Понедельники

      — Какого хуя ты делаешь?       Наверное, Морти всё-таки неправильно выбрал момент. Он долго выжидал, то и дело спускался и поднимался, чтобы, замерев на лестнице на пару мгновений, впитать в себя доносящиеся из гаража звуки, но одно дело — слышать звон бутылок и скрежет сминаемых пивных банок, а другое — посчитать на слух их количество. Морти и без того не силён в математике, а уж в таком ебанутом её варианте — и подавно.       Он отстраняется, но не совсем, не до конца. Это не бегство сломя голову, а стратегическое отступление. В голосе Рика нет злости. Он звучит… да, наверное, так: устало. Может быть, Морти пришёл не слишком рано, а слишком поздно. Рик уже собирался гасить свет и подниматься в спальню.       При одной мысли об этом у Морти все мышцы, сосуды и что там ещё сплетаются в линию, туго натягивающуюся между его мозгом и членом. Теперь в том, что он думает не той головкой, будет вина не только пары бокалов вина, которые он приговорил по пути сюда, стащив бутылку из очередной маминой заначки (за мусорным ведром? если честно, она прямо-таки сама напрашивалась).       — Какого хуя? — повторяет Рик. Да, будь он трезвее, Морти бы уже лежал на бетонном полу с разбитым носом. А этот вопрос — он скорее риторический. Вцепляясь в воротник халата Рика, зажимая покрытую пятнами ткань в кулаки, словно это поможет укорениться в моменте и, там, не сдать назад, Морти смотрит ему в глаза и отвечает:       — Говорю тебе да.       Рик не настолько пьян, чтобы не уклониться от второй попытки поцелуя. Только первая застала его врасплох. Морти бесит, что он настолько ниже, что Рику достаточно просто перестать горбиться, чтобы превратиться в неприступную крепость. Более того, есть вероятность, что, даже когда Морти вытянется в длину, он не станет таким высоким. Гены Джерри испоганят ему жизнь и в этом аспекте.       — Я ничего у тебя не спрашивал, — теперь лицо Рика непроницаемо. Как будто момент уже упущен: был крошечный промежуток для действия, но Морти никогда не славился скоростью реакции и опять не успел нажать на нужную кнопку. — И ни о чём не просил, — осторожно уточняет он, чтобы не оставить ни малейшей лазейки. В конце концов, это не первый раз, когда они играют в эту игру. Чаще всего Морти не везёт, после чего он уходит быстрее, чем они поговорят об этом по-настоящему и ему придётся объясняться; Рик всё равно не то чтобы жаждет услышать его признания и (неискренние) покаяния.       Но этим вечером в Морти бурлят два бокала вина и память о недавнем приключении. О том как Рик потребовал, чтобы Морти никогда и ни в чём ему не отказывал. На этом моменте, как говорит дед, Морти совсем перестал следить за сюжетом. И, сказать по правде, воспоминания о тоне, которым Рик это произнёс, до сих пор населяют его кошмары — ну и оживляют сессии мастурбации, не без этого.       Обычно Морти не такой наглый.       Не такой смелый.       Он знает, что позже, в тишине и темноте своей спальни, хорошенько передёрнув на собственного деда и это крошечное соприкосновение их губ, он сожрёт себя живьём за то, с какой отчаянной попыткой в непринуждённость сейчас подаётся вперёд, едва ли не встаёт на цыпочки — и произносит:       — Я знаю, что ты этого хочешь, — у фразы большой потенциал: обычно они оба всячески избегают этой темы. Всё происходит само собой, словно так и надо, а потом, натянув штаны, они никогда об этом не говорят, и на лице Рика появляется даже нечто вроде… удивления? приправленного возбуждением? Однако Морти не был бы собой, если бы не упустил свой шанс. Он почти жалобно добавляет: — И эти две недели…       Рик, к его чести, сразу понимает, в чём дело. И эмоции на его лице, какими бы они ни были, резко, без предупреждения, сменяются откровенной насмешкой.       — Ёбана, Морти. Это не так работает. Ты что, не понял? Ты не должен говорить мне нет. Мне. Нет, — повторяет по словам, словно слабоумному, чтобы задеть Морти ещё сильнее. Морти сносит это стоически (не в первый и не в последний раз Рик нарочно старается его задеть), хотя щёки у него начинают гореть. Ситуация выходит из-под контроля. — Прикол не в том, чтобы говорить мне да. Дебила кусок, — Рик закатывает глаза, как контрольный в голову. Но — не помогает.       Морти больше его не слушает.       Как же его всё это бесит.       — Ты. Этого. Хочешь, — зеркалит он манеру общения, повторяет фразу, пытаясь вернуть себе хоть подобие мимолётного превосходства — но момент безвозвратно упущен, восхитительно просран. Морти пытается сверлить Рика взглядом, как это на его месте сделал бы сам Рик. Ему хочется стать больше, вырасти размером с дом или гору, чтобы возвышаться, чтобы угрожать хотя бы массой и грубой силой, если не получается — умом или смекалкой.       