В тени чар и времени

Начало лета. В воздухе пахнет влажной землёй, свежими листьями и чем-то ещё — чем-то живым. Но Северус этого не чувствует. Мир снаружи оживает, а его мир рушится. Мир снаружи цветёт, но внутри Северуса Снейпа — только мрак. Тьма не в лесах и не в закоулках, а в человеке. И она оставляет следы. На теле. На душе. В памяти. Он открывает дверь комнаты, толкая её плечом, потому что руки предательски дрожат. Замок скрипит, будто жалуется на его возвращение. Комната встречает его мраком. Пыльный свет пробивается сквозь занавески, но он не приносит тепла. Только подчёркивает, насколько здесь пусто. Он делает шаг вперёд — и чуть не падает, перехватывая воздух рваными, неглубокими вдохами. Дотягивается до стола, хватается за край так, словно это единственное, что удерживает его в реальности. Тело пульсирует глухой, неутихающей болью. Внутри всё гудит, как после удара по черепу. Он не помнил, как добрался сюда. Голова гудела от оглушающей пустоты. Лишь отдельные осколки сегодняшнего дня всплывали, как обрывки кошмара. Темный Лорд. Его голос — холодный, как металл. Крики кого-то ещё. Заклинания. — Круцио. — Ещё раз. — Ещё. Для тебя, Северус. Он не знает, сколько раз падал на колени. Не помнит, как его рвало от боли, как его тело корчилось на полу, как язык немел от того, что он кусал его, чтобы не закричать. Единственное, что осталось в памяти, — это взгляд Лорда. Северус не был человеком в этот момент. Он был… вещью. Игрушкой, которая не оправдала ожиданий. Волдеморт не спал прошлой ночью. А ведь Северус принёс ему зелье — зелье сна без сновидений. Лорд принял его, но оно не помогло. А значит, виноват он. Северус не знал, как именно содрал спину. Помнил только вспышку боли, горячий удар. Может, об стену? Может, о край трона? Может, кто-то ударил его, когда он уже не мог подняться? Это не важно. Важно лишь то, что теперь на его спине — ещё один шрам. Он рухнул на стул. Сердце билось глухо, словно за стеной. Пальцы цеплялись за край стола, будто это могло удержать его на плаву. В голове — белый шум. Он медленно, почти машинально стянул с себя рубашку. Ткань прилипла к ране, и когда он её отдёрнул, кожа застонала вместе с ним. От лопатки до поясницы — разорванная рана. Глубокая. Гнилая. Горячая. Он поднял голову, взглянул в треснувшее зеркало. Спина — поле битвы. Старые шрамы переплетались с новыми. Некоторые свежие, ещё багровые. Другие — уже бледные, но всё равно уродливые. Северус знал: шрамы остаются не только на теле. Он знал, что они есть и внутри. Там, где не заживают. Там, где не помогает никакое зелье. Он попытался дотянуться до ран, обработать их. Пальцы дрожали так сильно, что флакон с зельем почти выскользнул. Он зажал его в ладони, вцепился, как в спасение. Он знал заклинания, знал целебные мази, знал, что можно залечить любую плоть. Но это не имело смысла. Эта боль была заслуженной. Он ухмыльнулся — криво, горько, с отчаянием, которое невозможно заглушить. На столе, среди разбросанных свитков, лежало письмо. Он забыл о нём. Почерк был знакомым. Чистым. Тёплым. Николас Фламель. Северус усмехнулся ещё шире. Какая ирония. Он разорвал конверт, будто мстил бумаге за всё, что произошло сегодня.

«Дорогой Северус,

Я часто думаю о тебе и твоём таланте. Ты был одним из самых способных учеников, и я верю, что твоя страсть к зельеварению не угасла.

Ты рождён для большего.

Не забывай об этом.»

— Для большего? — хрипло выдохнул он, сжав письмо так, что костяшки пальцев побелели. — Ты бы посмотрел на меня сейчас. Он поднялся, пошатываясь, и подошёл к зеркалу. Рассмотрел своё отражение: худое лицо, ввалившиеся щеки, чёрные круги под глазами. Шрамы. И пустые глаза. Где-то в памяти вспыхнуло воспоминание. Незваное. Большее наказание, чем любое Круцио. Старый дом. Холодно. Мама и он сидят на полу, на старом одеяле. Она улыбается. Северус — ещё ребёнок, с потёртыми коленками и большими, тёмными глазами. Он показывает ей «магические символы», нарисованные на клочке бумаги. Мама смеётся тихо, тепло. И дует на его ссадину на колене. — Это заклинание? — спрашивает она. — Да, — гордо отвечает Северус. — Оно лечит. Он взмахивает рукой. Ничего не происходит. Но мама всё равно улыбается. — Настоящий волшебник, — говорит она и дует на его ссадину на колене. — Всё прошло. Он верит. И правда не больно. Северус медленно опустился на стул. Письмо сжалось в кулаке. Глаза застилались пеленой. — Мама, — прошептал он, почти беззвучно. — Подуй на сердце. Мне больно. Но никто не дул. И никто не отвечал. Он медленно вернулся к столу. Взял перо. Начал писать. Потому что работа — это единственное, что не позволяет ему распасться на куски. А шрамы — это всё, что остаётся.

***

Эммет следил за Амалией и Левианной, как охотник за добычей, что исчезает в зарослях. Их шаги были лёгкими, почти не оставлявшими следов, словно они несли за собой не груз воспоминаний, а пустоту. Уверенные, бесстрашные — как победители, забывшие, что триумф часто бывает иллюзией. Их холодная надменность скользила по нервам, как лёд по коже, но Эммету было плевать. Он видел за фасадом ложного превосходства что-то иное — пустоту, замаскированную под силу. Он знал: игра, которую они вели, — не для него. Но он чувствовал её отголоски внутри. Нет. Его грызло другое. Он украдкой бросил взгляд на Джаспера. Тот стоял, будто застывший в кадре: спина прямая, плечи напряжены до предела, словно мир мог рухнуть, если он хоть на миг ослабит хватку. Его челюсть сжата, пальцы вцепились в воздух так крепко, что побелевшие костяшки напоминали осколки льда. В глазах — тишина. Та самая, что бывает перед бурей. Но Эммет видел трещины. Он знал брата слишком хорошо, чтобы не заметить, как под маской равнодушия пульсирует что-то хрупкое и опасное. Слова Амалии резали не плоть — глубже. Они касались того, о чём Джаспер молчал годами, как о старом шраме, который ты учишься не замечать, пока кто-то не ткнёт в него пальцем. Потом его взгляд упал на Християну. Она сидела, опустив голову, будто пытаясь спрятаться от самой себя. Плечи напряжены, кулаки на коленях — белые от силы сжатия. Лицо казалось спокойным, но глаза… В её глазах плескалась буря, отражение той, что бушевала в Джаспере. Там были злость и растерянность, страх и нечто иное — неуловимое, хрупкое, как треснувшее стекло. Эммет стиснул зубы. Внутри зашевелилось раздражение, горячее и колкое. Он ожидал лёгкости. Глупой авантюры. Развлечения с привкусом адреналина. Но вместо этого они получили не приключение, а раны, не шутки, а тишину, полную тяжёлых мыслей. Незнакомка оставила после себя не следы — пустоту. Пустоту, полную несказанных слов, которые грызли изнутри. Он выдохнул, медленно, почти с трудом, и пробормотал, глядя на дверь, за которой исчезли Амалия и Левианна: — Чёрт бы вас побрал. Но злился он не на них. Он злился на то, как легко чужие слова могут вскрыть старые раны и ранить тех, кого ты готов защищать до последнего вздоха.

