В тени чар и времени

Ариэль была для Джаспера матерью. Не по крови, не по официальным связям, но по самой сути заботы, тепла и той привязанности, что прорастает не в сердце, а глубже — в самой душе. Она не была женой его отца, не была и его родной матерью. Нет, она была женой Эдварда, человека, которого Джаспер знал с детства так же хорошо, как знал самого себя. Но среди всех фигур, окружавших его с самого рождения, именно Ариэль давала то, что не поддавалось чётким определениям — безусловную заботу. В его детских воспоминаниях всегда было трое: отец, Эдвард и Ариэль. Иногда появлялась Маргарет, юная девушка, с которой его познакомила Ариэль. Тогда Джасперу было не больше двух лет. Маргарет быстро стала для него чем-то особенным. Сначала — старшей сестрой, а потом, незаметно, заняла место, похожее на то, что обычно называют материнским. Она нянчилась с ним, держала на руках, говорила слова, значение которых он не понимал, но тон её голоса дарил чувство безопасности. Потом у Маргарет появился свой ребёнок — Мария. Джаспер любил её по-детски искренне. Он помогал ухаживать за ней, играл, смеялся вместе с ней, разделяя её первые шаги и слова. Но это было не тем, что тронуло его душу по-настоящему. Поворотным моментом стало другое. Джаспер помнит, как Ариэль однажды улыбнулась ему, поглаживая округлившийся живот. Он, маленький мальчик с горящими от любопытства глазами, спросил: — Кто у тебя там? И Ариэль, сияя счастьем, ответила: — Чудо, Джаспер. Это моё маленькое чудо. Моё благословение. Он не до конца понимал смысл этих слов, но чувствовал — в них было что-то особенное. А когда она родилась… маленькая, сморщенная, с беззубой улыбкой и глазами, которые сияли зелёным светом, как драгоценные камни, — Джаспер понял. Да, она действительно была чудом. Он помнит слёзы на лице Ариэль, когда та прижимала к себе новорождённую дочь. Помнит, как она целовала её крошечные пальчики, как смеялась сквозь слёзы. Он не может вспомнить момент, когда эти слёзы счастья перестали появляться на лице Ариэль. Наверное, спустя год после рождения девочки. Но Джаспер заметил другое: его привязанность к этому ребёнку росла с каждым днём. Она была больше, чем привязанность к Марии, глубже, чем обычная детская дружба. Это было чувство, которое невозможно описать словами. Чувство ответственности. Чувство необходимости защищать. Он не осознавал тогда, что именно в тот момент в нём зарождалась клятва. Негласная, не оформленная магией или словами. Просто обещание, данное самому себе: «Я буду её щитом.» Смерть Ариэль оставила в его душе рану, которая не зажила. Она лишь затянулась тонкой коркой из холода и контроля. Он учился удерживать себя в руках, скрывая всё под маской рассудительности и чётких решений. Люди видели в нём образец дисциплины, стратегическую машину без эмоций, но это было неправдой. Он просто боялся снова почувствовать боль. Он помнил слова отца, произнесённые в тот день: «Всё быстро меняется, Джаспер. Всё слишком быстро.» Отец смотрел на него так, будто перед ним уже не стоял подросток, а взрослый мужчина. Контроль переходил к Джасперу, юноше пятнадцати лет, который только начал не уступать отцу на дуэльной арене. Это была не похвала. Это было поручение. Ответственность, от которой невозможно было отказаться. Эдвард, муж Ариэль и наставник Джаспера с самого детства, всегда учил его: «Наше сердце — это наша сила. Наше чистое сердце является нашим истинным ориентиром.» И Джаспер верил. Верил до самой смерти Ариэль. Тогда он поклялся на её могиле, что будет защищать их единственное сердце — их дочь, воплощение их любви. Годы шли. Первый год после её смерти был особенно тяжёлым. Отец стал жёстче, строже, будто хотел вытеснить любую слабость из сердца сына. График Джаспера наполнился тренировками, бесконечными уроками, официальными встречами. Он переходил из кабинета в кабинет, видел одни и те же лица магов и маглов, которые сливались в единый, бессмысленный хаос. Каждый день был похож на предыдущий — бесконечный, как эхо пустоты внутри. Християну, девочку с лицом Ариэль, было решено отправить в Хогвартс. Джаспер был категорически против. Он не мог допустить, чтобы она оказалась так далеко от него. Он хотел быть рядом, наблюдать, защищать, контролировать. Но он не пошёл против воли отца. Он никогда не спорил с ним. Отец был для Джаспера неприкосновенной истиной, законом, который нельзя оспаривать. Он верил в его слова так же, как верил в то, что солнце взойдёт на рассвете, что луна появится в небе. Такова была его вера в отца. И он подчинялся. Всему. Когда Християна уехала, тишина в доме стала оглушающей. Полгода без неё были для Джаспера пыткой. Он пытался сохранять видимость спокойствия, но каждый день просыпался с тяжестью в груди. Письма оставались без ответа, и эта пустота сводила его с ума. Он чувствовал, как она отдаляется — не только физически, но и духовно. Это пугало его больше всего. Каждая звезда, падавшая с ночного неба, становилась его безмолвной мольбой: «Пусть с ней всё будет хорошо.» Это было не просто желание — это было заклинание, сотканное из боли и любви, которые он не умел называть своими именами. Прошло три месяца, и Джаспер не выдержал. Он настоял на том, чтобы отправиться в Хогвартс. Он должен был увидеть её. Убедиться, что с ней всё в порядке. Он не мог оставаться в стороне, когда его сердце было так далеко. Но отец был непреклонен: «Я назначил ей домовика. Он справится. Мы не должны привлекать к себе внимание.» Джаспер не понимал. Как можно не привлекать внимание к тому, что тебе дорого? Эти слова эхом отзывались в его сознании, вызывая глухую злость. Он ненавидел эти секреты, эту завесу молчания, которую отец воздвиг между ними. Всё, что знал Джаспер, — это то, что семья Калленов на протяжении столетий была щитом для семьи Брейдс. Вот он и был её щитом. Сыном главы рода. И он должен был соответствовать. Он старался быть идеальным. Тем, кто не станет обузой для неё. Тем, кто однажды станет для неё всем. Так шли дни. Месяцы. Месяцы, которые для него превращались в годы. Но он терпел. Молчал. Просто ждал. И дождался. Она вернулась. Но это была уже не та девочка. Больше не было той детской наивности, звонкого смеха, который когда-то согревал его сердце. Её глаза стали другими. Глубже. Темнее. Она казалась далёкой, словно часть её осталась там, в Хогвартсе. А потом случился тот день в поместье Брейдс. Он думал, что умрёт прямо там, вместе с ней. Видя её рыдания, слыша крики, которые разрывали тишину на части. Магия рвалась из неё, как буря, готовая уничтожить всё на своём пути. Джаспер стоял, парализованный