опасная». Легкие, пушистые белые облака неспешно дрейфовали по бледно-голубому небу, а бледное зимнее солнце очень мягко просвечивало сквозь эту тонкую, морозную вуаль надвигающейся зимы. К самому полудню древняя Богороща Утёса Кастерли полностью окуталась умиротворяющим, звенящим покоем. Здесь, в густой тени вековых деревьев, бережно укутанных серебристым инеем, между величественными каменными колоннами и опавшими алыми листьями чардрева, жила и дышала сама вечность и тишина. Именно сюда, в поисках уединения, и направился Иккинг, неся с собой под мышкой небольшой чистый кожаный свиток и походную папку с заточенным пером, чернилами и рисовальным углём. Он присел на каменную скамью под большим обнажённым деревом, на чьих узловатых ветвях ещё упрямо держались редкие багряные листья — словно кровавые отпечатки безвозвратно ушедшей осени. Юноша глубоко вдохнул прохладный, колючий воздух, внимательно осмотрелся по сторонам, ища вдохновения, и аккуратно разложил перед собой чистый лист пергамента. Медленно, с уверенной точностью опытного кузнеца и невероятной тонкостью настоящего поэта, он начал рисовать. Линия за плавной линией, черта за четкой чертой — на белой бумаге начало проступать лицо, которое он бережно хранил в самом сердце. Золотоволосая дева с высокими, красивыми скулами, пронзительными голубыми глазами и очень мягкой, чуть лукавой улыбкой. Её волосы спадали на хрупкие плечи, словно сияющий водопад. Густая чёлка была слегка, по-боевому вздёрнута, как у истинной воительницы. А в её нарисованных глазах Иккинг, казалось, готов был утонуть в любую, даже самую тёмную ночь. Это была Астрид. Он отчетливо помнил каждую её черту, несмотря на прошедшие годы. Каждый изгиб её теплых губ и овал лица. Помнил, как она устало, но с восхищением смотрела на него после изнурительной тренировки; как грустила в дождливые дни на Олухе; как её глаза светились облегчением после каждой выигранной битвы. Он до мелочей помнил, как она доверчиво укладывала голову ему на плечо и просто молча дышала рядом, в то время как весь остальной мир вокруг них был в огне войны. И, конечно же, он помнил, как она бережно и с любовью держала на руках их маленьких детей, крепко прижимая их к груди. Случайные прохожие, замковые слуги и гордые рыцари, видя короля в задумчивом уединении, не смели нарушать его покой праздными разговорами. Но всё же их любопытные взгляды невольно притягивала искусная работа его рук. — Это, должно быть, прекрасная леди Джоанна, — полушепотом предположил один молодой оруженосец, пытаясь разглядеть рисунок издалека. — Вот глупец, — презрительно отозвался другой парень постарше. — Это же явно юная леди Серсея! Уж очень похоже на неё в профиль… Подобные нелепые слухи быстро ползли по замку, как холодный ветер между древних камней, пока к Иккингу не приблизился один из тех немногих людей, кто совершенно не боялся приблизиться к монарху и говорить с ним прямо. А порой — даже открыто осуждать его поступки. Это был его верный друг, Артур Дейн. Темноволосый мальчик, талантливый оруженосец сира Лювина; он был чуть выше короля ростом и уже сейчас гораздо лучше, по-взрослому сложен. Артур подошёл к скамье, громко и уверенно шагая по снегу, но при этом с должным почтением остановившись чуть поодаль. Его глубокий, юношеский голос прозвучал ровно, как море перед скорой бурей. — Поистине прекрасная дева, Рейгар. Позволь мне дерзко спросить... кто она такая? Иккинг далеко не сразу оторвался от своей кропотливой работы на бумаге. Он мастерски провёл ещё одну тонкую черту — едва заметный изгиб её улыбки — и только после этого медленно поднял взгляд на друга. В его зеленых глазах сейчас не было ни привычной грусти, ни радости торжества — только абсолютный, глубокий покой. И что-то ещё, очень личное и сокровенное. Он наконец полностью повернулся к Дейну, отложив уголь в сторону. — Добрый день, Артур, — вежливо, но с теплотой поздоровался Иккинг. Последний раз они мельком виделись только вчера на шумном пиру. Теперь, став старше, у них оставалось не так много свободного времени, чтобы просто встречаться вместе и беззаботно говорить, как в детстве. Вот что значит повзрослеть в этом мире. У каждого из них появлялись свои важные обязанности, и времени на обычные дружеские беседы попросту не хватало. Иккинг был занятым королём, а Артур — ответственным оруженосцем строгого рыцаря, который не щадил своего подопечного и посылал его выполнять любую, даже самую грязную работу в замке. — На этом рисунке — мой личный ангел-хранитель, Артур, — тихо и задумчиво ответил король, глядя на пергамент. — Это та самая девушка, что не раз спасала меня, когда никто другой просто не мог мне помочь. И, знаешь... она продолжает спасать меня и по сей день… даже сейчас, когда её нет рядом. Будущий Меч Зари молча, с пониманием кивнул. Он не стал задавать лишних вопросов и пытаться выведать больше. Он просто всё понял по интонации друга. Слегка склонив голову в знак уважения к чужой тайне, Артур тактично отступил в густую тень деревьев, оставляя юного короля один на один с дорогим образом, в котором продолжала дышать его любовь — прежняя, вечная и напрочь забытая всеми в этом мире, кроме него самого. И Иккинг с облегчением вновь с головой окунулся в плавные линии, в игру света на бумаге, в её пронзительный взгляд. Потому что даже здесь, в этом новом, чужом и суровом мире, её нарисованная улыбка была тем единственным согревающим огнём, что ещё помогал ему твердо держаться на ногах. Обнаженные ветви старой богорощи тихо покачивались от ветра, рассыпая редкие багряные листья на свежую, белоснежную землю. Иккинг продолжал неподвижно сидеть на холодной каменной скамье, даже не поднимая головы от рисунка. Его правая рука плавно водила кистью с такой невероятной сосредоточенностью, будто весь остальной мир просто перестал существовать за пределами этого куска пергамента. Ни приглушенные звуки пира, ни назойливые шёпоты замковых придворных, ни даже строгие слова одного из самых уважаемых будущих рыцарей Вестероса не могли вырвать его из этого священного момента. Артур всё это время стоял неподалеку, напряженно скрестив руки за спиной. Его юношеское, суровое лицо сейчас казалось высеченным из камня, но голос был полон живых, неподдельных эмоций. — Рейгар, я до сих пор категорически не понимаю, как вы вообще могли так поступить, — сказал он тихо, но с явным, дружеским упрёком. — Пойми, ты — король! Ты — само сердце этого разорванного королевства! Ты… ты просто не имеешь никакого морального права в одиночку бросаться в самое пекло боя, даже если рядом с тобой сражается сам Беззубик. Иккинг никак не отреагировал на эту тираду, продолжая рисовать. — Вы ведь были полностью окружены врагами в тех проклятых горах! И к тому же тяжело ранены. Из-за вашей глупой безрассудности мы все запросто могли потерять тебя… мой король. Но монарх продолжал упорно молчать. Его тонкая кисть легко и быстро скользила по шероховатому пергаменту, любовно добавляя последние, самые важные штрихи: лёгкий отблеск солнечного света на золотых волосах Астрид, очень тонкую тень у линии её скулы, и едва заметное, теплое сияние на щеке, куда будто бы падал коснувшийся её нежный луч солнца. Артур тяжело вздохнул и наконец замолчал, сдаваясь. Он совершенно не привык к тому, чтобы его слова так откровенно игнорировали. Но именно сейчас он интуитивно чувствовал: король не просто капризно молчит из вредности — он всем своим