Рик долго смотрит на него. Словно взвешивает, правда ли он настолько тупой или притворяется. Но ничего не опровергает.       Когда Рик настолько в дерьмо, он редко лжёт.       И даже — маленькая, но победа — отводит взгляд первым.       — Не целуй меня больше, — бросает хрипло, прикрывая глаза ладонью, словно больно смотреть, и этот шанс Морти не упускает. Подаваясь вперёд, почти подпрыгивая, размазываясь по Рику всем телом (и как же это блядски хорошо, даже если длится не больше пары мгновений), он нашаривает его губы и кусает.       И сразу понимает, что получит то, чего хотел, даже если в следующий миг всё-таки летит спиной в пол.       Пока он поднимается, дрожа то ли от боли, то ли от предвкушения, то ли от злости, Рик смотрит на него совсем по-другому. Как будто перестал его недооценивать. Как будто сказал самому себе: бля, будь что будет. Морти знает, как это бывает; всё-таки такое случается с ними не в первый раз. Правда, кажется, никогда ещё Рик не сдавался настолько быстро — и Морти торжествует, думая об этом, гораздо больше, чем радовался бы хорошей отметке в школе или даже если бы ему улыбнулась Джессика. Позже он будет ненавидеть себя за это чувство, обязательно будет, но два бокала вина в нём превращают мерзкое, липкое ощущение, которому проще не давать названия, в знамя героя, которое только и остаётся, что вздёрнуть над головой.       Смотри, деда Рик, я такой же ненормальный, как ты.       Может быть, даже хуже.       — Нарываешься, значит, — говорит ему Рик, возвышаясь над ним, точно Вавилонская башня. Что-то из робких библейских сказаний Джерри, которые представляют собой перемолотые в труху и тщательно перемешанные сюжеты нескольких мормонских мультфильмов, привлёкших его внимание яркой картинкой как-то после обеда.       — И что, если так? — продолжает нарываться Морти. Он знает: даже с высоты роста Рика невозможно не заметить стояк в таких узких джинсах. Морти носит их, не снимая, с тех пор, как просёк, что Рику они нравятся. Конечно, нечего и ждать, чтобы он озвучил вслух свои предпочтения — пришлось ориентироваться на лихорадочный блеск взгляда, безудержные насмешки и тот раз, когда его ладонь накрыла правую ягодицу Морти якобы в рамках шутки, но на промежуток настолько долгий, что смешно быть перестало, даже если вообще было.       Кое-что Морти не надо разжёвывать, чтобы он понял. В кои-то веки, после стольких лет, Рик пытается держать себя в руках. Поступать правильно — конечно, не задумываясь о том, что уже поздно.       Морти ненавидит его за это.       Почти так же сильно, как хочет.       — А то, — Рик рыгает, а после одним умелым движением (Морти даже не успевает понять, как это происходит) закидывает его на рабочий стол, отпихнув локтем то, над чем ещё недавно работал с таким тщанием. Колени Морти разъезжаются сами собой, на рефлексе. — Не трогай себя, — предупреждает Рик. — И да, я имею в виду, не тереби свою пипирку. Долбоёб, — он, конечно, прекрасно знает, как пользоваться этими двумя неделями, когда Морти обещал не говорить ему «нет».       Это ещё не так плохо, думает он. Может быть, Рик мне отсосёт.       Но это он, конечно, выдаёт желаемое за действительное.       Рик не занимается с ним сексом, когда может этого избежать. А когда не может… если честно, Морти уже научился распознавать зазубренные края провалов в своей памяти и легко может представить, чем они были заполнены. Можно сказать, его это возбуждает едва ли не больше, чем если бы воспоминания были на месте и он мог бы дрочить на них до упаду.       Рик, тем временем, не медлит. Одного поцелуя в шею хватает, чтобы все мысли о том, какой он козёл, выскочили у Морти из головы, как пробка из бутылки с шампанским. Вот оно. Ему это нужно! Обычно Рик избегает даже объятий или случайных прикосновений, но, когда он в таком состоянии, он не замечает и того, как Морти обвивает его ногами за пояс, притягивая к себе, расплющивая свой возбуждённый член между их телами.       Рик всё делает хорошо, тем более, целуется. Ещё бы, у него прорва опыта, он точно знает, как поставить засос с первого раза и в каком месте, чтобы Морти вздрогнул всем телом. Думая о том, где и с кем дед получил такие навыки, Морти издаёт маленький сердитый звук, на грани между вздохом, вскриком и стоном. Рик не церемонится с его шеей и кусает за мочку уха так, будто вознамерился оторвать её и съесть.       Морти кажется, он вполне на это способен.       Ужасно странно, что его это только ещё больше заводит.       