ужасом. Он чувствовал, как трещит его собственная душа, словно её боль была и его болью. Он бы рухнул. Сдался. Но жестокий голос отца вцепился в его сознание, как якорь: «Соберись, Джаспер!» И он собрался. Он должен был. Он был её щитом. Они утихомирили эту бурю. А потом… Девочка упала. Бессознательно, как сломанная кукла. И всё. В тот момент Джаспер почувствовал, как его сердце разбилось на куски. Будто каждая трещина в её теле отозвалась в нём. Будто он чувствовал ту же боль. Он это знал. Он это почувствовал. Он стал тем, кто переживал вместе с ней. Каждая её боль отзывалась в нём эхом, разрывая его изнутри. Он думал, что может защитить её от всего, но оказалось, что самая опасная битва велась внутри неё самой, и он не мог туда проникнуть. Он чувствовал, будто она утекает от него, её мысли становились далёкими, словно её сознание было поглощено кем-то другим. Это странное, болезненное чувство не отпускало, превращаясь в постоянный фон его жизни — как старый шрам, который никогда не заживает до конца. А потом пришла история с опекунством. Его настоящий гнев был направлен не на Маргарет Шузен. Нет. Вспышки ярости, которые пульсировали в его жилах, были обращены на Дамблдора. На того, кто когда-то был её опекуном. На того, кто должен был оберегать её, но вместо этого крал её деньги, использовал их в своих целях, словно она — не человек, а просто удобный ресурс. Джаспер не мог этого вынести. Каждая деталь этой мерзкой игры вызывала у него чувство бессилия, с которым он не умел справляться. Он не ненавидел Маргарет. Он ненавидел себя. За то, что не смог стать для Християны тем, кем стала она — опекуном, защитником, человеком, который мог что-то изменить. Он всегда думал, что его сила — в руках, в магии, в умении сражаться. Но оказалось, что есть битвы, для которых не нужны заклинания, и в этих битвах он проиграл. А потом появилась эта непонятная история с магическим притязанием. Когда он узнал об этом, гнев вспыхнул с новой силой. Он не был зол на Християну — как можно злиться на девочку, которая не виновата в том, что её магия разрывает её изнутри? Нет. Его ярость была направлена на всех, кто допустил это. На её родителей. На его отца. На всех, кто знал и молчал. Кто позволил ей страдать, оставив её наедине с этим ужасом. Как они могли? Как они могли скрывать это от него? От того, кто поклялся быть её щитом? О, как он был зол. Но он согласился. Конечно, согласился. Он сделает всё, что нужно, чтобы помочь ей. Чтобы удержать её, когда магия пытается вырваться наружу. Чтобы быть рядом. Потому что другого выбора у него не было. А потом… потом была история с Марией. Истина, раскрывшаяся, словно нож, вонзённый в спину. Открытие, что Маргарет и её дочь — дальние родственницы Християны, стало для него последним ударом. Ещё одна тайна. Ещё один секрет, спрятанный от него. Тайны продолжали раскрываться, одна за другой, словно кто-то решил разорвать на части его веру в этот мир. И с каждой новой правдой он чувствовал, как трещит внутри что-то важное. Он думал, что сойдёт с ума. Но всё изменилось, когда появился Эммет. Его вера в отца, выстроенная годами, пошатнулась. Нет, не просто пошатнулась — она разбилась вдребезги, как хрустальная ваза, которую кто-то с яростью швырнул на мраморный пол. Джаспер думал, что это шутка. Обычная глупая шутка. Но когда отец произнёс спокойно, почти буднично: «Магический перстень, родовой перстень семьи, отреагировал на одного мальчишку…» …он замер. Внутри него всё оборвалось. Он ждал, что отец рассмеётся, добавит что-то вроде: «Шучу. Расслабься, Джаспер.» Но этого не произошло. Отец не шутил. Джаспер помнил глаза отца в тот момент. Они метались, как пламя, когда он, не теряя ни секунды, бросился через всё поместье в святая святых — в сердце дома. Это было место, куда Джаспер не любил заходить. Он был там однажды, когда был маленьким. Слишком маленьким, чтобы понять. Он помнил, как видел в этом месте отголоски прошлого, на стене он видел жену отца, как он думал свою мать и свою умершую старшую сестру… или, как теперь сказать, названную сестру. Он не задавался вопросом, почему магические линии тянутся от отца и от нее к нему. Тогда это не казалось важным. Теперь он знал ответ. Он не знал, что поразило его больше: сам факт существования внебрачного сына его отца или то, что этот сын — обычный мальчишка из магловского мира. Эммет. Тринадцатилетний бродяга, выросший вдали от магии, вдали от семьи, вдали от того, что для Джаспера было основой всего. Гнев? Да. Предательство? Несомненно. Разбитая вера? Определённо. Джаспер не знал, что делать с этими чувствами. Они разрывали его на части. Его привычная броня треснула, и он остался наедине со своей злостью и болью. Беспомощность сводила с ума. Он чувствовал, как теряет контроль, а это было для него хуже смерти. Он знал, что должен быть идеальным. Безупречным. Ради неё. Ради Християны. Чтобы быть тем, кто сможет её защитить, когда мир рушится. Но как сохранить идеальность, если внутри тебя — хаос? Месяцы шли. Он притирался с Эмметом. Постепенно. Через злобу, через раздражение, через холодные взгляды и резкие слова. И, должен признать, он даже прикипел к нему. Что-то в этом мальчишке было… непоколебимое. Сила, которой Джаспер не хотел признавать. Но была одна вещь, которая сводила его с ума. То, как Эммет смотрел на Християну. Это был не тот взгляд, который был у Джаспера. Не та любовь. Взгляд Эммета был другим. Джаспер не мог точно объяснить, что именно в нём его бесило, но это было как заноза под кожей. Не трогай её. Она не для тебя. Для Джаспера эта малышка была сердцем. Его сердцем. Тем, что он пытался беречь от всего зла этого мира. От боли. От предательства. От всего, что когда-то разорвало его самого. Но у него плохо получалось. Он видел это каждый день. Он корил себя за это. После того как появилась новость о наследстве Когтевран, всё изменилось. Весна принесла с собой не только зелень, но и ещё больше ответственности. Маргарет и Мария стали ключевыми фигурами на публичной арене, словно внезапно выросли до высоты, с которой их тени падали и на Джаспера. Работы стало вдвое больше. Он должен был быть везде: на тренировках с Эмметом, рядом с отцом, разгребая политические интриги, которые, казалось, выстраивались в очередь только от самой новости о новом наследнике. Конечно же. Как иначе? Всё должно быть сложнее, чем нужно. Дни. Недели. Месяцы. Все сливались в одно бесконечное, утомительное существование. И вот однажды, в день, когда ему исполнилось шестнадцать, произошло нечто, что изменило ход его мыслей. Джаспер даже не думал, что это