существом сейчас живёт в совершенно другом мире, там, на этом куске пергамента. Так что пытаться ругать его за прошлые ошибки — это всё равно что бессмысленно разговаривать с глухой каменной стеной. Наконец, спустя ещё несколько долгих мгновений, Иккинг аккуратно поставил последнюю точку и с облегчением отложил кисть. Он завороженно смотрел на готовый портрет с лёгкой, невероятно тёплой улыбкой — той самой искренней улыбкой, которую никто не видел на его лице уже много долгих месяцев. — Боги, как же она прекрасна, — совсем тихо сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Это не было попыткой объясниться с другом. Не было жалкой защитой от его упреков. Это был просто неоспоримый факт. Абсолютная истина. Единственное, что вообще стоило сказать в эту минуту. Артур, вопреки всем правилам приличия, не выдержал любопытства и склонился чуть ближе к королю. Его темные глаза с интересом изучили детальное изображение, и суровое лицо молодого оруженосца понемногу смягчилось от увиденной красоты. На старом пергаменте была мастерски нарисована молодая, красивая девушка, уверенно стоящая под бескрайним голубым небом. У неё было приятное круглое, чуть-чуть детское лицо с очень милой, открытой улыбкой. Задорные веснушки щедро рассыпались по её щекам и носу, придавая образу невероятную живость и очаровательную простоту. Её большие голубые глаза сияли внутренним светом, но один из них — левый — был кокетливо прикрыт длинной золотой чёлкой, выбившейся из аккуратно и туго заплетённой косы. На её хрупких девичьих плечах покоились простые, явно поношенные в боях железные наплечники. Её майка была сшита из грубой серо-голубой ткани, совершенно без излишних украшений, но сидела она на фигуре очень удобно, по-домашнему. За её спиной, в надежных кожаных креплениях, грозно виднелся массивный боевой топор — оружие явно тяжёлое и верное в бою, но не выглядящее грубо. Оно совершенно не нарушало её женственного облика — напротив, гармонично дополняло его. Она казалась Артуру живым воплощением идеального баланса между первобытной силой и невероятной нежностью — истинный воин и надежный хранитель домашнего очага. — И всё-таки... кто она такая? — выдохнул пораженный Дейн, едва осознав, что снова задал этот неуместный вопрос. — Признаться, издали я думал, что это портрет леди Джоанны. Но теперь, вблизи, я ясно вижу, что это совершенно не она. — Это та самая женщина, кто сделала меня по-настоящему сильным, — абсолютно спокойно, без утайки ответил король, не сводя глаз с рисунка. — Та, ради кого я когда-то смог измениться и стать настоящим человеком. — Неужели у твоей таинственной боевой подружки есть имя? — Да, её зовут Астрид Хофферсон, — с гордостью ответил Иккинг. Впервые за всё время пребывания в этом мире он произнёс её имя вслух в присутствии другого человека, и одно это простое действие принесло ему колоссальное душевное облегчение. — И, к твоему сведению, она вовсе не моя подружка. Она — моя законная жена. Знаешь, однажды во сне я прожил с ней почти целую, долгую жизнь. У нас даже родились замечательные дети. Артур пораженно кивнул, переваривая эту странную, почти мистическую информацию. Он долго и внимательно смотрел на рисунок — и тоже благоговейно молчал. Потому что своим рыцарским сердцем он прекрасно понимал: эту удивительную девушку совершенно не обязательно было знать лично, чтобы проникнуться к ней глубоким уважением. Когда последние влажные мазки на рисунке окончательно высохли, и картина обрела свою идеальную завершённость, морозный воздух в Богороще вдруг резко сотрясся от низкого, вибрирующего гула. Лёгкий, пушистый снег, что так красиво покрывал голые ветви деревьев и плотно укутывал каменные дорожки, мгновенно