***

Кабинет Джаспера утопал в полумраке, освещённый лишь дрожащими языками пламени в камине. Тени от огня скользили по стенам, как призрачные силуэты, в танце, полном скрытых угроз. На массивной дубовой двери серебристо мерцали руны антиподслушивающих чар, словно холодные глаза, охраняющие их тайны. За дверью Эммет шагал туда-сюда, словно загнанный зверь. Лицо его было напряжено, челюсть сжата так крепко, что побелели костяшки пальцев, стиснувших подлокотники кресла. Он пытался спорить, врываться, но Джаспер, словно ледяной шквал, вытолкнул его за дверь, не оставив ни малейшей щели для возражений. — Это не твоё дело, Эммет, — бросил Джаспер, голос его звенел стальной нотой, и дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком. Эммет застыл, кипя от глухого негодования, и только бросил тяжёлый взгляд на Християну. Она сидела неподвижно, словно каменная статуя, взгляд утонул в пустоте пола, пальцы сжаты в белые кулаки. Едва слышный шёпот сорвался с её губ — имя, пропитанное болью. В этот момент Эммет понял: его присутствие — лишний груз. Он сжал губы в тонкую линию и исчез в коридорной тишине. Время внутри кабинета тянулось, словно растопленный воск — липко, вязко, с каждым тиком часов, эхом отзывавшимся в стенах. Разложенные на столе письма, старинные свитки с выцветшими чернилами, карты, усеянные отметками, и исписанные черновики были немыми свидетелями их разговора. Они говорили о многом — о Амалии, тенях, пророчествах, словах Карлайла и Марго. — Ты уже сделала свой выбор относительно Блэка? — голос Джаспера был тихим, но холодным, как лезвие ножа. Ему не нужны были детали — он искал суть. Его взгляд, полный ледяной сосредоточенности, был прикован к ней. — Я не могла поступить иначе, — её голос звучал мягко, но в нём звенела непреклонность. Она подняла глаза, полные тени тревоги и чего-то большего — может, страха перед тем, что не поддаётся контролю. — Я вижу сны, Джаспер. Странные сны. Сначала — Северус… как его мучили, как он падал в бездну. Я думала, это просто тревога. Но потом… — она на мгновение замолчала, вслушиваясь в собственное дыхание. — Потом начались сны о Регулусе Блэке. Они такие же. Я не хочу, чтобы он умер. Я не могу этого допустить. Джаспер смотрел на неё, словно пытаясь разглядеть не только слова, но и то, что скрывалось между ними. В его глазах мелькнула едва заметная искра — понимание? Ошибка? Или что-то ещё, спрятанное глубоко внутри. — Ты надеешься, что сможешь его спасти? — спросил он наконец, словно проверяя прочность её веры. Християна кивнула медленно, с уверенностью, которая могла быть остриём и щитом одновременно. — Да. И я надеюсь, что он будет на моей стороне. Пауза повисла между ними, как плотная вуаль, через которую пробивался только треск угля в камине. — И что теперь? — Джаспер говорил тихо, но в его голосе слышалась скрытая напряжённость. — Мы заключили перемирие, — ответила она просто, без лишних слов. — Мы поможем друг другу. Джаспер отвёл взгляд к двери, за которой, он был уверен, до сих пор стоял Эммет, тщетно пытаясь уловить хоть звук. Он усмехнулся про себя — насмешка без веселья, без радости, просто жест, отражение внутренней иронии. — Посмотрим, куда заведёт нас это перемирие, — тихо сказал он, снова встретив её взгляд. В полумраке кабинета тень Джаспера падала на стены, как будто сама комната впитывала напряжение, застыла вместе с ним, затаив дыхание. Треск углей в камине звучал неестественно громко, словно насмехался над их тишиной. — Мы будем говорить Эммету и Марии о тенях и связи со Снейпом? — его голос был тихим, небрежным на первый взгляд, но в этой обманчивой лёгкости проскальзывало что-то иное — едва уловимое напряжение, пружина, готовая сорваться. Слова ударили в неё, как лезвие по оголённому нерву. Християна вздрогнула, словно от пощёчины, и медленно покачала головой. Пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони, как будто хватаясь за последние обломки внутреннего равновесия. — Я боюсь, Джаспер, — выдохнула она, голос сорвался, дрогнул, едва сдерживая волну, что поднималась из глубин души. — Я… я даже с тобой боюсь об этом говорить. Голос ломался на грани крика и шёпота. Она резко встала, шагнула от стола, будто пространство стало тесным, задыхающимся. Начала ходить, заламывая руки, словно пытаясь согнать с кожи невидимую боль. — Откуда мне знать, что ты рядом… не потому что хочешь, а потому что должен? — она вскинула на него глаза, в которых полыхали слёзы и отчаяние. — Что не какая-то проклятая магия тянет тебя ко мне, не обязательство? Голос дрожал, губы тряслись, но она не останавливалась — сдерживаемые эмоции вырывались наружу, как вода сквозь трещину в плотине. — Ты понимаешь? Меня связали магией с Северусом. Без нашего согласия. Просто… связали. — Она выдохнула, будто это признание вырвало из неё кусок. Грудь её сотрясалась от сдерживаемых рыданий. Она вцепилась пальцами в края своей мантии, как будто ткань могла удержать её на поверхности. — Я чувствую всё, что чувствует он. И он — всё, что чувствую я. Эти слова звучали как приговор. Тяжёлый, безысходный. Джаспер молчал, его лицо оставалось непроницаемой маской, но взгляд… этот взгляд был острым, как лезвие ножа. Он смотрел на неё, словно видел насквозь — не её слова, а боль, скрытую между ними. — А что если… — её голос стал громче, почти истеричный, как будто она сорвалась в бездну. — Что если это не только с ним? Что если и с вами что-то не так? Если на вас наложены чары, и вы все рядом только потому, что… должны? Она шагнула к нему, глаза горели смесью страха и гнева, слёзы блестели, но она не пыталась их утереть. — Джаспер, пойми меня! — выдох сорвался с её губ, хриплый, надломленный. — Ты, наверное, не понимаешь, что это такое… когда боишься потерять людей из-за правды, которые для тебя — весь мир. Боишься узнать, что всё, что ты чувствуешь — ложь. Иллюзия. Проклятие. Слова будто рвали её изнутри, вырываясь с остротой лезвий. Слёзы катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки, но она не замечала их. — И Эммет… — голос стал тише, полон боли. — Я вижу, как он заботится обо мне. Как он важен мне… как стал мне семьёй. Он и Мария — они… вы всё, что у меня есть. Она опустила взгляд, пальцы дрожали, сжимая ткань рубашки. — Но если я скажу ему правду — о связи, о том, чего сама не понимаю… вдруг он возненавидит меня? Вдруг скажет, что я сломала ему жизнь. Что привязала его к себе против воли. Так же, как Северус. Голос стал шёпотом, едва различимым. — Я не хочу быть ещё одним проклятием для тех, кого люблю. И тогда, в полной тишине, наполненной её невыговоренной болью, Джаспер медленно встал. Он подошёл к ней, шаг за шагом, как будто боялся спугнуть. Не сказал ни слова. Просто обнял. Не аккуратно, не утешающе — крепко, как будто держал на грани, не давая рухнуть. Християна уткнулась лицом в его рубашку, вцепилась в ткань с такой силой, словно в ней был последний якорь, удерживающий её от крушения. Сначала её тело просто дрожало, а потом хлынуло — рыдания, такие глубокие, что казалось, они исходят не из горла, а из самой души. Она плакала, не сдерживаясь, позволив себе быть слабой — впервые за долгое время. С каждым всхлипом тяжесть спадала. Она выплакивала всё: страх потерять, боль пророчества, груз магической связи, горечь одиночества. С каждым её всхлипом комната казалась всё теснее. Воздух тяжело давил на грудь, как будто стены кабинета сдвигались, нависая над ними. Християна дрожала в его руках, её пальцы вцепились в ткань его рубашки так сильно, словно от этого зависела её жизнь. А Джаспер… Джаспер молчал. Он просто держал её, сдерживая бурю внутри себя. Но каждое её слово эхом билось в его голове, разбиваясь о сердце, которое он привык считать камнем. «Ты, наверное, не понимаешь, что это такое… когда боишься потерять людей, которые для тебя — весь мир.» Не понимаю? Он сжал челюсти, чтобы не выдохнуть вслух. Пальцы на её спине непроизвольно сжались сильнее, будто только этот контакт удерживал его от того, чтобы расколоться на осколки. Но внутри что-то треснуло. Тонкая, невидимая трещина пошла по той броне, которую он ковал годами. Вспоминалась Ариэль. Ему было три года, и он, крохотный, прижимался к ней, чувствуя её тепло и запах лилии. Он спрашивал, кто у неё в животике, глядя снизу вверх с детским восторгом. А она улыбалась так мягко, так по-настоящему, как могут улыбаться только те, кто любит. — Это моё чудо, — сказала она и смотрела на него, словно он был для неё таким же чудом. — И ты, Джаспер, будешь её старшим братом и защитником. Защитником. Он гордился этими словами. Они стали для него смыслом. Он видел, как девочка росла, как Ариэль и её муж окружали её любовью. Ариэль любила и его, тянулась к нему, не делала различий. Но он не был её родным сыном. Он знал это. Но это не имело значения. Для него она была матерью. Не потому что нужно было. А потому что сердце так хотело. Когда пришла весть о её смерти, он думал, что сердце разорвётся. Но настоящая боль была не за себя. А за девочку. За ту, которую он поклялся защищать. Он стоял у их могил, ветер рвал на части его мысли, и он поклялся: «Я буду её щитом. Я буду её стеной. Ради неё я стану кем угодно.» И теперь эта девочка, уже взрослая, ради которой он жил, рыдала у него на груди и говорила, что он не понимает. Ты — мой мир, а я для тебя просто кто-то на фоне? Кто-то, чью боль ты не видишь? Он не мог дышать. Как же ты не видишь? Я — это и есть страх потерять. Я знаю его с трёх лет. Я дышу им. Я не человек — я твоя тень, твой страж, твоя немая боль. Как я могу не понимать? Но он не сказал ни слова. Потому что если скажет, всё рухнет. Если произнесёт вслух хоть часть того, что горит внутри, он уже никогда не сможет спрятаться за своей маской. Её слёзы пропитывали ткань его рубашки, жгли кожу, будто огонь. Она всхлипывала всё громче, захлёбываясь своими страхами, а он молчал. Он сжал её крепче, не произнося ни слова. Но его руки дрожали, хоть он и пытался это скрыть. Его дыхание сбивалось, но он делал вид, что всё под контролем. Он — её щит. Щит не может треснуть. Но я трескаюсь. Он хотел стереть её боль, но понимал: это невозможно. Потому что её боль — это и его боль. Они связаны не магией, не судьбой, не клятвами. Болью. Он молчал. И в этой тишине было всё: его клятвы, его сломанное сердце и его любовь. Не та, о которой кричат. Та, которую носят как шрам. Навсегда.