будет иметь для него какое-то значение. Всё было случайно. Он просто разбирал поклажу в кладовой вместе с Эмметом, обучая его основам зельеварения. Хотя… какие там основы? Джаспер никогда не любил зелья. Он знал ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть от жара или отравления. В основном, чтобы не опозориться перед Эдвардом, который был для него не просто наставником, но и примером. Поэтому эти занятия были скорее формальностью. И вот, убирая старые флаконы, Джаспер случайно наткнулся на бутылёк с тёмной жидкостью. Стареющее зелье. Он сразу вспомнил, как когда-то, всего год или два назад, они с Марией подливали пару капель этого зелья в чай Маргарет. Видеть, как она стареет на глазах, было забавно, вызывало общий смех. Это было тёплое, почти забытое воспоминание, словно осколок прошлого, в котором всё было проще. Он взял флакон в руки, покрутил его, разглядывая, как жидкость медленно переливается внутри. И вдруг мысль пронеслась в голове — лёгкая, почти мимолётная, но слишком притягательная, чтобы её отпустить. «А что, если?..» Если он не будет Джаспером Калленом хотя бы на один вечер? Если он перестанет быть идеальным, станет просто человеком? Это было спонтанное решение, почти безумное. Он помнил, как побежал к себе в комнату, вытащил старые ящики и начал рыться в поисках магловских вещей. Всё, что мог найти: старый магловский кошелёк, несколько бумажных денег, какие-то пластиковые карточки, неброские брюки и простую рубашку. Волшебная палочка казалась почти лишней в этой картине, но он всё равно положил её рядом. Он сел на край кровати, смотрел на этот маленький хаос, разложенный перед ним. Это был не просто набор вещей. Это было напоминание о том, кем он мог бы быть, если бы родился в другой семье, в другом мире, под другим именем. Не раздумывая долго, он налил в стакан воды, добавил три капли зелья и выпил залпом. Вкус был горьким, тянущим, но Джаспер не обратил на это внимания. Он смотрел в зеркало, как его лицо меняется, черты взрослеют, взгляд становится глубже. Лицо юноши исчезло, и на его месте появился мужчина. Он усмехнулся, глядя на своё отражение. «Отец бы сказал, что я — его точная копия.» Но теперь в зеркале отражался не сын великого мага, не наследник рода Калленов, не щит для Християны. Это был просто Джаспер. Тот, кем он никогда не был. И кем, возможно, никогда не сможет быть. Он решил никому об этом не говорить. Ни отцу, ни Эммету, ни кому-либо ещё. Это было его решение, его маленькая тайна, его способ вырваться из клетки, построенной для него чужими ожиданиями. Он просто исчез из дома под покровом ночи, растворившись в тени, как будто его там никогда и не было. Магловский мир встретил его с равнодушием, но это только подогревало азарт. Он чувствовал себя кем-то другим — не наследником, не идеальным щитом, а просто парнем, у которого нет обязанностей, нет тяжести прошлого за плечами. Он вспомнил, как несколько лет назад отец показывал ему, как пользоваться магловским банкоматом. Тогда это казалось глупой, ненужной деталью, но сейчас эти знания были как никогда кстати. Джаспер вставил карту, нажал нужные кнопки, и вскоре в его руках оказались магловские купюры. Он усмехнулся: «Всё-таки отец иногда делал что-то полезное.» Ощущение свободы крепло с каждым шагом. Он чувствовал, как его новый образ обретает плоть. Уверенность росла вместе с каждым взглядом, который он ловил на себе. Девушки оборачивались, оценивая его взрослый облик, и это было лестно. Не потому что ему нужно было их внимание, нет. Это было подтверждением того, что он может быть кем угодно. Клуб встретил его неоном и гулом музыки, вибрацией басов, будто сердце этого места билось в унисон с его собственным. Он не стоял в очереди. Лёгкий туман в глазах охранника — и дверь распахнулась перед ним, как будто она всегда была открыта. Нет, он не нарушил Статус о Секретности. Никто и не догадался бы, что произошло. Потому что Джаспер не нуждался в палочке. Он использовал ментальную магию так же легко, как кто-то делает вдох. Ему не нужно было махать руками или произносить заклинания. Всё происходило в его голове, и этого было достаточно. У него были хорошие учителя. И он знал, как использовать то, чему его научили. В этот момент он не был Джаспером Калленом. Он был просто Джаспером. И это было чертовски приятно. Первые несколько часов в клубе прошли как в тумане. Музыка, огни, алкоголь — всё это слилось в один сплошной поток ощущений, которые Джаспер никогда не испытывал раньше. Он не помнил, сколько выпил, не помнил, сколько людей прошло мимо, кто с ним говорил и о чём. Алкоголь полностью затуманил его разум, и это было освобождающе. Никаких правил, никаких обязанностей, только он и этот бесконечный поток лёгкости. А потом появилась она. Он не смог бы описать её лицо, если бы попытался. Она была просто одной из сотен, которые будут после, и память о ней исчезнет так же быстро, как и её имя, которое он, возможно, даже не спросил. Но её глаза… да, он помнил их. Голубые, такие же, как у Ариэль. Возможно, именно это и стало катализатором. Он согласился пойти с ней, не задумываясь. Это было спонтанное, импульсивное решение, как глоток воздуха после долгого погружения. Для него это было впервые. Первый опыт, первый шаг в бездну, о существовании которой он догадывался, но никогда не осмеливался заглянуть. Он не просто шёл за ней — он чувствовал её желания, легко касаясь её разума, словно перо, скользящее по поверхности воды. Это было так же естественно, как дышать. И вот она уже кричала под ним, её голос сливался с ритмом музыки за окнами. Джаспер чувствовал себя Богом. Всесильным. Тем, кто правит не только чужими мыслями, но и телами, эмоциями, желаниями. Когда всё закончилось, он не задержался. Он мог бы не стирать её воспоминания, мог бы оставить её с иллюзией взрослого, красивого мужчины, которого она встретила в клубе. Но не стал. Ему это было не нужно. Это было неважно. Зелье начинало терять силу, и он чувствовал, как возвращается к прежнему облику. Но это не имело значения. Всё, что было нужно, — уйти. Оставить за собой лишь пустоту, как и то, что теперь поселилось внутри него. Его ждала другая встреча. Более важная. В тот день приезжала она. Его сердце. Тия. И Джаспер должен был её встретить. Он научился сохранять маски на лице. Сначала это было сложно — эмоции рвались наружу, как дикие звери, требуя свободы. Но с каждым днём, с каждой новой трещиной внутри, он становился всё искуснее. Он изучал своё отражение в зеркале, как чужое лицо, выстраивая на нём правильные выражения. Улыбку, когда нужно. Безразличие, когда