Ему нравится в Рике всё, даже если это нездорово, даже если это последствия травмы, плевать. Морти наслаждается вонью его перегара, непростительной грубостью его проникших под футболку ладоней, лёгкой щетиной, превращающей и без того жестокие поцелуи в уколы. Наверное, так себя чувствуют тупые заучки, когда встают в школу утром понедельника. Морти знает, что ему не должно это нравиться, но он просто сходит с ума от каждого прикосновения, и ему становится всё труднее сдерживать стоны.       О, ему придётся ходить в водолазке пару недель.       Если Морти и может ещё хоть о чём-то думать под таким напором, так это о том, как он хотел бы, чтобы Рик засосал его с языком. Вонюче, и мерзко, и хлюпко. Что он сегодня пил, водку? Морти не составляет труда представить его кислую и горькую слюну у себя во рту, и тогда он стонет, уткнувшись Рику в плечо. Если прижаться к нему ещё немного сильнее, можно начать вскидывать бёдра, потираясь об его живот, и, может быть, если очень повезёт, Рик не заметит это, не сразу.       Чтобы ещё больше отвлечь его внимание, Морти тянется поцеловать его, прикоснуться к нему в ответ. Запускает руку ему в волосы, скользит по шее. Другую ладонь он опускает на задницу Рика, которую ни у кого не повернётся язык назвать сморщенной или вялой. Морти про себя думает, что Рик должен был накачать её ботексом или каким-нибудь более высокотехнологичным аналогом, но сказать об этом вслух значило бы получить неслыханных пиздюлей.       Рик чуть отстраняется от стола, вынуждая Морти вцепиться ему в плечи и крепче стиснуть ноги, чтобы не упасть. Он всё равно съезжает ниже и вот тогда, ух, уж тогда-то он чувствует, что у Рика тоже стоит, более того, проезжается задницей прямо по его члену. Это выходит случайно, но он не сделал бы лучше даже нарочно: Рик замирает, и Морти видит, как он кусает губы, чтобы не застонать.       Он будет дрочить на воспоминание об этом сто тысяч лет.       К сожалению, за него приходится заплатить слишком дорогую цену. Только опомнившись, Рик без лишних усилий отрывает Морти от себя (и, тем самым, вырывает из него несколько уже чётко оформившихся вскриков протеста, но и наслаждения).       — Я не трогал себя! — тут же вскидывается Морти, вновь оказавшийся на холодном полу. Может быть, борьба ещё не закончена. Но, к сожалению, Рик выглядит побеждённым — и это очень плохой знак.       — Ты трогал меня, — огрызается он, проскальзывая ладонью по ширинке штанов, словно оценивая масштабы бедствия. Морти уверен, что смотрит на это как наркоман на дозу, но ничего не может с собой поделать.       — Не руками! — продолжает он возмущаться. — И этого ты мне не запрещал!       — Морти, — говорит ему Рик устало. — Больной ты ублюдок, — рука его поднимается выше, нащупывает на водолазке мокрое пятно, и он смотрит на Морти потемневшими от похоти глазами. — Ты кончил?       — Н-нет! — бравада надтреснула, через неё просачивается немного ужаса. Если бы Морти кончил, Рик наверняка достал бы стиратель память, и хоть Морти оставил себе записку в одном из носков, на то, чтобы найти её, наверняка понадобится несколько недель, и это ещё при условии, что Рик не доберётся до неё раньше. К тому же, правда в том, что Морти действительно не кончил, ему не хватило всего немного. Хорошо, что этого «немного» хватает, чтобы успокоить совесть Рика.       — Ладно, — вздыхает он глубоко. Может быть, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Морти будет думать именно об этом, когда ему действительно понадобится кончить. — А теперь иди в свою комнату и подумай над своим поведением.       Это ужасный, хоть и не слишком неожиданный исход. Морти мог бы, наверное, продолжать пытаться возразить, но он обещал не говорить «нет» и он знает, что Рику понравится, если он сдержит своё обещание.       К тому же, это вовсе не значит, что он воздержится от комментариев.       — Чтобы ты мог подрочить и кончить?       Рик смотрит ему в глаза и, быстрее, чем Морти может быть готов, отвечает:       — Да.       Под этим же взглядом рука Морти замирает на полпути к ширинке.       — Мне всё ещё нельзя трогать себя? — возмущается он, и Рик с искренним самодовольством отвечает:       — Нет, — чтобы потом добавить с поистине дьявольской улыбкой. — Не руками. Понял, малыш?       Он знает, что Морти понадобится меньше минуты, чтобы взлететь по лестнице в собственную спальню, закрыть дверь и впечататься тазом в матрас кровати. Благо, на нём достаточно бугорков от сломанных пружин, Морти успел убедиться, что это не такое уж плохое решение для его маленьких проблем. К тому же, ему поможет мысль о том, что Рик определённо будет наблюдать за ним через развешанные по всему дому камеры. Может быть, они кончат одновременно.       Может быть, хоть это докажет Рику, что между ними нихуя уже не исправить.