amor etiam deos tangit

      рассвет обжигает лавой, ползет в глаза янтарными лучами и блестит в золотых украшениях, роняя блики по комнате; цезарь красуется перед зеркалом, задумчиво разглядывает свое отражение, и сплетение света над его головой будто бы создает гало. последнее летнее утро греет едва ощутимо, веснушки уже почти сошли с лилейной кожи цезаря, кассий сползает с кровати и смеется:       — эй, император, кажется, с возрастом тебя перестает любить солнце.       цезарь легко улыбается и качает головой, находя сентиментальность кассия излишне трепетной: его юный патриций обожает мифы и давно забытые приметы, и всегда с упоением рассказывает о книгах, добытых со старой земли.       “а ты знал — когда-то давно наши предки считали, что таких людей, как ты, поцеловало солнце? говорили, что им сулит удача, а еще, как по мне, это выглядит просто очаровательно.”       цезарю нравилось отвечать, что единственное солнце, целовавшее его, несет околесицу про похороненные среди вековой пыли сказания — нравилось часами слушать все эти рассказы, особенно ту часть про бога, спустившегося с неба на своей золотой колеснице. только вот что ему эти боги — пусть юпитер, вишну и таара все хором давятся от зависти и умирают от досады, ведь у них и во всю непростительно затянувшуюся жизнь не появилось бы человека, который был бы верен им столько же, сколько кассий стал верен цезарю за недолгие годы, проведенные вместе.       ночь, в отличии от утра, спускается медленно, как спускается время на плечи, облаченные в фиолетовый плащ. луна стучится в резные окна и просачивается в серые глаза блеклым отсветом; красное вино горчит на языке цезаря и отдает пряностью, а кармин его пьяных губ касается кожи. обретенный этим днем лавровый венок, небрежно оставленный среди простыней, напоминает кассию — скоро все станет другим: скоро он прирастет к чернильной тьме гладких волос, и останется там навсегда вместо пестрых цветов, осыпавшихся калейдоскопом лепестков на одежду — кассий вплетал в ровные пряди всю палитру цветника почти каждый день; скоро серость глаз потеряет свои едва заметные бирюзовые разводы, лицо станет совсем алебастровым, и сгинет где-то в саду меж кленов и кипарисов их хрупкий замок, построенный из мглы и стылого воздуха той далекой призрачной ночи, затерявшейся на временных петлях.       — смотри, кассий, сколько там звезд, а? мы их никогда не сосчитаем, но когда станем старше, все это — каждая из них — станет нашим.       цезарь мечтательно улыбается, раскинувшись по импровизированной постели из их собственных одежд и листвы. что кассию эта вселенная? его вселенная лежит рядом, искрит своими глазами-лунами в полумраке, гладит по сизым кудрям и по грудной клетке, ловко доставая до самого сердца; россыпь веснушек на носу и щеках сама напоминает созвездия, которые для кассия желаннее в тысячу раз, чем все цефеиды и квазары, которые кто-то подвесил за небо на нитки.       — знаешь, я бы отдал свою жизнь за то, чтобы все это действительно стало нашим. я бы принес тебе каждую, цезарь, даже если ради этого мне пришлось бы сражаться с целой армией, даже если я паду — за тебя — это было бы лучшим на свете.       — не говори эти глупости, я не хочу это слушать, кассий. я бы никогда-никогда тебя не оставил, я бы встал рядом, я бы сражался с тобой — вместе.       кассию кажется, что трава — нежная и влажная от росы — становится вдруг высохшей и неприятно щекочет пальцы; кроны деревьев над головами вдруг тянут все ветки на километры, застилая все фракции небесных сфер — стеклянные небеса трещат по швам, плачут всеми астероидами и метеорами. кассию не хочется думать об этом, и он гонит из сознания сцену, где они стоят рядом, спина к спине, повзрослевшие и возвышающиеся над всей галактикой сразу; он читал это в книгах по древней истории, которая кажется цезарю слишком скучной, понимает, что должен знать с детства: императорам не пристало марать руки, у них всегда есть специальные люди, чтобы добывать для них звезды.       — это не глупости, цезарь. то, что позволено юпитеру, не позволено быку — и мы знаем это — оба.