требуется. Лёгкую насмешку — для тех, кто хотел увидеть в нём самоуверенность. И холодный, пронизывающий взгляд для тех, кто пытался заглянуть глубже. Перед зеркалом он проводил часы, оттачивая каждое движение губ, каждый едва заметный жест. Он превращал свои эмоции в скульптуру, вырезая их с хирургической точностью. Никто не должен был знать, что происходит внутри. Никто не должен был догадываться, что за маской из ледяного равнодушия скрывается бушующий шторм. Эта привычка стала второй кожей. Он мог легко улыбаться, когда внутри всё горело. Мог смотреть прямо в глаза и оставаться пустым, как чёрная дыра. Даже перед Тией. Особенно перед ней. Ведь если бы она увидела, что на самом деле творилось в его душе… Он не знал, что было бы страшнее: её жалость или её страх. И вот теперь, когда приближался момент встречи, он надел одну из своих лучших масок. Спокойствие. Уверенность. Лёгкая тень усталости в глазах — достаточно, чтобы не задавали лишних вопросов. Он был готов. Готов встретить её. Готов притворяться, что он всё ещё тот же Джаспер, которого она знала. Хотя на самом деле он уже давно стал кем-то другим. Встреча прошла как обычно, но что-то было не так. Она была обижена. Это чувствовалось в каждом её движении, в каждом взгляде, полном молчаливого упрёка. Она не хотела говорить. Слова повисали в воздухе, разбиваясь о её ледяное молчание. Джасперу пришлось приложить все усилия, чтобы удержать себя на месте. Он видел, как Эммет готов был взорваться, но остановил его одним взглядом. И, чёрт возьми, он завидовал Эммету. Завидовал тому, как легко тот мог обнять её, прикоснуться без колебаний, без страха пересечь черту. А Джаспер? Он не мог себе этого позволить. Вместо этого он просто молчал, пряча свои чувства за своей фирменной ухмылкой, той самой, которая всегда скрывала больше, чем показывала. Он и сам хотел что-то сказать, хотел приблизиться, коснуться её руки, стереть эту обиду… но понимал — нельзя. Она не готова. Она не хочет. Ей нужно пространство. И он дал его. Отец был тем, кто смог до неё достучаться. Его слова пробились сквозь её барьеры, словно капля воды, точащая камень. И вот его решение: она будет тренироваться жёстко. Без жалости. Без иллюзий, что она маленькая хрупкая девочка, которую нужно беречь. А она согласилась, сама отказалась от того, что она хрупкая. Эммет был в ярости. Он спорил, кричал, отказывался понимать. Но в конце концов уступил отцу, стиснув зубы. А Джаспер? Что Джаспер? Он молчал. Он согласился. Он сам составил для неё график тренировок. Сам разрабатывал упражнения, подбирал заклинания. Он сам превращался в её палача. И да, это было именно так. Каждый раз, когда его заклинание оставляло на её теле синяк, каждый раз, когда она падала, не успев увернуться, он чувствовал, как что-то внутри него ломается. Но он прятал это за маской. Как всегда. Он хвалил её за успехи, делал вид, что гордится её силой, её упорством. И это была правда. Но за гордостью скрывалась боль, о которой никто не знал. А потом был тот день. Она вышла к ним с отрезанными волосами. Он думал, что его сердце остановится. Как она могла? Её волосы были его слабостью. Он любил их — любил касаться невзначай, любил наблюдать, как солнечный свет играет в её локонах, создавая золотистую ауру вокруг её головы. Это было что-то большее, чем просто привязанность. Это было… частью её. И вот теперь этой части больше не было. Словно она отрезала не волосы, а часть их общего прошлого. И он снова ничего не сказал. Он просто надел ещё одну маску. Потому что Джаспер Каллен всегда знал, как прятать свои чувства. Даже от самого себя. Он помогал ей. Учил всему, что знал сам, передавал каждый фрагмент своего опыта так, будто от этого зависела сама ткань их реальности. Он показывал, как правильно использовать артефакты, обучал её искусству ведения семейных дел, раскрывая секреты, которые сам постигал годами. Он не стал возражать, когда отец решил посвятить её в дела рода. Он помнил, как однажды она, устало вздохнув, сказала: «Я маленькая. Я ничего в этом не знаю.» Но Джаспер знал, что это неправда. Она могла всё. Нужно было только начать. Он был готов учить её с самых основ. С самого начала. Наблюдая, как она, измученная, приходила с занятий, он заваривал для неё чай. Это было их негласной традицией. Он не задавал вопросов, не лез со словами поддержки. Он просто был рядом. И когда её усталость становилась невыносимой, когда веки опускались, словно отягощённые невидимой тяжестью, он позволял ей заснуть прямо за столом, на мягких подушках из своих сложенных на груди рук. Иногда она спала несколько часов, и именно ради этих моментов он выучил древние чары, способные замедлить время в пространстве. Для неё это были всего десять минут отдыха. Для него — часы, проведённые в молчаливом восхищении. Он сидел рядом, наблюдая, как её грудь мерно вздымается во сне, как тонкие пальцы слабо сжимаются в бессознательных движениях. Он запоминал каждую деталь: линию скулы, изгиб губ, мягкость локонов, разложенных по подушке. Это был его секрет. Но не только его. Ещё был Пег. Её фамильяр. Маленькое, нахальное существо, которое смотрело на Джаспера не так, как на остальных. Их взаимная неприязнь была очевидна. Пег постоянно его подкалывал, бросал язвительные замечания, будто пытался вывести из равновесия. Но дело было не в насмешках. Казалось, что Пег видел его насквозь. Эти голубые глаза проникали в самую суть Джаспера, разрывая маски, которые он так тщательно выстраивал. В них не было доверия, не было дружелюбия — только холодное, всевидящее знание. Словно это существо знало, кем он был на самом деле. И это злило Джаспера больше всего. Не потому что Пег раздражал его. А потому что он не мог спрятаться даже за своими идеальными масками. Иногда ему казалось, что Пег — единственный, кто видит его таким, какой он есть. И, чёрт возьми, это пугало его. Пег знал. Он всегда знал. Когда Джаспер активировал чары замедления времени, создавая для себя эти украденные часы, Пег молча наблюдал. Он не делал резких движений, не поднимал шума, не бросал своих привычных колких замечаний. Он просто сидел, словно тень у камина, его голубые глаза пронизывали Джаспера, особенно в те моменты, когда тот подходил слишком близко. Взгляд фамильяра был молчаливым напоминанием, что за ним наблюдают. Пег ничего не говорил Християне. Никогда. Но это молчание было тяжелее любых слов. Со временем Джаспер стал смелее. Он позволил себе то, что раньше считал запретным. В один из таких вечеров, когда Християна устало заснула за книгами, её волосы, теперь короткие, небрежно падали на