***

Дверь поместья захлопнулась за Амалией с глухим эхом, будто чья-то тяжелая ладонь ударила по её сердцу. Она не обернулась. Не остановилась. Не позволила себе посмотреть на Левианну, чьи торопливые шаги звучали позади. Короткий, сухой кивок — мол, всё в порядке. Враньё. Она шла вперёд, но с каждым шагом земля под ногами словно становилась зыбкой, втягивая в прошлое, в ту гниющую рану, что раздиралась снова и снова. Она держалась, пока вокруг были чужие глаза, пока приходилось играть эту изящную, непроницаемую роль. Но теперь стены поместья знали правду. Когда дверь её покоев захлопнулась, её тело словно утратило опору. Она рухнула на кровать, тяжело, с беззвучным стоном. Серебристые волосы рассыпались по подушке, дыхание сбилось — прерывистое, судорожное, как у человека, только что выброшенного на берег после долгого погружения в ледяную воду. Её собственная сила убивала её. Не магия. Не время. А любовь. Глупая, жестокая, всепоглощающая любовь, от которой нельзя было сбежать. Та, что превратилась в её личное проклятие. Вейлы называли это «проклятием чистого сердца». Когда ты выбираешь того, кто никогда не выберет тебя. Когда твоя магия сжигает тебя изнутри, потому что сердце не умеет забывать. Она пыталась. О, как она пыталась. Но даже рождение Левианны не принесло спасения. Стало лишь отсрочкой. Она должна была стать смыслом, светом в темноте, но вместо этого… Вместо этого её у Амалии забрали. — Ты дала мне отродье. Я хотел сына, наследника, а не это. Холодные, жестокие слова, от которых сводило горло, словно невидимые пальцы сжали его в ту ночь, когда она лежала истекающей кровью после родов. Она помнила его взгляд. Лёд. Презрение. Отвращение. Она любила его. А он… Он смотрел на неё, как на вещь, что его разочаровала. Как на бесполезный сосуд, который выполнил свою функцию — и теперь может быть выброшен. Амалия тогда ничего не сказала. Просто смотрела, пока её сердце истекало кровью вместе с телом. Она помнила, как стояла в холодной комнате, истекая кровью после родов, и смотрела на мужчину, которого любила, — холодного, равнодушного, жестокого. Он забрал Левианну, как товар, которым был недоволен. Отдал её на воспитание другим, словно это была не его кровь и плоть. И тогда Амалия поняла, насколько он жесток. И насколько она была глупа, полагая, что заслужила его любовь. Вернувшись к дочери спустя годы, она увидела в ней не только ребёнка, но и напоминание о своём поражении. Сначала она пыталась любить её — чисто, искренне. Но что-то в ней сломалось в ту ночь. И этот осколок, эта застывшая боль — она оставалась в ней всегда. Она любила Левианну. Но тень прошлого всегда стояла за спиной. А сегодня… Сегодня эта тень обрушилась на неё с новой силой. Она увидела Християну Брейдс. Девочку, в которой смешались кровь Ариэль и Эдварда. Девочку, чьи глаза сияли счастьем. Девочку, которую с первых минут жизни лелеяли. Ту, которая знала, что значит быть желанной. Дочь любви. Настоящей, взаимной. Символ их любви. Чистой, взаимной. Той самой любви, о которой Амалия когда-то мечтала с детства. Любви, которую она никогда не получила. Християна — живое воплощение того, чего у Амалии никогда не было. Того, чего она не смогла дать своей дочери. Левианна не знала, что такое быть любимой с первого вздоха. Не знала теплоты отца, нежности семьи. И это сводило Амалию с ума. Почему у неё есть всё, а у моей дочери — ничего? Гнев взорвался в груди, как огонь, обжигающий внутренности. Амалия резко встала, сжимая кулаки до боли. Ногти впились в ладони, оставляя кровавые следы — старые шрамы, поверх новых ран. Потому что я слабая. Потому что я позволила себе любить. Потому что я позволила ему уничтожить меня. Она зажала ладонь, чувствуя, как капли горячей крови стекают по пальцам. Слёзы навернулись на глаза, но она их сдержала. Слёзы — для слабых. Она слишком долго играла роль сильной. Слишком долго прятала своё проклятие за маской гордости. Вдруг дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Левианна. Её зелёные глаза были полны тревоги, но в них не было страха. — Мама… ты в порядке? — тихо спросила она. Этот голос — он ранил глубже любых слов. Амалия отвернулась. Она не могла смотреть на неё. Потому что в Левианне видела себя. Не ту, кем была. А ту, кем могла бы стать, если бы когда-то сделала другой выбор. — Я в порядке. — её голос был сух. — Просто устала. Но усталость была не от дороги. А от жизни. От боли, которую она носила годами. От шрамов, которые никто не мог увидеть. Кроме Левианны.