закружился в бешеном вихре, сорванный мощным, шквальным порывом ветра сверху. Старые деревья жалобно застонали под внезапной тяжестью, и значительная часть снега, не выдержав напора, сорвалась с толстых ветвей, рассыпавшись вокруг них искристым, слепящим дождём. Это был Беззубик. Огромный, устрашающий силуэт дракона, словно само живое облако грозовой ночи, стремительно спикировал из серого неба, широко раскинув свои колоссальные, перепончатые крылья. С глухим, удивительно мягким для его размеров ударом лап он ловко приземлился на свободном участке рядом с рощей. Мерзлая земля под ним ощутимо задрожала, с треском обломилось несколько крупных, промерзших ветвей, а весь снежный покров вокруг них мгновенно осел идеальным кругом, как от мощного удара кузнечного молота. Беззубик по-собачьи встряхнулся всем телом, подняв в морозный воздух густую снежную пыль, и сразу же ласково наклонился к Иккингу, издав негромкое, очень весёлое и довольное урчание. Его огромные индиговые глаза ярко засветились от неподдельной радости. Зверь сразу же заметил знакомый рисунок в руках хозяина. И в следующее мгновение его зубастая морда смешно растянулась в самой настоящей, искренней драконьей улыбке. Он предельно мягко, боясь испортить бумагу, ткнулся влажным носом в край пергамента, а затем — в плечо смеющегося короля. Дракон сделал это так трепетно и невероятно бережно, как умел только он один. — Ого, я вижу, тебе тоже очень нравится, да? — весело засмеялся Иккинг, нежно и с любовью поглаживая дракона по теплой чешуе. — Значит, ты тоже её не забыл, — едва слышно прошептал он ему, прижимаясь к шее Беззубика так плотно, чтобы удивленный Артур не смог расслышать его слов. В ответ на эти слова Беззубик радостно, как щенок, замахал огромными крыльями, чуть задев при этом соседние ветви деревьев. От его громкого, раскатистого и счастливого урчания остатки снега начали быстро осыпаться с самых верхушек дубов, а в холодном воздухе вокруг них волшебно закружились тысячи сверкающих на солнце кристаллов инея. Артур, тактично отступив на пару шагов, чтобы случайно не попасть под мощный размах драконьего крыла, понимающе усмехнулся. Его юношеский голос прозвучал всё так же ровно, но теперь в нём отчетливо слышалась нотка искреннего тепла. — Раз уж даже суровый Беззубик не остался равнодушен к изображению этой девушки, то что может быть красноречивее? Её реальная красота, должно быть, просто… божественна. Иккинг лишь молча, с достоинством кивнул в ответ. В его пронзительном взгляде читалась светлая, застарелая печаль, надежно спрятанная за ледяным фасадом внешнего покоя, и невероятная нежность, которую было просто невозможно так искусно сыграть. Время тем временем неумолимо близилось к вечеру. Бледное зимнее солнце уже низко клонилось к закату, щедро окрашивая холодное небо в яркие, огненные тона. Угасающий свет мягко скользил по заснеженным ветвям древних деревьев, превращая старую богорощу в сказочный, сверкающий мираж из забытых легенд. Вскоре за королем явились двое его верных гвардейцев — сир Герольд Хайтауэр и сир Дарри. — Добрый вечер, Ваше Величество, — почтительно произнёс сир Дарри, склонив голову. — Смею напомнить, что вам уже пора возвращаться в замок. На улице почти стемнело, и влажный морской воздух становится всё холоднее. Иккинг бросил короткий взгляд на стремительно темнеющее небо, потом — в последний раз посмотрел на законченный портрет, аккуратно свернул пергамент в трубку, неспешно собрал свои кисти и чернила и, опираясь на протез, медленно поднялся со скамьи. Беззубик, всё ещё довольно мурлыча, игриво подался вперёд, будто настойчиво приглашая хозяина на вечернюю игру, но по серьезному взгляду Иккинга быстро понял, что сейчас для