лицо. Джаспер не устоял. Он осторожно сжал между пальцами одну прядь, тонкую и мягкую, как шёлк. Поднёс её к лицу, словно пытаясь почувствовать не только текстуру, но и саму суть того, кем она была для него. Её запах. Лаванда. Тонкий, почти неуловимый аромат, который всегда ассоциировался у него с ней. Её мать пахла лилиями, холодными и величественными, но Християна — лавандой. Тёплой, мягкой, уютной. Этот момент врезался в память, будто выжженный огнём на сердце. Она вдруг повернулась во сне, её лицо оказалось совсем близко. Он замер, чувствуя её мирное, тёплое дыхание на своей коже. Каждая секунда казалась вечностью. Он боялся, что она откроет глаза. Боялся нарушить хрупкий баланс, который держал их отношения на грани дозволенного. С трудом оторвавшись, он отступил на несколько шагов, заставив себя просто наблюдать. Смотреть на её лицо, на лёгкое подрагивание нижней губы, когда она тихо сопела во сне. Но тогда он почувствовал другой взгляд. Холодный. Пронизывающий до костей. Пег. Фамильяр сидел в кресле у камина, наблюдая за ним. Их взгляды встретились, и Джаспер понял: Пег всё видел. Всё понимал. Фамильяр не шевельнулся. Лишь тихо, почти шёпотом, но так, что эти слова навсегда отпечатались в сознании Джаспера, произнёс: — Контролируй это, если не хочешь её потерять. Эти слова эхом отозвались в его голове, оставив за собой холодный след. Потому что Пег был прав. И Джаспер это знал. Он теперь это контролировал. Он всегда это контролировал. Но контроль — хрупкая вещь. Как стекло: внешне прочное, но стоит лишь одному трещинке разойтись — и всё рушится. А потом случился один из самых страшных дней в его жизни. Сначала он думал, что нет ничего ужаснее, чем видеть её на полу в библиотеке, безжизненно раскинувшуюся, как сломанную куклу. Тогда казалось, что хуже быть не может. Он ошибался. Всё началось с липкого, назойливого чувства беспокойства, поселившегося в его душе, когда отец сказал, что на балу вечером с Християной будет Эммет. Не он. Его брат. А Джасперу велели сопровождать Марию и Маргарет. Он подчинился. Конечно, подчинился. Он всегда подчинялся. Но внутри всё сжалось в тугой узел. Он переживал, следил за ней в зале, краем глаза отмечая каждое её движение, каждую тень рядом с ней. А потом она пропала. Просто исчезла. Исчезла за одну короткую секунду, как будто её никогда и не было. Паника накрыла всех, как волна. Ему приказали привести Фламелей. Он подчинился. Но в душе… в душе он сходил с ума. Когда он наконец увидел её снова, сердце будто отпустило. Облегчение обрушилось на него с такой силой, что он едва не потерял равновесие. Она увидела его первой. И побежала к нему. Как только он вошёл в комнату отдыха, она бросилась прямо в его объятия. Без колебаний, без страха, без оглядки. И в этот момент он подумал: «Это лучший день в моей жизни.» Он обнял её в ответ, крепко, так, словно хотел впитать её тепло в себя, навсегда запомнить это ощущение. Он вдыхал её запах, чувствуя под руками влажную от пота кожу, но это было неважно. Она подошла сама. Сама прыгнула в его объятия. Сама искала его. Он видел, как Пег, который до этого лежал на её шее, переполз, чтобы не быть задавленным. Фамильяр посмотрел на Джаспера своим знающим взглядом — тем, в котором не было ни осуждения, ни удивления, только холодное, колющее понимание. Но Джасперу было всё равно. Впервые за долгое время ему было абсолютно всё равно. Он просто держал её. Прижимал к себе, будто боялся, что если отпустит, она снова исчезнет. Он вдыхал её запах, чувствовал её хрупкое тело под своими руками и не думал ни о чём другом. Он не знал, что этот день станет одним из худших в его жизни. Пока ещё не знал. Вечер был на удивление спокойным. Они просто сидели в гостиной. Она — усталая, сдержанная, немного отстранённая. Он — в углу, лениво покручивая стакан с огневиски в руке. Ей он предложил чай. Это было что-то вроде ритуала: простые вещи, создающие иллюзию нормальности в их далеко не нормальной жизни. Отец давно закрыл глаза на его пристрастие к алкоголю. Закрыл глаза на ночные исчезновения, клубы, женщин, на всё то, что в других семьях вызвало бы скандалы. Но не здесь. Ведь Джаспер оставался идеальным. Таким, каким хотел его видеть отец. Идеальной маской в трещащем по швам фарфоровом облике. Он отвечал на вопросы гостей сухо, чётко, как будто каждое слово было отмерено заранее. Но глаза… глаза не лгали. Они следили за ней, отмечая каждую мелочь: как она держит чашку, как слегка морщится, когда обжигает язык, как взгляд её становится всё более затуманенным от усталости. А потом это случилось.Сначала был импульс. Странный, режущий по нервам, как лезвие ножа. Затем крик. Крик, разрывающий тишину и его самого. Крик, который, казалось, причинял боль не ей, а ему. Будто кто-то вырвал часть его души и растоптал её на глазах. Он мчался к ней, не чувствуя ног под собой, не думая ни о чём, кроме одного: «Нет, только не она.» Он увидел её тело. Без сознания. Увидел слёзы. И внутри что-то сломалось. А потом Карлайл рассказал всё. Все её тайны. Всё, что было скрыто от него. И он обезумел. Гнев, который он всегда так тщательно скрывал, вырвался наружу. Он хотел уничтожить того, кто посмел связаться с его сердцем. Того, кто причинил ей боль. Он рвал и метал. Но никто этого не видел. Никто не должен был видеть. Впервые в жизни он не смог найти другого выхода для своей ярости. Впервые он был жесток… в постели. Не было нежности, не было заботы — только гнев, только похоть, сливающиеся в одно. Он оставлял на телах девушек синяки, вымещая свою злость, как будто это могло хоть как-то облегчить боль внутри. Но облегчения не было. Стало только хуже. Тия приняла свою боль. Она не жаловалась, не плакала, не обвиняла. Она просто решила бороться. Его маленькая храбрая малышка. Он понимал гнев Эммета. Понимал, но не мог позволить себе срываться, как это делал брат. Слово отца было для него законом. Он пообещал разобраться. Он должен был разобраться. А потом она снова уехала в школу. И Джаспер остался наедине со своими демонами. С пустотой, которая разъедала его изнутри. С памятью о её крике, который он слышал даже во сне. Дела брали всё больше оборотов. Контракты, изобретения, политика — всё это требовало от Джаспера внимания, времени, сил. Отец настаивал на полном контроле, словно напоминая, что ни одна мелочь не должна ускользнуть от их власти. Джаспер соглашался, но настаивал, что нужны помощники. Он понимал: человек не может контролировать всё. Отец нехотя соглашался. Но это не уменьшало объём работы. Это лишь делало её сложнее. В один из таких вечеров, когда Джаспер должен был находиться где-то в магическом обществе, окружённый очередной толпой женщин, заливая пустоту огневиски и мимолётными удовольствиями, он остался с отцом. Они разбирали бумаги, очередные завалы работы, контракты, которые, казалось, никогда не заканчивались. А потом это случилось.