***

Християна давно привыкла к боли. К шрамам, к ожогам, что покрывают её тело, отражая действия человека, с которым она была связана. Северус. Этот мужчина, этот проклятый магический узел, который связывал их двоих. Она пережила это. Она научилась терпеть. А потом — нашла способ справиться. Когда она заключила помолвку с помощью Карлайла и Марго, магия, что мучила её, наконец, утихла. Северус казалось исчез. Она больше не чувствовала его эмоций, его гнева, его отчаяния первое время. Она перестала видеть его, ощущать его присутствие, его следы в своём сознании. Она должна была почувствовать облегчение, так и было первые недели, но месяц спустя что-то изменилось. Появились сны. Сначала размытые, расплывчатые, как туман над водой. А потом — яркие, пронзительные, затягивающие её в бездну. Она видела его. Не так, как раньше. Не в его ярости, не в крови, не в холоде, что он нес с собой. Теперь он приходил к ней иначе. Сквозь огонь, сквозь дождь, сквозь мрак. Он стоял перед ней, в чёрной мантии, в каплях дождя, что стекали по его лицу. Он молчал. Он смотрел. Карие глаза — пустые, бесконечно глубокие, словно бездна, в которую она всё больше падала. Этот сон возвращался вновь и вновь. Её руки тянулись к нему, но их разделяла пустота. В этот момент всё замирало, и воздух между ними становился плотным, электрическим. Она не должна была видеть его. Не должна была чувствовать его. Их связь давно должна была ослабнуть, но она крепла больше. Боль и шрамы вернулись спустя три месяца, боль стала терпимее, но теперь, с каждым новым сном, что-то в ней менялось. Она влюблялась. Медленно, незаметно, почти нежно — магия разливала в её душе что-то новое. Если раньше их связь была болью, то теперь к ней прибавлялась привязанность. В эту сладкую, мучительную тоску, что оставалась после пробуждения. Она искала его взгляд в толпе. Она ловила силуэты, похожие на его. Она стала чувствовать… тягу. Но почему? Как? Её магия. Его магия. Они не разорвали связь. Они лишь изменили её суть. Они думали, что укротили магию, но магия всегда сильнее, чем люди. Она просто нашла другой путь. Теперь он мучил не только её тело болью. Теперь она мучилась изнутри. Потому что, чем дальше он был от неё, тем сильнее она хотела его видеть. И это было страшнее, чем любая боль.

***

Северус дёрнулся, будто кто-то вырвал его из грязной лужи, и с хрипом распахнул глаза. Тьма комнаты давила, застревала в лёгких, липкая и тяжёлая, как одеяло, пропитанное холодным потом. Он снова не мог заснуть. Каждый раз, когда закрывал глаза, начинался этот чёртов фарс. Он видел её. И, мать его, не видел. Ни лица. Ни черт. Ни голоса. Только обрывки — тёплый, будто насмешка, свет и дерьмовое чувство, что она всегда рядом. Прямо за его чёртовым плечом. Единственная, кто мог бы его спасти. Спасти? От чего? От самого себя? Отлично. Поздно. Он сжал кулаки, костяшки побелели, ногти врезались в кожу. Боль была реальной. В отличие от неё. Она была просто фантомом. Проклятой иглой в его голове. Только глаза. Зелёные. Не просто зелёные. Зелень, которая прожигает изнутри, оставляя шрамы на душе, о которых никто не узнает. Глаза, что смотрели прямо в самое дерьмо внутри него. В ту гниль, что он так старательно прятал. Он резко сел, тяжело дыша, будто кто-то держал его за горло. В комнате было душно, хотя воздух ледяной. — Кто ты, чёрт побери? — Шёпот сорвался с губ, как яд. — Почему ты не даёшь мне покоя?! Он зарычал, ударив кулаком по стене. Глухой стук. Тупая боль в костях. Лучше так. Лучше боль физическая. Она хотя бы честная. Он провёл ладонью по лицу, кожа горела, словно под ней ползали невидимые черви. Он знал ответ. Просто не хотел его произносить. Потому что знание — это не избавление. Это ещё один грёбаный шрам.

***

Християна дёрнулась, просыпаясь среди ночи, словно вырвавшись из невидимой паутины. Дыхание рваное, хриплое, будто её душили. Сердце колотилось с яростью, готовое пробить грудную клетку. Простыни были скомканы в кулаках, словно она пыталась удержаться за что-то реальное, но всё, что оставалось — пульсирующий гул в висках и ощущение чьего-то взгляда. Его взгляда. Или нет? Он не говорил ни слова. Никогда. Только смотрел. Карие глаза, чёрные омуты без дна, полные пугающей пустоты. В них не было жизни — только вечная, всепоглощающая тьма, пронизывающая её насквозь. Они смотрели прямо в неё, сквозь дождь, сквозь стены, сквозь саму реальность. Это был не сон. Она чувствовала его. Так же, как раньше. Сбросив с себя простыни, она встала, её тело дрожало от внутреннего холода, не имеющего ничего общего с температурой воздуха. Она подошла к окну, прислонилась лбом к ледяному стеклу, пытаясь найти опору в этой тишине. Ночь снаружи была чёрной, как его мантия, плотной, как его молчание. Её дыхание запотевало стекло, но даже это не могло размыть в голове его образ. Пальцы вцепились в подоконник с такой силой, что побелели костяшки. — Чёрт… — шёпот сорвался с губ, пропитанный злостью и отчаянием. Почему? Почему он не исчезает? Почему снова здесь, в её голове, в её чёртовых снах? Когда его тень исчезла из её сознания, она впервые смогла дышать. Жить. Помолвка. Не брак — фальшь, иллюзия, обманка, как позже призналась Марго. Псевдосвязь, чтобы обмануть магию, разорвать невидимую нить между ними. Карлайл настоял на этом. «Это даст тебе контроль», — говорил он. И какое-то время это работало. Она чувствовала себя свободной. Но теперь… Теперь он снова был здесь. Глубже, чем раньше. Не просто в снах. Внутри неё. Он приходил каждую ночь, словно ночная тень, что не прогоняет даже утренний свет. Она чувствовала его прикосновение — тёплое, обжигающее, чужое. Его пальцы скользили по её щеке так реально, что кожа вспыхивала огнём. Она чувствовала его дыхание на своей коже, шёпот на грани слышимости. — Северус… — имя сорвалось с губ, прежде чем она успела сдержаться. Она замерла. Словно само произнесение его имени могло разорвать ткань реальности. Пальцы судорожно сжались, ладонь накрыла рот, как будто можно было взять слова обратно, проглотить их вместе с болью. Что со мной? Она рухнула на кровать, зажмурив глаза, прижав ладони к лицу. — Нет… Это не должно было случиться. Это невозможно. Это — ошибка. Я не могу любить его. Но почему тогда сердце готово вырваться из груди каждый раз, когда она видит его силуэт во сне? Почему она ждёт этих снов, как наказания и утешения одновременно? Она медленно провела пальцами по коже предплечья. Там, где когда-то были ожоги, теперь остались шрамы. Не просто следы. Свидетельства. Свидетельства их связи. Любовь? Смех сорвался горьким шёпотом, застревая в горле. Это глупо. Это абсурдно. Это неправильно. Но магия всегда плевать хотела на здравый смысл. А сердце — ещё больше.