этого не время. — Завтра, — твердо пообещал король, ласково прикасаясь к теплой чешуе зверя. — Завтра мы обязательно слетаем вместе. Я обещаю тебе. Сегодня они летали только в обед. Но это был очень короткий, чисто деловой полёт: только для того, чтобы вдали от чужих ушей обсудить насущные планы, немного подышать свежим воздухом высоко над облаками и рассказать брату о своем светлом сне. Иккинг всё ещё не терял надежды на то, что когда-нибудь в этом новом мире они смогут найти белое яйцо Дневной Фурии, и Беззубик наконец-то вновь встретит свою прекрасную королеву. Послушный дракон с готовностью отступил назад, привычно укрываясь у самого подножия замка, под навесом своего огромного шатра, надежно скрывающего его гигантское тело от непогоды. Зверь уютно свернулся черным клубком, шумно выпуская горячий пар из ноздрей, и тихо замер, продолжая внимательно наблюдать за уходящим братом. Небольшая свита вместе с королем двинулась в сторону входа в замок; их тяжелые шаги звонко хрустели по свежевыпавшему снегу. Беззубик остался снаружи — у его просторной палатки уже были заботливо приготовлены несколько жирных овец и коз на ужин. Иккинг пожелал своему верному другу доброй ночи и приятного аппетита, после чего скрылся в тепле замковых коридоров. Яркое пламя многочисленных факелов отбрасывало длинные, причудливые тени на высокие стены Большого зала Утёса Кастерли. За массивным дубовым столом уже в полном сборе собралась вся семья Ланнистеров — леди Джоанна, Дженна, сир Киван и Тигетт, а также младшее поколение: близнецы Джейме и Серсея и пара дальних кузенов из младшей ветви дома. Сегодняшний ужин был значительно скромнее вчерашнего помпезного пира, но он всё равно был поистине достоин великого дома, столь богатого золотом и воинской славой. — Ваше Величество, — с уважением произнёс лорд Тайвин, вставая из-за стола первым. Остальные присутствующие тут же поспешно последовали его почтительному примеру. Иккинг ответил ему коротким, сдержанным кивком и, прежде чем занять свое место, внимательно оглядел всех присутствующих: — Какие у нас свежие новости? Тайвин Ланнистер, как всегда предельно собранный и сосредоточенный, никогда не затягивал с прямым ответом: — Пока всё без существенных перемен, мой король. В Вольных Городах по-прежнему царит подозрительная тишина: их хитрые магистры пока не прислали нам ни официальных ответов, ни своих тайных гонцов. Лорд Квеллон Грейджой прочно удерживает захваченные Ступени. Более того, в своем последнем письме он настойчиво предлагает их полное, безоговорочное завоевание и присоединение к Короне. — Завоевание? — Иккинг удивленно приподнял бровь, но тон его оставался спокойным. — Это весьма мудрое предложение. Этот архипелаг всегда был смердящей гнойной язвой в самом боку нашего королевства. Если мы окончательно подчиним себе эти острова, они больше никогда не будут служить безопасным прибежищем для пиратов и контрабандистов. А это значит… — он бросил быстрый, оценивающий взгляд на огромную карту Вестероса, висящую на дальней стене зала, — что мы сможем полностью контролировать всё торговое движение между Востоком и Западом. Я полностью поддерживаю это стратегическое решение лорда-десницы. А в качестве достойной награды — пусть эти острова станут законным владением дома Грейджоев и всех железнорождённых. Это надолго укрепит их искреннюю верность Железному Трону. — Лорд Грейджой будет несказанно доволен таким щедрым даром, — коротко заметил Тайвин, слегка расслабившись. — Особенно после недавнего военного подвига его непутевого сына, — не удержавшись, пошутил он. У Хранителя Запада сегодня и вправду было на удивление очень хорошее, благодушное настроение. Юный король лишь молча и согласно