Раздался бешеный топот. Дверь распахнулась с такой силой, что они в шоке переглянулись. И в этот момент всё изменилось. Это была она. Его сердце. Християна. Она ворвалась, будто её преследовали тени самого Ада. Взгляд встревоженный, дыхание сбивчивое, в глазах — нечто, что заставило кровь Джаспера закипеть. Она выглядела так, словно увидела нечто ужасное, что-то, способное сломать саму суть мира. Он не понимал. Но чувствовал — что-то не так. Она заговорила. Про Тёмного Лорда. Про Северуса Снейпа. Про Метку. Каждое её слово было, как удар ножа. Она говорила, что Снейп принял Метку, и это угрожает им. Её голос дрожал, но она продолжала. А потом — крик. Не просто крик. Крик, разрывающий не только воздух, но и его душу. Этот звук разнёсся по комнате, словно проклятие, и Джаспер почувствовал боль, будто это не она, а он сам горел изнутри. Он держал её в своих руках, чувствуя, как её тело сотрясается от боли. На её руке появлялся кровавый шрам, словно сама тьма оставляла на ней свою метку. Он готов был отдать всё, лишь бы забрать её боль. Готов был разорвать мир, если бы это помогло. Но это не помогало. Ничто не помогало. Внутри что-то сорвалось. Гнев охватил его, как пламя. — Почему? — шипел он тихо на отца, требуя ответов. — Избавьтесь от него! Уничтожь этого ублюдка! Он причиняет ей боль! Этот… этот Снейп! Я сам это сделаю! Но отец был непоколебим. Категоричен. Его голос был, как ледяной осколок: — Мы не можем вмешиваться. Ты не понимаешь, Джаспер. Мы не знаем, к чему это приведёт. Если мы убьём его, это может навредить ей. Ты готов рисковать её жизнью? Он замер. Он смотрел на неё, сидящую на полу, прижимающую окровавленную руку к себе. И понял: отец прав. Он ненавидел это осознание. Но оно было правдой. А потом пришла Маргарет. И снова этот крик. Джаспер сжал кулаки так сильно, что ногти прорвали кожу, оставив кровавые следы. Он не чувствовал боли. Потому что настоящая боль была не в его руках. Она была в его сердце. В ней. И эта боль была сильнее всего, что он когда-либо испытывал. Иногда кажется, что ты держишь всё под контролем. До тех пор, пока жизнь не докажет, что ты — всего лишь марионетка в чужой игре. Сначала это был страх. Настоящий, животный страх. Он познал его, когда увидел её, окутанную пламенем. Её волосы развевались, будто в такт этому огню, её гневу, её боли. Джаспер стоял, не в силах двинуться, пока взгляд не упал на тело, лежащее неподалёку. Отец. Его отец. И тогда он понял причину её ярости. Её потерю. Потому что она потеряла дорогого человека. Так же, как и он. Он сдерживал её. Он утихомирил пламя вокруг, вместе с Марго, сдерживая магию, которая готова была разорвать всё на куски. Он держался. Держался, пока Эммет не подошёл… и забрал её. Унёс её прочь. Не он. Не Джаспер. Эммет. А он остался. С телом отца. С пустотой внутри. Потом наступила апатия. Всё потеряло смысл. Он даже не понял, как схватил маховик времени и вернулся в прошлое. Он просто хотел поговорить с отцом. Понять, что делать дальше. Понять, как жить, когда жить больше незачем. Отец ждал его. Будто знал, что он придёт. Они говорили долго. Очень долго. Отец рассказал ему всё. Историю рода. Как Ариэль и Эдвард встретили их первого основателя. Как была создана их жизнь. А потом… Потом он рассказал правду. Правду о Джаспере. О его происхождении. Джаспер слушал молча. Как статуя. Ни слова, ни вздоха. Только тишина и голос отца. Потому что всё, во что он верил, рухнуло за одну секунду. Как стеклянный купол, разбитый о камень. Он был потерян. Словно кто-то обрезал его крылья и бросил на землю. Словно пустота внутри стала бездонной.И он был в ярости. В ярости на весь мир. Он поделился этим с Эмметом. И впервые за долгое время они стали ближе. Потому что брат понял его. Они оба были потерянными детьми с искалеченной судьбой. После смерти отца Джаспер больше не прятался. Не от Эммета. Не от Марго. Они знали, где он пропадал ночами. Знали, в каком состоянии он возвращался под утро. Знали, почему он пил, с кем проводил ночи. Они молчали. Марго пыталась говорить с ним. Но он просто отмахивался. И все делали вид, что так нужно. Потому что иначе было бы слишком больно признать правду. А правда — это то, с чем Джаспер научился жить. И то, что он никогда не простит. Ни себе. Ни другим. Отец рассказал ему не только о прошлом, не только о тайнах, что скрывались за веками их рода. Он рассказал о помолвке. Помолвка. Слово, что ударило сильнее любого проклятия. Помолвка с ней. С его сердцем. С его малышкой. Они сделали это за его спиной. Отец. Марго. Своими собственными руками они отдали её — его сердце — другому. Чудовищу. Словно её судьба была всего лишь разменной монетой в их большой игре. Он не кричал. Не разбивал мебель. Не рвал бумаги с контрактами. Он просто молчал. Потому что это было хуже любого крика. Отец смотрел ему в глаза и говорил: — Джаспер, без тебя она не справится. Пойми это. И он понял. Не сразу. Но понял. Потом отец показал ему пророчество. Каждое слово было, как гвоздь в грудь. Прошлое. Будущее. Проклятие. Всё, что должно было сбыться. Всё, что уже сбывалось. После разговора он сидел, разглядывая эти строки, вникая в каждую букву, будто в них был скрыт ответ на вопрос, который он никогда не осмеливался задать. И тогда он впервые заплакал. Не от боли. Не от страха. От обиды. Он даже после смерти отца не пролил ни слезинки. Последний раз он плакал у могилы Ариэль. Но сейчас… Сейчас слёзы текли сами по себе. Тихо. Беззвучно. В одиночестве. Ему было обидно. Обидно за то, что его сердце оказалось всего лишь частью чужих планов. Что её судьбу решили без него. Что он ничего не смог изменить. Его сердце… Его малышку… Отдали другому чтобы спасти, от злой шутки судьбы. И с этой обидой он остался наедине. Потому что никто не мог понять, как больно терять не человека, а то, что было частью твоей души. И как жить, зная, что ты никогда не сможешь этого вернуть. Боль — это не всегда крик. Иногда боль — это тишина. Оглушающая, давящая, разрывающая изнутри. В голове вновь проносилось. Помолвка. Связь. Но не просто так. По воле магии. Словно её судьба — не её собственность. Словно её сердце — разменная монета на шахматной доске, где он — всего лишь одна из фигур, не более. Он не помнил, как всё началось. Как подошёл к стене. Как его кулаки обрушились на неё снова