Предай, Обмани, Расстреляй.

Саймон Райли стоял на пороге. Неприкаянный, поникший, но всё такой же высокий и крепкий с виду. Кто бы посмотрел, то сразу заметил бы, что отросшая чёлка слишком скрывает глаза, что не стригся лейтенант уже дольше пары месяцев. Руки бледные, чуть посиневшие от осеннего мороза на костяшках. Он звонил в дверь уже сотый раз, прекрасно зная, что хозяин просто не хочет открывать. Он избегает его уже около полугода. Полгода с тех пор, когда Саймон изменил Джону. Когда тот уехал в Шотландию, оставив службу, и вернулся к избитому рассудку Райли. Он нашёл его в постели с женщиной, имени которой Саймон даже не запомнил. А Джон запомнил. Он её знал, поэтому, когда всё раскрылось, сразу же обрезал любые с Райли контакты. Всё выглядело, как резко потухший экран в пустом зале кинотеатра. Последние краски жизни смыло растворителем в те же секунды, когда вместо вызова лейтенант услышал, что его номер заблокирован. Это было тяжело — явиться сюда впервые за полгода. Настолько, что Саймон Райли впервые в жизни дрожал не от холода и не от страха, а от ожидания. Даже преследовавшие демоны прошлого испуганно заперлись в ящиках его личного морга, ожидая сожжения. А он всё ждал. Нажимал кнопку и ждал, ждал, ждал. Ждал удара в лицо, расцарапанной шеи, пинка, крика или остервенелого рычания. Ждал матершины, быть посланным далеко и надолго, но не хотел игнорирования. Ему было нужно что угодно, лишь бы извиниться. Он был готов. Он, почти сорокалетний взрослый мужик, в котором мышц и массы больше, чем в любом зелёном солдафоне, был готов. В этот раз ничто ему не помешает, даже недовольно ругающиеся соседи, уставшие от звука звонка квартиры сержанта. Ему потребовалось двадцать две минуты. Дверь приоткрылась, и сердце от неожиданности дрогнуло, переломив дыхание. Саймон задержал воздух в груди и наклонился, вглядываясь в лицо, которое почти не узнал из-за изменённой причёски. Джон перестал брить голову и теперь не был похож на себя. — Уходи. — сказал он тихо, почти испуганно. — Нет. Не в этот раз. — отрезал Райли. — Я не хочу тебя видеть, Саймон. Я. Не. Хочу. Видеть. Тебя. Сколько раз повторить? — Миллион раз повтори, только пусти. — Саймон. — он ещё раз называет по имени, и теперь приоткрывает дверь сильнее, показываясь почти полноценно, — Последний раз говорю и... мне придётся звонить Прайсу. Даже не в полицию, а сразу в командование. Райли медленно опустил голову. Мог бы сказать всё сразу, но не здесь. Не в ледяном коридоре, в котором из-за болезненно зелёных стен освещение делает лицо Мактавиша таким же блеклым. — Просто выслушай меня. — Я уже слушал. Мне это не нужно. Ты мне не нужен. — последнее предложение оказалось тише и надломленнее, и Райли жестоко, но правдиво поверил, что Джон лжёт. Он всё ещё смотрит на него точно так же, как и раньше, но на этот раз — почти с мольбой. — Просто я не уйду. Я устал уходить. Джон на долгие пару минут закрыл дверь. Послышалось несколько приглушённых ударов, а затем Саймону открыли. Отвернув голову, Мактавиш пустил его в тёплую квартиру. После ледяной улицы Саймон почти задохнулся. Во-первых, он добился своего, а во-вторых, руки затрясло с новой силой от перепада температур. — Снимай куртку, обувь и... иди за мной. Он помнил все эти стены. Помнил комнаты, небольшую кухню с плохим освещением, трещащий музыкальный центр. Помнил Джона, который по утрам звенел ложкой по кружке с кофе. — Не надо так смотреть. — попросил Мактавиш. — Как? — Райли и не заметил, как уже сидел за стойкой и безотрывно наблюдал за тем, как рука Джона поглаживает плечо. — Так, будто сожалеешь. Ты сам выбрал её. — Кого? — Её, блять. Эту девушку, Саймон. Полгода прошло, а из-за тебя... — Я знаю, что из-за меня. Я извинялся и буду продолжать это делать, пока ты не простишь. Я буду умолять, чтобы ты простил меня. Джон сел напротив, окончательно растерянный. Саймон осмотрел его снова, снова и снова. Несколько раз очертил знакомый подбородок, наголо бритый, только вот теперь не было привычного ирокеза. Осталась чуть отросшая мужская стрижка с пробором. Голубые глаза посмотрели отчётливо. И столько в них было отчаяния, сколько и в себе Райли не находил. Он протянул навстречу руку, но свою Мактавиш отдёрнул, как от приближающегося пламени. Почти со страхом. — Я жду только тебя, Джонни. — произнёс с надрывом Райли, — Я себя по кускам перебрал, у меня живого места нет без тебя. — Ты ненавидишь «любить», — с привычной неприязнью к этому слову выдал Мактавиш, — Помнишь же, сам говорил. Трахаться — пожалуйста, а вот это мерзкое для тебя «любить» — это ого-го каким нужно сопляком