***

Серое утро разлилось по поместью Шузен, как густая туманная пелена, стелющаяся сквозь огромные окна просторной гостиной. Свет был холодным, будто и сам день не хотел просыпаться. Серебристые отблески скользили по каменным стенам, окрашивая всё вокруг в унылые, бесцветные тона. Даже огонь в камине потрескивал без прежнего задора, бросая на пол пятна тусклого света, которые не могли растопить ледяную пустоту, застывшую в сердцах. Джаспер вальяжно развалился в кресле, словно хотел занять больше пространства, чем было нужно, пытаясь подавить то, что разъедало его изнутри. В пальцах он лениво вертел бокал с тёмным напитком, следя за тем, как отблески огня дрожат на поверхности, будто в нём спрятана какая-то тайна. Лицо оставалось каменным, но напряжение выдавала сжатая челюсть. Эммет, усевшийся на подлокотник его кресла, ритмично постукивал пальцами по деревянной раме, словно отбивая невидимый код. Его взгляд был прищурен, мысли — где-то далеко за пределами этой комнаты, но не настолько, чтобы упустить детали. Християна сидела на диване, укутанная в плед, словно в тонкую броню. Её глаза были рассеянными, как у человека, который пытается держаться за реальность, но неизменно соскальзывает обратно в свои мысли. На её коленях, лениво свернувшись, лежал Пег в облике белоснежной змейки. Его янтарные глаза блестели, как осколки льда, скользя по лицам присутствующих, выискивая не произнесённые вслух ответы. Разговор о вчерашней встрече с Амалией и Левианной тянулся уже слишком долго, обрастая раздражением, как остриё ножа ржавчиной. Каждое новое слово звучало, как очередной удар молотка по нервам Джаспера. Его терпение истончалось с каждой деталью, вспыхивая внутри, как сухой лес от случайной искры. — Эта девчонка — ходячая катастрофа, — процедил он, резко ставя бокал на стол так, что жидкость в нём опасно вздрогнула. — Если я её ещё раз увижу, клянусь, я… — Что? Заберёшь у неё палочку? — лениво перебил Эммет, не поднимая брови, но с дерзкой ухмылкой, которая выводила Джаспера сильнее любых слов. Тот метнул в него взгляд, острый, как осколок битого стекла, но Эммет только хмыкнул, откинувшись назад, наслаждаясь эффектом. Християна слабо улыбнулась, но её улыбка угасла так же быстро, как вспышка магии, оставив после себя лишь пустоту. — Вейлы — опасные существа, — её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела тревога. — Особенно такие, как Амалия. В её глазах… что-то не то. Пустота. Как будто она смотрит и видит не тебя, а то, что может из тебя выжать. Эммет кивнул, задумчиво поглаживая подбородок: — Она что-то скрывает. Я это почувствовал сразу. И ещё… она злилась. Не просто раздражение. Это была ярость, замаскированная под улыбку. В этот момент Пег медленно приподнял голову, его глаза заострились, как лезвие ножа. Он лениво вытянулся, обвивая хвостом запястье Християны, словно напоминая: я здесь, я слушаю, и я знаю больше, чем вы думаете. — Думаю, я знаю, что её так бесило, — произнёс он, голос его был мягким, как шёлк, но с подтекстом, от которого по коже могла побежать дрожь. Он говорил так, будто знал, как расставить слова, чтобы они резали глубже ножа. Все стихли. Когда Пег заговорил с таким тоном, это всегда значило одно: он собирался сказать что-то важное. Что-то, что изменит правила игры. — Эта дама хотела сломать вас, ребятишки, — продолжил он с ленивой усмешкой, сверкая острыми зубами. — Думала, один взгляд, одно движение, и вы упадёте к её ногам. Будете кушать с её ладошки, как дрессированные совята. Джаспер хрипло усмехнулся, но в его смехе не было веселья — только презрение. — Хочешь сказать, её чары не сработали? — Эммет приподнял бровь, скептически глядя на Пега. Тот медленно кивнул, как будто это было очевидно: — Именно. Вейлы питаются вниманием. Желанием. Обожанием. Они растут за счёт чужих слабостей. А она столкнулась с вами. С теми, у кого внутри пустота глубже, чем она могла представить. — Пег снова ухмыльнулся. — Её магия отскакивала, как вода от масла. Она хотела власти, а получила — равнодушие. Вот что её бесило до безумия. Эммет рассмеялся, громко, от души, откинувшись на спинку кресла: — Так вот почему она злилась! Думала, мы будем ползать у её ног, а мы даже не моргнули. Християна усмехнулась, но в её улыбке сквозила горечь: — Не знаю, что хуже: магия, что ломает тебя, или гордость, что рассыпается, когда её игнорируют. Джаспер резко поднялся, пройдясь по комнате. Его шаги были резкими, как его мысли, бьющимися о стены черепа. Он остановился у окна, глядя в серую даль, но видел не пейзаж — видел то, что скрывалось за словами, взглядами, намёками. — Они что-то скрывают, — бросил он, словно это было не предположение, а факт, вырезанный на камне. — И я это узнаю. Пег, всё ещё обвивая руку Християны, змеиной грацией улыбнулся: — Ну что ж, тогда будет весело. Весело? Возможно. Опасно? Без сомнений. Но одно было ясно: это была не просто игра с чарами вейлы. Это было начало охоты. И кто станет добычей, ещё предстояло узнать.