и снова. Он помнил только, как кровь смешалась с пылью, как боль в костях стала единственным, что напоминало, что он ещё жив. Слова отца звучали в голове эхом. «Она — последняя наследница проклятого рода. Вот почему её сила так неконтролируема.» Проклятый род. Проклятая судьба. И он — часть этого проклятия. Отец рассказал о «семи тенях». О догадках, которые не давали ему покоя. Семь теней, и одна из них — Джаспер. Другая — Эммет. Мария. Некий Регулус Блэк. И ещё… Чудовище. Существо, с которым магия связала её окончательно. Бесповоротно. По рукам и ногам. А он просто это слушал и не верил. Он слушал и понимал. Он принял это. Не потому что хотел. А потому что выбора не было. Он понял одно: Он будет рядом. Он сделает всё, что нужно. Всё, чтобы справиться с этим. Всё, чтобы она не сломалась. И чтобы не сломался он сам. Потому что, несмотря на проклятия, судьбу и магию, она всё ещё была его сердцем. А он всё ещё был её тенью. Время учит смирению. И он смирился. Принял проклятие, как неизбежность, как часть самого себя. Изучал древние материалы, скрипты, пророчества, тёмные тексты, которые скрывали суть того, что управляло их судьбами. Он копал глубже, чем когда-либо, словно надеясь найти там ответ. Или, может быть, спасение. Но ответы не приносили облегчения. Они были, как цепи. Цепи, которые он научился носить. Но потом появилась Левиана. Как грозовая туча на безоблачном небе. Как трещина, пролегающая через тщательно выстроенную броню. А потом Тия вернулась. Из Хогвартса. Он встретил её, и мир на секунду замер. Он думал, что будет готов. Но нет. Он стал замечать изменения в ней. Сначала — мелочи. Молчаливо, украдкой, не позволяя себе задуматься, почему взгляд задерживается дольше, чем должен. После возвращения из Хогвартса она стала другой. Фигура — более женственная, движения — грациозные, взгляд — твёрдый, словно за ним пряталась целая вселенная, в которую ему не было доступа. Она уже не была той девочкой, которую он помнил. Его сердце… Его солнце… Или, может быть, всего лишь отголосок того света, что когда-то согревал его. Он пытался это игнорировать. Пытался. Но однажды всё изменилось. Он вернулся домой на рассвете после очередной бессмысленной ночи, наполненной алкоголем, шумом и мимолётными лицами. Проходя мимо окна выходящего во двор, Джаспер заметил движение. Он привык, что Эммет проводит там утренние тренировки, но в этот раз увидел её. Любопытство пересилило усталость. Он спустился ближе. И начал наблюдать. Но не за Эмметом. Только за ней. Её движения были выверены до совершенства. Грациозные, точные, словно она повторяла их сотни раз. В прошлом году он замечал, что она стала сильнее, увереннее, но сейчас… Сейчас это было что-то другое. Будто кто-то вылепил новую версию её самой, вложив в каждое движение суть — опасность и грацию. Он даже не заметил, как вдохновился её решимостью. И не удержался. Похлопал. Она обернулась. Их взгляды встретились. И в её глазах он увидел… страх. Он замер. Словно весь мир сжался в одну точку. Она испугалась его. Почему? Что он сделал? Что она увидела в нём? В этот момент раздался свист. Заклинание, отправленное Эмметом. Она не успела среагировать. Отлетела на несколько метров, ударившись о землю. Гнев вспыхнул мгновенно. Крик сорвался с его губ, прежде чем он осознал это. Он бросился к ней. И именно тогда внутри него что-то изменилось. Пробудилось. А потом настал день пробуждения. Он был первым. Первая Тень, что осознала себя. Он понял это мгновенно, без сомнений, без вопросов. Это было его данностью. Его судьбой. Он поклялся защищать её. Стать её щитом. Стать её опорой. Стать её всем. В её глазах он видел свет, отражение того, что когда-то наполняло и его самого. Доверие. Непоколебимое, чистое. Любовь — не та, о которой пишут в книгах, но та, что прорастает корнями в душу. Он чувствовал, как она тянется к нему, словно её собственная магия звала его ближе. И он шёл. Шёл, будто ничего другого в мире больше не существовало. Шёл навстречу её теплу. В то утро у них был гость. Левианна. Она раздражала его. Не потому, что пыталась привлечь его внимание. Она просто видела. Видела сквозь его маски, через все тщательно выстроенные стены. Видела его слабость. Видела боль, которую он прятал даже от самого себя. Потому что она была его отражением. В ней было столько же слоёв, столько же тайн, столько же… пустоты. И именно это бесило его. Потому что в ней он видел угрозу. Угрозу для своего сердца. И, что самое ужасное, он был прав. А когда в разгаре разговора её цепкий взгляд скользнул по Християне, что-то внутри Джаспера надломилось. Он готов был взорваться, словно не удерживая больше своего яростного огня. Растерзать Левиану голыми руками, вырвать этот взгляд с корнем. Но он не мог. Не перед Християной. Не перед своей слабостью. Он увёл Левиану в своё поместье. Место, давно забытое. Дом, где стены всё ещё хранили эхо смерти его отца. Но судьба не любит молчать. Она швырнула в него новую пощёчину. Новость о помолвке. Отец Левианны планировал связать их. Скрепить их судьбы магическими узами. Связать его с ней. Смешно. Абсурдно. Никогда, — думал он. Но когда она исчезла… Всё изменилось в нём. Страх пронзил его, как лезвие. Он был в ужасе. Сходил с ума, теряя контроль, которого всегда так цеплялся. Он понял: он должен был быть мягче с Левианной. Но было кое-что, что не давало ему покоя в ней. Её глаза. Зелёные. Такие же, как у Християны. Он сходил с ума. Медленно. Мучительно. Неотвратимо. Она стала его проклятием. Он исчезал ночами, пытаясь забыться. Женщины менялись одна за другой, словно тени на стене. Но в каждой из них он видел только одни глаза. Зелёные глаза его солнца. И зелёные глаза его проклятия.