быть! — Пожалуйста, успокойся. — Что? Что ты сказал, Райли? Успокоиться? — кулак Джона с грохотом приземлился на стойку, и тряхнуло даже лейтенанта, — Я тебя ненавижу за то, что ты сделал, блять! Мог бы сначала порвать со мной, а потом уже... — Джон. — Пошёл ты. Мактавиш закурил, швырнув зажигалку так сильно, что пластик хрустнул о кафель. Она разлетелась на части, как когда-то и их отношения. От накатившего холода Райли не смог даже поёжиться. Так и сидел, уперев взгляд в волнистые линии столешницы. От напряжения хотелось выть. Он всё ещё на что-то надеялся, потому что знал — Джон тоже надеется. На себя и на него. На эту противнейшую ошибку, утекающую так медленно, что словно во времени застывшую. На этот момент, грубый, но необходимый. — Я сломался. — признается едва слышно Саймон, — И ушёл пока из армии. — Знаю. — И я готов ещё раз сломаться, только чтобы тебя вернуть. Воспринимай как хочешь. — Какой же ты... — сквозь зубы шикнув, Джон горько усмехается, но продолжить не смеет. Он никогда не скажет, чего думает. Жалкий. Слабый. Он это и хочет сказать, но понимает, что не может. Райли его слишком хорошо изучил за всё это время. Только вот сегодня он сделает всё так, как должен был. Когда Мактавиш докуривает, то уходит в гостиную, где тихо и почти так же темно. Райли идёт неспешно, трогая дрожащими пальцами шершавую стену. Он считает удары сердца, стискивает зубы и, закрывая глаза, опускается на колени. Руки падают вместе с головой, волосы сваливаются на лицо. Больше у него нет сил строить из себя правителя крепости, если она уже давно захвачена. Это ощущается ещё больнее, чем утирать слёзы в душевой кабинке или на «красном» в пробке, когда от непроходимой агонии приходится включать «аварийку». Больше как проталкивать иглы под ногти, вбивать в ладони гвозди, только в попытках показать, что тебе тоже больно. Что ты тоже ненавидишь себя и своё нутро. Ненавидишь каждую клетку тела, изнутри и снаружи. Вот он я, из плоти и крови, не смертоносный солдат, а всего-лишь человек. Всего лишь отпечаток чьей-то любви, который свою хочет отдать только тебе. — Я люблю тебя. Больше, чем способен. На слова сил гораздо меньше, но их хватает на сдавленный хрип где-то в горле, который грозятся придушить накатывающие волны истерии. Саймон никогда не рыдает, только сегодня ощущает, что вот-вот сможет. Сможет, потому что ладонь Джона, такая же подрагивающая, ложится на влажные от дождя волосы и трогает кожу, проникая к ней жадным жестом. — Саймон... — зовёт он почти неслышно, — Саймон... Поднимать голову страшно, но пока и не приходится. Глаза режет от слёз, от ненависти и чувств, и Райли именно поэтому ненавидит любить. Любить — значит ошибаться. Значит быть кому-то должным. И он это предал, предал, запутавшись в глупой дилемме. Он ждёт, пока пальцы Мактавиша сами не поднимут его за подбородок. Жалость к себе — просто ситуация, от которой теперь не уйти. Но Райли смотрит на него серьёзно. Сглатывает, чуть приоткрывая рот, чтобы вдохнуть. — Пообещай. — говорит Джон. Саймон всё ещё ждёт. — Что ты теперь мой. Пусть это звучит сопливо, но это важно. Важно, чтобы ты был со мной. Иначе мне придётся убить тебя. — Сам справлюсь. Поверь. — Обещай. — почти шипит Мактавиш, и Райли готовно кивает. У него не останется никакого выбора. — Обещаю. Боль не отступает, даже когда он поднимается и кладёт голову на плечо сержанта. Даже когда мычит, ощущая его тепло, такое живое и нужное. Обязательное. Крепкое. Джон обнимает за шею и, сорвавшись, давит его сильнее. Так, что становится физически неприятно. Он обнимает так, будто ни во что больше не верит, и его так легко понять. От похожего неверия Райли тянет руку к его затылку, прочёсывает ранее нетронутые мягкие волосы. — Я скучаю по тебе, лейтенант. Блять, как же скучаю... Саймона прощупывают с немыслимым напором, с отчётливым командным тоном в пальцах, в губах, плавно ткнувшихся сначала в щёку, а потом переместившихся ко рту. Райли берёт за голову, тяжело дышит в поцелуй и обхватывает так, чтобы не было никаких сомнений. Он не лжёт, но передаёт правление Мактавишу всецело. Теперь целует не он, а его, и теперь сверху Джон, а не Саймон. Вся сила у него, и даже когда дело стремится к грубо хватающей за шею ладони, в лёгкой, но настойчивой попытке выказать доминацию, его всё устраивает. Мактавиш перед ним неотомщённый и полный сдерживаемых планов. Он проникает в его рот языком, опаляя горячим дыханием, и до боли кусает губы. — Бери. — говорит шёпотом Райли, — Меня. В сражениях они всё ещё будут лейтенантом и сержантом. Только вот в жизни Саймон Райли принадлежит Джону Мактавишу. До конца, мать их, дней.