***

Комната Християны была наполнена мягким полумраком. Луна, едва выглядывая из-за тяжёлых облаков, бросала серебристые полосы света на пол и стены. Шторы, наполовину прикрытые, покачивались от лёгкого сквозняка, пробравшегося сквозь приоткрытое окно. Християна лежала на широкой кровати, укутанная тёплым пледом, но холод в груди не отпускал, несмотря на уют и безопасность нового места. В её голове шумели мысли, как осенние листья, гонимые ветром. Вчерашняя стычка с вейлами всё ещё отражалась эхом в её памяти. Обрывки воспоминаний смешивались с образами прошлого — лица родителей, взгляд Карлайла, и, конечно, Северуса. Его тень была в её разуме даже теперь, когда расстояние между ними казалось непреодолимым. Кошмары не давали покоя, обрывая сон, едва он начинался. — Сегодня точно высплюсь, — прошептала она себе под нос, будто это было заклинание, которое могло разогнать тревогу. Она села на кровати, глядя на стеллаж напротив. Среди аккуратно сложенных вещей выделялась шкатулка. Тонкая, с вычурной резьбой, она хранила то, что Християна боялась тронуть — палочку, сделанную её отцом. Тонкий страх, как лёгкий морозец, пробежал по коже, когда она вспомнила момент в Хогвартсе, когда впервые коснулась её. С тех пор шкатулка оставалась закрытой, как будто сама по себе хранила слишком много воспоминаний и боли. Християна отвела взгляд, вздохнув. «Слишком много всего за эти дни,» — подумала она. Ещё недавно её жизнь была размеренной, пусть и наполненной скрытой болью, а теперь всё закружилось, как в вихре: бои, потери, открытия. На прикроватной тумбочке стоял небольшой флакон с зельем. Прозрачная жидкость с лёгким мерцанием казалась безобидной, но в ней таилась надежда на спокойный сон. Християна взяла флакон в руки, ощущая его прохладу. — Завтра будет тяжёлый день, — тихо напомнила себе, вспоминая слова Эммета. Его шутки о кентаврах заставили её тогда усмехнуться, но теперь это казалось далёким эхом. Он обещал, что тренировка будет жёсткой, и она знала, что должна быть в форме. Она сделала глоток, ощущая, как зелье оставляет на языке горьковатый привкус. Тепло медленно разлилось по телу, расслабляя мышцы и убаюкивая сознание. Последний взгляд на шкатулку перед тем, как веки сомкнулись. Последняя мысль о Северусе, прежде чем сон наконец поглотил её. Сон накрыл Християну, как чёрный, глухой саван. Ничего, кроме пустоты. Без света, без звуков, без самого времени. Она словно парила в вязком мраке, и чем глубже погружалась, тем сильнее нарастало чувство, что за ней кто-то наблюдает. Тревога. Она растекалась внутри, как яд, бесшумно и неумолимо. Пространство вокруг сжималось, будто воздух стал гуще, плотнее. Мир дрожал, размывался, теряя очертания, как акварель, размытая кровью. Тени извивались на границах сознания, шевелились, тянулись к ней тонкими когтистыми пальцами. ВСКРИК. Резкий, как хлесткий удар по оголённым нервам. Християна дёрнулась, сердце гулко стукнуло о рёбра. Её тело отозвалось на чужую боль, как если бы эта боль принадлежала ей. И тут мрак вспыхнул. Тусклый, серый свет. Грязный пол, на котором расползлись тёмные пятна — кровь, старая и свежая, смешанная с пылью и грязью. Воздух густой, пропитанный металлическим привкусом. Тяжело дышать. Посреди этого кошмара — девушка. Серебряные волосы растрёпаны, как паутина, прилипшая к бледной коже. Лицо размытое, будто искажённое самой тканью реальности, но глаза… глаза — ядовито-зелёные, режущие тьму, наполненные болью, ненавистью и… чем-то ещё. Страхом? Отчаянием? Или знакомой тоской? УДАР. Глухой звук. Мужская рука, широкая, с длинными пальцами, срывается в удар, и кулак врезается в лицо девушки. Християна чувствует, как эта боль раскалывает её череп изнутри, будто удар достался ей самой. Девушка валится на колени, пряча лицо в ладонях. Кровь просачивается сквозь пальцы, густая, алая, как проклятие, стекает по подбородку. — Ты — монстр. Чудовище. Отродье. Слова звенят в воздухе, как ржавые гвозди, вбиваемые прямо в голову. Они разрывают тишину, как нож рвёт плоть. Християна пытается закричать, вырваться вперёд, но тело не слушается. Руки будто налиты свинцом, ноги приросли к полу, а горло сдавлено невидимой удавкой. Глаза девушки. Зелёные, как затонувший изумруд на дне мрачного озера. Они смотрят прямо на Християну. Не сквозь неё. На неё. И в этих глазах — узнавание. Как будто они знают её тайны лучше неё самой. Мир разлетается осколками. Тьма поглощает всё. Пустота. Девушка вскакивает в постели, задыхаясь, будто только что вынырнула из-под воды. Сердце гремит в груди, как барабан в боевом марше. Комната кажется чужой, углы слишком тёмные, тишина слишком громкая. Лунный свет льётся сквозь окно, но он не даёт покоя — он будто высвечивает тени, делая их острее. Християна с трясущимися руками закрыла лицо, пытаясь прогнать образы, но они всё ещё горели на внутренней стороне век: Серебряные волосы. Зелёные глаза. Кровь. Она медленно опустила руки, дыхание всё ещё сбивчивое. За окном небо начало медленно светлеть, окрасившись в тусклые серо-синие оттенки. Горизонт был угрюмым, словно само утро сомневалось, стоит ли ему наступать. Християне показалось, что солнце может и не взойти вовсе. Она тяжело вздохнула, чувствуя пустоту и тревогу. Сон больше не приходил. — Ну и прекрасно, — подумала она с горькой усмешкой. —Всё равно мне не нужно больше спать. Рядом, на соседней подушке, мирно спал Пег, свернувшись калачиком. Его тихое, ровное дыхание на мгновение отвлекло Християну. Она невольно улыбнулась, нежно погладив его по пушистой голове. — Ну хоть кто-то спит спокойно, — прошептала она. Осторожно поднявшись с кровати, она направилась в ванную. Холодная вода ожгла кожу, но принесла слабое облегчение. В зеркале отражалось усталое лицо с тёмными кругами под глазами, предательски напоминавшими о бессонной ночи. —Ну да… точно выспалась, — хмыкнула она, вытирая лицо полотенцем. Не теряя времени, она переоделась в тренировочную одежду. Лёгкие штаны, рубашка без рукавов и плотные ботинки для устойчивости — всё это казалось привычным, почти как ритуал. «Если сон не пришёл, значит, время для другого рода усталости,» — решила она. Шаги Християны гулко раздавались в тишине поместья. Стены здесь казались ближе, чем в доме её родителей, и уж точно не такими величественными, как в поместье Карлайла. Но тишина… она была такой же плотной, давящей, почти осязаемой. Даже домовики, казалось, ещё не проснулись — ни звука, ни движения. Християна глубоко вдохнула, сбрасывая остатки сна, и направилась к заднему двору. Прохладный утренний воздух встретил её бодрящим прикосновением, а лёгкий туман ещё не рассеялся после ночи. Она не ожидала увидеть кого-то, но, к её удивлению, на тренировочном поле уже был Эммет. Он отрабатывал удары, его движения были быстрыми и точными, несмотря на ранний час. Когда он заметил Християну, его брови удивлённо поднялись. Он выпрямился, вытирая пот со лба краем рукава. — А ты что здесь делаешь в такую рань? — спросил он с лёгкой насмешкой, оглядывая её с головы до ног. Християна усмехнулась, пытаясь скрыть усталость, тяжело дыша после утреннего бега. — Ну ты же обещал мне тренировки, как для кентавров, — фыркнула она, подходя ближе, вытирая капли пота со лба. — Вот я и решила: кто рано встаёт, тому и… кентавры помогают. Разве нет? Эммет, лениво потягиваясь, ухмыльнулся и покачал головой. — Ну что ж, раз ты уже здесь, не будем терять время, — он выпрямился, на лице заиграла дерзкая ухмылка. — Магическая дуэль или на мечах? Християна медленно опустила руку за пазуху и с лёгкой, почти театральной грацией вытащила палочку, крутанув её между пальцами. В глазах сверкнул озорной огонёк. — Думаю, сегодня — магическая дуэль. Мне хочется увидеть, как ты оправдываешься за свои поражения. Эммет рассмеялся, откатившись на пару шагов, и достал свою палочку. — Поражения? У кого? У тебя? — хмыкнул он. — Но раз уж ты так уверена, посмотрим, малышка. Не обижайся, если проиграешь. Всё-таки тебе всего тринадцать. Они заняли позиции на выгоревшей лужайке перед поместьем, где ещё оставались следы от прежних дуэлей — обожжённые пятна на земле, обломки старых тренировочных мишеней. Над горизонтом только-только начала сереть предрассветная мгла, но солнце ещё не показалось. — Начинай, — ухмыльнулся Эммет, подмигнув. Християна не заставила себя ждать. Её палочка сверкнула первой, выпустив тонкую, сверкающую линию света, которая со свистом рванулась к Эммету. Он легко отбил заклинание, лениво, с видом человека, который считает бой детской игрой. Но уже через мгновение ему пришлось напрячься. Християна не останавливалась — её движения были быстрыми, точными, без лишних пауз. Заклинания сыпались одно за другим: огненные всполохи, воздушные волны, мелкие вспышки, сбивающие с толку. Эммет нахмурился, уворачиваясь и отражая её заклинания с заметным усилием. Он отступал, словно поддавался, но вскоре понял — нет, она действительно давит. — Ну и ну… — пробормотал он, отбивая очередную волну, которая чуть не выбила палочку из его рук. — Если бы год назад мне сказали, что малышка Тия заставит меня попотеть, я бы рассмеялся в лицо этому шутнику. А теперь… похоже, сам стал таким шутником. Християна ухмыльнулась, но не замедлила темпа, выпуская ещё одну серию заклинаний, одно быстрее другого. — Я много тренировалась, — бросила она через шум дуэли. — Плюс в замке есть дуэльный клуб. Я иногда туда ходила. Там мне… помогли. Она ловко ушла в сторону, избегая контратаки, и продолжила бой с прежней яростью. Эммет краем глаза заметил, как её техника стала чётче, заклинания — мощнее. Не просто «помогли», подумал он. Там явно был кто-то, кто разбирается в дуэлях на высшем уровне. Воздух был пропитан напряжением, таким густым, что его можно было резать ножом. Эммет двигался с лёгкой, уверенной грацией, отбивая заклинания, словно это была не битва, а всего лишь танец. Но его взгляд — быстрый, цепкий — всё равно краем зацепил фигуру на краю