***

Жизнь Джаспера всё больше наполнялась обязанностями, заказами, делами, которые требовали его внимания. Он пропадал днями, иногда неделями, растворяясь в работе, пытаясь забыться в рутине. Но утро, когда он оказался дома, стало исключением. Он сидел за столом, машинально листая какие-то бумаги, но взгляд то и дело возвращался к ней. Християне. Она смеялась над шутками Эммета, ярко, искренне, так, как умела только она. Её волосы, отросшие за год и теперь свободно ложившиеся на плечи, ловили свет, играя в бликах. Он всегда любил её волосы — мягкие, тёплые, как лучи солнца, которые он больше не мог себе позволить. Внезапно она повернулась к нему, и её улыбка стала ещё ярче. — Ты составишь нам компанию? — спросила она с лёгкостью, от которой сердце сжалось. Джаспер удивлённо моргнул. — О чём речь? — переспросил он, будто слова были для него пустым звуком. Кто-то усмехнулся: — Совсем невнимательный. Конечно, он был занят важным делом — любовался тобой. Конечно, он был невнимательным. Он любовался ею, как солнцем, которое нельзя было тронуть, но невозможно игнорировать. Она играла с прядью волос, оборачивая её на палец, и это сводило его с ума. Такая простая деталь. Такая невыносимая. — Эммет планирует посетить детей из приюта, — объяснили ему. Джаспер неуверенно кивнул. Он знал о визитах брата — Эммет часто наведывался к детям, приносил сладости, делился радостью, словно искупая свои собственные тени. — А я тут причём? — выпалил Джаспер, скорее для того, чтобы заглушить собственные мысли. Християна посмотрела на него так, будто объясняла что-то очевидное ребёнку: — Я спрашиваю, пойдёшь ли ты с нами. Потому что я собираюсь пойти с Эмметом. Эти слова были как кинжал. Опять он. Опять рядом с ней. Ревность обожгла его изнутри, будто кто-то вылил на душу яд. Он покачал головой, пытаясь скрыть злость: — Сейчас неспокойное время. Пожиратели смерти активны. Лучше воздержаться от подобных прогулок. Она не отступала. Она никогда не отступала. — Мы будем осторожны, — сказала она, и в её голосе звучала та непоколебимость, которую он так любил и ненавидел одновременно. Он сдался. Конечно, он сдался. — Если с вами пойдёт Мария, то… ладно. - Так он пытался убедить себя, что всё под контролем. Иллюзия контроля. Вот и всё, что у него осталось. Он успокаивал себя, повторяя одно и то же: Эммету уже пятнадцать. Марии — тоже. Всё должно быть хорошо. Как мантра, как защитный барьер от той тревоги, что царапала на грани сознания. Но тревога всегда знает, когда пора перестать прятаться. В тот же день, во время одной из бесконечных встреч с партнёрами, Джаспер сидел за столом, рассеянно просматривая документы. Его пальцы машинально крутили перо, взгляд скользил по тексту, не вникая в суть. Всё было как обычно. Пока не перестало быть так. Он замер. Словно время вокруг остановилось. Боль. Острая, нестерпимая, как будто чья-то рука вонзила иглу прямо в его сердце. Он выронил перо. Воздух стал тяжёлым, как вода, и на мгновение показалось, что он задыхается. Глаза расширились. Он больше не видел текста перед собой. Не слышал голосов. Он чувствовал только одно — боль. Такую, будто его разрывают изнутри, вытягивая саму суть души. И она так же внезапно исчезла, как и появилась. Оставив за собой редкий, глухой отголосок — словно эхо далёкого крика. В голове вспыхнула мысль. Не его. Не его голос. Будто сама магия прошептала из тьмы, холодным дыханием касаясь самого сознания: «Когда свет мерцает, тень обязана шагнуть вперёд.» Эти слова отдались внутри, словно удар сердца. Свет… Она. Он вскочил, сдвигая со стола бумаги, не замечая удивлённых взглядов. Она в опасности. Не нужно было подтверждений. Не нужно было вопросов. Он поклялся защищать её. И теперь сама магия напоминала ему об этой клятве. Когда свет мерцает, тень обязана шагнуть вперёд. Он исчез, оставив за собой только пустоту и дрожащий воздух, который всё ещё помнил его дыхание. Потому что для Джаспера это был не просто шёпот. Это был приказ. И он шёл навстречу своему свету. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, словно её выбило само отчаяние. Джаспер влетел в дом, как буря, тяжело дыша, с глазами, полными звериной ярости. Он не выглядел, как человек — сейчас он был инстинктом, голым нервом, сжимающим сознание в тиски. Мария и Маргарет замерли в коридоре, держа в руках дорожные плащи, ошеломлённо обернувшись на грохот. — Где они?! — рык, не голос. Маргарет моргнула, не сразу поняв, что он говорит. — Они… они должны были вернуться час назад… — начала она, но Джаспер уже шагнул вперёд. — ЧАС?! — лицо перекосило. Он больше не слышал. Не хотел слышать. Час назад. Час, мать его, назад! Тревога в груди распухла, заполнив всё. Он метнулся к выходу. Время не ждёт. Страх не ждёт. Они вышли в холл — и мир рухнул. Мгновенно. Без предупреждения. Как нож в сердце. На холодном мраморном полу лежали трое. Незнакомый мальчишка с лицом цвета пепла, как кукла, забытая и сломанная. Эммет, кровь растекалась по его губам, тело скрючено под неестественным углом, будто кто-то сжал его в кулаке и бросил на пол. И она. Християна. Кровь. Всюду кровь. На её руках. На лице. Она запачкала пол своим страхом, своей болью. А её глаза… Стеклянные. Мёртвые. Как будто её здесь уже нет. Как будто Джаспер опоздал. Поздно. Слишком поздно. Страх вонзился в него, как осколок стекла, острый и ледяной. Он почти физически почувствовал, как что-то внутри него хрустнуло. Не сердце. Глубже. Гораздо глубже. Всё смешалось. Джаспер стоял, будто врос в пол. Не двигаясь. Не дыша. Только сердце било так громко, что казалось, оно разрывает грудь изнутри. Она в крови. Его солнце. Его сердце. Марго кинулась вперёд первой, упав на колени рядом с девушкой. — Християна? — её голос был почти шёпотом, полным тревоги. — Ты ранена? Посмотри на меня! Но она не реагировала. Её взгляд был пустым, стеклянным, устремлённым куда-то в пространство, как будто она всё ещё видела перед собой что-то ужасное. И, чёрт возьми, он знал, что это было. Смерть. Мария рухнула рядом с Эмметом, проверяя его дыхание, пальцы дрожали, но двигались точно. — Эммет… скажи что-нибудь… — её голос дрожал, но руки были железом. Джаспер не слышал. Он видел только её. «Ты не уберёг её.» Этот шёпот магии был не звуком. Он был, как клинок, вонзённый прямо в грудь. «Ты её тень, но не смог заслонить от тьмы.» Он шагнул вперёд, и этот шаг был, как падение в бездну. Опустился на колени. Резко, больно. Но он не чувствовал. Схватил её за плечи. — Посмотри на меня! — рык, вырвавшийся из горла, как зверь из клетки. Она не реагировала. Ноль. Пустота. Он встряхнул её, сильнее, чем следовало. — Ты здесь! ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ТЫ ЗДЕСЬ! И тут она дрогнула. Её губы приоткрылись, дыхание было хриплым, словно она тонула. — Я… — выдавила она. — Я убила его… Слова были, как удар. Прямо в сердце. Глубже. «Она испачкала свой свет.» — снова шёпот магии. — «Он больше не чист.» Он стиснул зубы так сильно, что скулы заныли. — Ты не убила. Ты выжила. — но голос звучал, как ложь. Даже для него самого. Он обхватил её лицо ладонями, чувствуя, как холодна её кожа. — Ты не потерялась. Слышишь? Я здесь. Я с тобой. Но её взгляд всё ещё был в той ночи. В той крови. «Ты не спас её.» — шептала магия. — «Ты не смог её защитить.» Он наклонился ближе, прижимая лоб к её лбу. Она была здесь, но в то же время её не было. — Пожалуйста… — шёпот, сломанный и пустой. — Не оставляй меня… Но в её глазах была только пустота. И в этой пустоте он утонул.