кивнул, а затем не спеша подошёл к дальнему углу зала, где у массивной колонны стоял пустой декоративный пьедестал. Он очень бережно и аккуратно поставил туда свернутый в трубку портрет, но не стал сразу же поворачиваться обратно к столу. Его пальцы ещё на мгновение слегка коснулись края пергамента, словно он лично прощался с нарисованным образом до следующего дня. Когда монарх наконец сел за стол, леди Джоанна, мягко и ободряюще улыбаясь, склонила голову: — Ваше Величество, я вижу, вы принесли с собой что-то интересное из богорощи. Неужели это и есть тот самый загадочный рисунок, о котором сегодня весь день перешептывались наши слуги? Могу ли я… то есть мы… — она изящно кивнула в сторону своих любопытных детей и родни, — одним глазком взглянуть на вашу работу? Иккинг внимательно посмотрел на неё, и в его зеленых глазах вновь мелькнула та самая лёгкая, почти неуловимая для чужого взгляда улыбка — очень редкая, но предельно искренняя. — Конечно, леди Джоанна, — сказал он просто и без рисовки. — Изначально я хотел оставить этот рисунок исключительно для себя. Но, думаю, такой красотой вполне можно и поделиться с близкими. Он легко встал с места, подошёл к пьедесталу, бережно развернул тугой свиток и, придерживая его за края, чтобы пергамент не свернулся обратно, аккуратно разложил его прямо на длинном дубовом столе перед Ланнистерами. Под теплым, мерцающим светом десятков свечей картина словно ожила. На белом пергаменте сияло мастерски прорисованное лицо молодой девушки. Она явно не принадлежала к высшей знати и не была высокородной дворянкой, но в её гордой осанке читалось гораздо больше истинного величия, чем во многих коронованных особах. У неё было круглое, очень живое и выразительное лицо со светлой кожей, густо усеянной озорными веснушками. Милые, поразительно яркие голубые глаза, один из которых был кокетливо скрыт под густой, непокорной золотистой чёлкой. Волосы, практично заплетённые в тугую, строгую воинскую косу, небрежно спадали на левое плечо, будучи слегка растрёпанными свежим ветром. Простая, грубая серая майка без стеснения обнажала лёгкие наплечники из потертого железа, а за девичьей спиной надежно и крепко был привязан смертоносный боевой топор. Её открытая улыбка была немного озорной и дерзкой, с чуть выступающими передними зубами — девушка выглядела так, словно она только что сказала какую-то остроумную, едкую шутку и теперь с предвкушением ждала, как ты на неё отреагируешь. Она была воистину прекрасной. — О… — только и смогла восхищенно выдохнуть леди Джоанна. — Она… она просто невероятно красива. — Кто же эта прекрасная дева? — заинтригованно прошептала леди Дженна, подавшись вперед. — Это та самая счастливица, в кого вы тайно влюблены, Ваше Величество? Иккинг не стал отвечать ей сразу. Он лишь с нескрываемой любовью и затаенной болью посмотрел на нарисованное лицо, которое, казалось, вот-вот живо моргнёт и с улыбкой повернётся к нему. За большим столом наступила почти благоговейная тишина. Даже маленький непоседа Джейме, будучи совершенно не в силах оторвать завороженного взгляда от рисунка, искренне прошептал: — Она очень милая. Но лорд Тайвин Ланнистер — могущественный глава дома, суровый властелин всего Запада, человек, что не моргая смотрел в лицо многим королям, диктовал жесткие условия лордам и самолично вершил человеческие судьбы — сидел за столом абсолютно не двигаясь и даже не мигая. Он смотрел на картину с затаенным ужасом. На лицо этой нарисованной девушки, которое было для него одновременно совершенно чужим… и пугающе, до дрожи знакомым. Где-то в самых глубоких тайниках его старой памяти — в том самом сумеречном месте, что надежно прячется между ночными кошмарами и ясным сознанием — Тайвин внезапно вспомнил один очень старый сон. Это было давнее, невероятно странное и пугающе реалистичное сновидение, оставившее после себя в его душе липкий, холодный след непонятной тревоги. В том давнем сне он стоял совершенно один посреди какого-то огромного, незнакомого и пустого зала, а прямо перед ним грозно возвышалась высокая фигура девушки-воительницы. Она была уже совсем взрослая, но с точно такими же пронзительными голубыми глазами, россыпью веснушек на щеках и тем же самым тяжелым боевым топором за спиной. Она не говорила с ним долго, но одно единственное её жесткое предупреждение навсегда и болезненно прожглось в его памяти, как раскаленное рабское клеймо. «Я совершенно не та, кого тебе стоит так опрометчиво провоцировать, лорд Ланнистер. Запомни: я та, кто будет защищать его всегда и от всех. Везде, где бы он ни находился». Он тогда с криком проснулся в своей постели в липком, холодном поту. Он зло отмахнулся от этого видения как от дурости. И со временем почти полностью забыл его. Ровно до тех пор, пока не увидел эту проклятую картину на своем столе. — Кто она такая? — с трудом выдохнул старый лорд, изо всех сил стараясь, чтобы его слова звучали спокойно и равнодушно, но предательски дрогнувший голос с головой выдал его колоссальное внутреннее напряжение. Иккинг, казалось, ничего не заметил и не отводил взгляда от своего рисунка. Его тонкие пальцы мягко и трепетно касались самого нижнего края пергамента, как будто он всерьез боялся, что девушка навсегда исчезнет, стоит ему только отвлечься от нее хоть на секунду. Он ответил очень тихо, но с такой искренней теплотой в голосе, которая была способна согреть даже многовековой лёд Севера: — Она — мой верный ангел-хранитель. Она — моя самая первая и единственная любовь. Она — моя… законная жена. — А имя у вашей таинственной избранницы есть? — бестактно вмешалась Дженна с игривой, светской улыбкой, от резкого голоса которой дорогая посуда на столе звякнула чуть громче обычного. — Или мы впредь так и должны почтительно называть её «таинственной королевой нашего Короля-Дракона»? Иккинг лишь легко, по-доброму усмехнулся в ответ, и впервые за весь этот долгий вечер его напряженное лицо озарилось живым, счастливым светом. — Да, её зовут Астрид Хофферсон, — произнёс он с такой невероятной теплотой и простотой, будто повторял это дорогое имя ежедневно. — Она спасла меня… в тот самый миг, когда я стремительно падал в пропасть. Она спасла меня, когда я почти умер. И затем, совершенно не обращая внимания на потрясенные взгляды благородных лордов, юный король низко нагнулся вперёд и нежно, с любовью поцеловал самый край картины — там, где начиналась прорисованная прядь её золотой косы. Оставаясь в полной тишине ещё секунду, он почти неслышно, одними губами произнёс: — Я никогда тебя не забуду, моя миледи. В этот вечер лорд Тайвин Ланнистер больше не съел ни кусочка и не выпил ни капли вина — он только напряженно и мрачно смотрел перед собой. Его холодный, расчетливый разум буквально кипел от вопросов без ответов. Он никогда в жизни не верил в вещие сны и не был особо религиозен, но этот конкретный кошмар… и эта странная, пугающая девушка с картины… Он физически почувствовал, как нечто темное внутри него медленно, но очень ощутимо шевельнулось. Это был не банальный страх, а глубокая, парализующая тревога. Тяжелое, глухое предчувствие грядущей катастрофы — совсем как перед страшной бурей, когда всё вокруг вдруг становится слишком, неестественно тихо. Он бросил быстрый, полный скрытого подозрения взгляд на Иккинга — на этого покалеченного юного короля, который сейчас смотрел на лицо нарисованной девушки с такой невероятной, обезоруживающе искренней любовью.