лужайки. Джаспер. Он стоял, как статуя, с той самой ленивой, холодной осанкой, будто присутствовал здесь лишь ради галочки. В одной руке — кружка с кофе, в другой — невидимая власть над атмосферой. Его глаза — серые, как сталь перед закалкой, — наблюдали за каждым движением, каждым вздохом. В них не было ни намёка на эмоцию. Лишь изучающий, почти хищный интерес. Эммет стиснул зубы, отбросив раздражение. Джаспер не его противник. Сейчас это — Християна. И, чёрт возьми, она наступала с таким напором, будто хотела стереть его в порошок. Её заклинания летели одно за другим: вспышки света, режущие воздух, искажающие туман, поднимая клубы пыли и обугленных листьев. Каждое движение — точное, выверенное, будто за ней стояли годы тренировок, а не пара походов в дуэльный клуб. Свист заклинания. Вспышка. Удар магии о щит Эммета. Он уже не мог скрыть лёгкого напряжения. И именно в этот момент… Громкие аплодисменты разорвали воздух. — Браво, малышка, — раздался голос Джаспера, наполненный той самой ленивой насмешкой, от которой хотелось кидать в него хоть камнями, хоть заклятиями. — Если бы я не знал тебя, мог бы подумать, что передо мной настоящий боец, а не девчонка, которая ещё вчера училась завязывать шнурки. Слова вонзились, как острие ножа, выбивая её из ритма. Християна замерла на долю секунды, машинально обернувшись на звук. Её взгляд встретился с серыми глазами Джаспера, холодными, как утренний иней. И за этой ледяной насмешкой мелькнуло что-то иное. Интерес? Признание? Восхищение? Но секунды — это слишком много. В голове Християны вспыхнуло видение. Не мысль. Не воспоминание. Рывок в чужую реальность. Девушка. Серебряные волосы спутаны и липнут к лицу. Глаза — зелёные, не отражающие света, полные ненависти, такой чистой и яркой, что от неё хотелось зажмуриться. Она сидит на полу, прижимая руку к окровавленной щеке. И она смотрит вверх. На Джаспера. Он стоит над ней, в его глазах плохо срытая ярость, а кулаки сжаты. Девушка вскакивает и с ненавистью смотрит на него. — Я тебя ненавижу! — её голос разрывает тишину, полный отчаяния и ярости. — Ты — чудовище, отброс! Гореть тебе в аду! ВСПЫШКА. Всё исчезает. Возвращение в реальность — как удар молотом. Християна замерла, дезориентированная, ещё не понимая, где она. Но мир не остановился. Эммет атаковал. Он не заметил её замешательства. Он не знал, что она видела. Его заклинание ударило прямо в плечо.. Её тело отшвырнуло назад, словно куклу, брошенную с яростью, что не принадлежала ни Эммету, ни этому миру. Она пролетела несколько метров, беспомощная и безвольная, и с глухим, почти хрустящим ударом рухнула на землю. Её палочка выскользнула из пальцев и, медленно перекатываясь по траве, остановилась далеко от неё, как последний свидетель произошедшего. Боли не было. Не сразу. Только оглушающая пустота и голос в голове: «Ты — чудовище.» И эти глаза. Зелёные. Полные ненависти направленные на дорого ей человека. — ХРИСТИЯНА! — голос Джаспера разрезал утренний воздух, острый и резкий, как хлыст по оголённым нервам. Ни тени ленивой насмешки, только тревога и что-то ещё, более тёмное. Он и Эммет сорвались с места одновременно. Но Джаспер оказался рядом первым. Он рухнул на колени возле неё, его руки мгновенно, почти инстинктивно, скользнули к её плечу, проверяя, нет ли переломов. Пальцы — лёгкие, как перо, но в их движении чувствовалось напряжение, словно он боялся навредить ещё больше. Эммет остановился в шаге от них, его лицо было бледным, глаза — расширены от ужаса. Он тяжело дышал, пытаясь осознать, что только что произошло. — Ты идиот! — взорвался Джаспер, вскакивая на ноги с такой скоростью, будто его сжигал собственный гнев. Он в упор посмотрел на брата, глаза метали молнии. — Какого чёрта ты кидаешь такие заклинания?! Ты что, совсем больной?! Эммет замер, руки рефлекторно поднялись в защитном жесте, но в его глазах не было ни дерзости, ни оправданий — только шок и растерянность. — А что я?! — голос дрогнул, он звучал громче, чем нужно, словно он сам хотел заглушить свой страх. — Она сама кидалась, как бешеная! Я думал… я думал, она справится! Слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как дым после взрыва. — Она была не в себе, ты не заметил?! — голос Джаспера стал ниже, но в нём была та стальная нота, от которой у Эммета сжалось сердце. Он снова опустился рядом с Християной. Его пальцы дрожали, когда он скользнул по её щеке, едва касаясь, словно боялся, что она исчезнет от одного его прикосновения. — Ты в порядке? — голос стал тихим, почти шёпотом, сдержанным, как будто он пытался удержать на поверхности нечто тёмное, что рвалось наружу. Християна моргнула, но её взгляд всё ещё был рассеянным, зрачки расширены, дыхание тяжёлое и неровное. Она будто всё ещё была там, в том видении, где её преследовали зелёные глаза и голос, разрывающий разум. Эммет опустился на колени с другой стороны, его руки сжались в кулаки, побелевшие от напряжения. Он наклонился ближе, его голос стал мягче, дрожащим: — Тия… это я. Всё в порядке. Ты слышишь меня? Он посмотрел на её лицо, пытаясь найти там хоть какое-то подтверждение, что она здесь, с ними. Его сердце колотилось, как барабан, гулко и тяжело. Она не отвечает. Только спустя несколько мучительных мгновений Християна моргнула снова. Её взгляд, мутный и дикий, медленно сфокусировался на лицах. Она встретилась глазами с Джаспером, и в этот момент… Она увидела это. В его взгляде мелькнуло нечто жуткое и знакомое. Не просто тревога. Не просто страх. Отголосок. И на одно ледяное, короткое мгновение ей показалось, что он тоже видел то, что видела она. Он знал. И это пугало сильнее, чем боль. Эммет заметил её дрожь, увидел, как её губы приоткрылись, но слова не рвались наружу. Он сжал её руку, крепко, почти отчаянно: — Ты с нами. Всё хорошо. Я здесь. — его голос дрожал, и это не было игрой. Он не хотел, чтобы она видела, как он испугался. Но она видела. Оба испугались. Только у каждого был свой страх. — На сегодня хватит. — голос Эммета был твёрдым, почти не подлежащим обсуждению. Его взгляд, обычно лукавый и насмешливый, был серьёзен, как никогда. Он склонился к Християне, проверяя её состояние, но она уже попыталась приподняться, недовольно морщась. — Я в порядке, — пробормотала она, пытаясь сделать вид, что лёгкий ушиб — ничто. Но Джаспер не дал ей и шанса. — Тише, не геройствуй. — Его голос звучал холодно и сухо, но в его движениях была забота, скрытая под маской безразличия. В одно плавное движение он подхватил её на руки, как самый драгоценный груз. Его пальцы сжались на её коленях, прижимая её ближе к себе, будто она могла исчезнуть, если ослабить хватку. Християна возмущённо зашипела: — Джаспер, я могу идти сама! — Конечно можешь, — буркнул он, не обращая внимания. — Но не будешь. Они направились к дому, Эммет шагал рядом, периодически бросая виноватые взгляды на сестру, но ничего не говорил. Тишина между ними была плотной, как дым после пожара. В холле их встретил неожиданный спектакль. Мария и Марго, судя по дорожным мантиям, только что вернулись. Пыль дороги ещё не успела осесть на подоле их одежды.Первая их заметила Мария. — Что за чертовщина тут творится?! — её голос взвился вверх, как стрела. Она подскочила к ним, глаза расширены от ужаса. — Християна! Что с тобой? Ты поранилась?! Джаспер, не замедляя шага, ответил с привычной невозмутимостью: — Несчастный случай на тренировке. Ушиб плеча. Марго закатила глаза с таким видом, будто подобные объяснения были для неё уже старой песней. — Отнеси её на диван, — устало велела она, махнув в сторону гостиной. — И не забывай, что она не тренировочная кукла, Джаспер. Он ничего не ответил, только слегка сжал руки на коленях Християны, словно в ответ на её протестающие вздохи. Он аккуратно опустил её на мягкий диван, и Християна зашипела от боли, стараясь не двигать плечом. Тем временем Марго уже вызвала домовика. Маленькое существо с большими глазами появилось с приглушённым хлопком. — Принеси мою сумку с зельями. — голос Марго был спокойным, как водная гладь, но с той скрытой сталью, что не терпит возражений. Компания сгрудилась вокруг дивана. Мария, как разъярённая птица, то и дело кидалась на Эммета, шлёпая его по плечу: — Ты неотёсанный мужлан! Какого чёрта ты не следил за ней?! — Да я... Она сама начала! — Эммет попытался защищаться, прикрываясь от её ударов. — Я думал, она отбьётся! — Вот именно, думал! А нужно было видеть! — не унималась Мария. Християна устало закатила глаза, её терпение лопалось на глазах. — Хватит уже, — пробормотала она с кислой усмешкой. — Это обычное дело. Без боли сильнее не станешь. Всем нужна практика. Комната замерла на секунду, а затем раздался сдержанный смешок Эммета, к которому присоединился и Джаспер, хотя его смех был больше похож на короткий выдох. Мария бросила последний, полный укоризны взгляд в сторону Эммета, но промолчала. В этот момент вернулась Марго. Она двигалась с грацией, которой могла бы позавидовать любая кошка: плавно, точно, будто каждая её мышца знала своё место. На ходу она скинула дорожную мантию, оставаясь в лёгкой блузке и простых, но элегантных брюках. Её голубые глаза — как ледяные озёра под летним солнцем — смягчились, наполнившись теплом, когда она подошла к дивану. С лёгким движением она отодвинула Марию в сторону и села рядом с Християной. Её пальцы, тёплые и нежные, скользнули по щеке девушки, словно пытаясь стереть остатки боли. — Ну здравствуй, родная. — её голос был тёплым, почти колыбельным. — Как ты себя чувствуешь? Християна посмотрела на неё и, несмотря на боль, изогнула губы в лёгкой ироничной улыбке: — Цвету и пахну. Комната взорвалась смехом. Даже Джаспер хмыкнул, а Эммет, потирая ушибленное плечо, усмехнулся шире, чем обычно. Напряжение растаяло, как лёд под солнцем, оставив после себя только тёплый уют семейной суеты. И в этом хаосе Християна поняла: несмотря на боль, несмотря на странные видения — здесь, рядом с ними, ей было безопасно.

***

Полутёмная комната освещалась лишь мягким мерцанием свечи на столе, отблескивая на тонких стеклах бокала с красным вином. Левианна сидела, откинувшись на спинку кресла, скрестив ноги и задумчиво вертя в пальцах амулет. Его гладкая поверхность приятно холодила кожу, словно напоминая о контроле, который она так тщательно поддерживала, скрывая свою истинную суть. Мысль о Джаспере не давала ей покоя. «Как он посмел?» — злобно вспыхнуло в голове, словно угли под слоем золы. Его хладнокровное лицо, насмешливый взгляд, жест, с которым он забрал её палочку, словно это было просто… вещь. Не её палочка, не продолжение её самой — а просто артефакт, бездушный предмет в его руках. Он вернул её, да. Но осадок остался, как горький привкус после дешёвого зелья. «Нет, так просто ты не отделаешься, Джаспер», — подумала Левианна, её губы изогнулись в лёгкой, но холодной усмешке. Она медленно отпила глоток вина и вдруг замерла, словно нить в её сознании натянулась, складывая мозаику из разрозненных воспоминаний. Християна Брейдс. Имя всплыло, как пузырь из глубины забвения. Где-то она его уже слышала недавно, мельком… в статье в «Ежедневном Пророке». Да, там упоминалась какая-то девчонка — Християна Брейдс. Но не девочка привлекла её внимание, а фамилия Шузен. Маргарет Шузен. Её бывшая преподавательница по зельеварению в Шармбатоне. Воспоминания хлынули, как поток: строгий взгляд Маргарет, её сухой голос, всегда требовательный, всегда контролирующий. Левианна вспомнила, как теряла контроль на одном из занятий. Тогда её вейльская сущность взяла верх — вспышка эмоций, магический выброс. Была авария, зелья взорвались, несколько студенток пострадали. Шуму было на весь Шармбатон. «Это могло стоить ей Азкабана», — с удовлетворением отметила Левианна, хотя в глубине души оставалась тень вины. Но всё обошлось. Говорили что ее покровители замяли дело. Левианну же перевели на частное обучение. Маргарет осталась преподавать. Но Левианна никогда не видела в этом своей вины. «Если бы Маргарет была внимательнее, если бы контролировала ситуацию, если бы лучше обучала…» — оправдания легко складывались в голове. В конце концов, разве не Маргарет должна была следить за безопасностью занятий? Разве не она была взрослой, ответственной, якобы мудрой ведьмой? «Она в долгу передо мной», — решила Левианна с уверенностью, которая не знала сомнений. Ведь это из-за неё у Маргарет не случилось худшего. Это её сила, её прирождённый дар стал испытанием для преподавательницы. Она — вызов, который Маргарет не смогла достойно принять. А значит, долг остался. Невыплаченный. План начал выстраиваться в голове Левианны, чёткий и точный, как линии в её эскизах. Сначала — Маргарет. Она знала, как найти к ней подход. Стоит лишь намекнуть на прошлое, чуть-чуть надавить на старую трещину, и Маргарет вспомнит, что должна быть «благодарна» за милость судьбы. Потом — девчонка. Подружиться? Заинтересовать? Левианна умела это делать. У неё было достаточно шарма и ума, чтобы Християна увидела в ней не угрозу, а что-то интересное. А там уже и Джаспер… Он сам окажется в нужном месте. Как фон для картины, на которой Левианна собиралась быть главным персонажем. Она встала, стряхивая с себя остатки сомнений, и направилась к зеркалу. Серебристые волосы отразились в тёмной поверхности, но вскоре потемнели, когда она надела амулет. Теперь в её отражении смотрела другая девушка — с тёмными волосами и ледяными голубыми глазами. «Время сыграть свою партию, Джаспер Каллен.» Левианна усмехнулась и вышла в ночь, где её план только начинал разворачиваться.