В тени чар и времени

Мир вокруг был затянут туманом, как будто сама реальность колебалась на грани сна и яви. Християна стояла посреди огромного, мрачного зала, стены которого утопали в холодных тенях. Огромные окна, затянутые тонкой паутиной трещин, пропускали лишь бледный свет, придавая всему происходящему зловещий оттенок. Её сердце билось неровно, но она не могла понять почему. Голоса звучали глухо, словно доносились из-под воды. Она видела, как фигуры двигались вдалеке, словно тени на границе её восприятия. В центре зала стояла девушка в тёмном платье, с гордо поднятой головой и ледяной усмешкой на лице. Её серебристые волосы ловили редкие проблески света, а в зелёных глазах таился вызов. Девушка прищурилась, и внезапно осознание обрушилось на неё, как ледяной порыв ветра: Левианна. Та самая девушка, которую Джаспер грубо вывел из их поместья. Она хотела сделать шаг вперёд, но ноги словно приросли к полу. Голоса вокруг становились чётче. И тогда она услышала его. Джаспер. Он стоял прямо перед Левианной, его осанка была твёрдой, голос — холодным и отстранённым. — Я отказываюсь. — его слова прозвучали как приговор, коротко и бесповоротно. Мир словно замер. Лицо Левианны оставалось непроницаемым, но в её глазах на мгновение промелькнула искра боли, она просто молча смотрела как парень исчезает в пламени. Однако не она была главной в этой сцене. Из тени шагнул мужчина — высокий, с тяжёлым взглядом, который обжигал сильнее любого заклинания. Его лицо дышало холодной яростью, в каждой черте читалась жестокость. Его гнев не был взрывным — он был сдержанным, но от этого ещё страшнее. — Ты — позор. Бесполезная ошибка, на которую я зря потратил годы. Слова были как удары плетью. Левианна стояла, не показывая слабости, но Християна чувствовала — внутри она сгорает. Внезапно мужчина шагнул к ней и с лёгкостью, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, ударил Левианну по щеке. Та пошатнулась, но не упала. Вместо страха в её глазах загорелась ярость. И именно в этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Её шаги были лёгкими, но решительными. Её волосы струились, как серебристый шёлк, а в глазах пылала тревога и боль. Християна не могла поверить своим глазам. «Амалия?» Да. Она видела её однажды. Мать Левианны. Женщина, которая сейчас стояла между мужчиной и дочерью, будто тонкая, хрупкая стена, готовая выдержать бурю. — Оставь её! — закричала Амалия, её голос дрожал от эмоций, но в нём звучала сила. — Она — наша дочь! Мужчина посмотрел на неё с презрением, словно на нечто ничтожное. — Моя ошибка — это не дочь. И ты — не больше, чем ещё одна ошибка в моей жизни. Он поднял руку, и вспышка магии пронеслась по комнате. Это не было смертельное заклинание. Это было что-то худшее — магия, которая бьёт не по телу, а по самому сердцу, по сути. Амалия пошатнулась, её глаза наполнились болью, но не от заклинания. Заклинание ударило в самое сердце женщины — не в физическом смысле, а в магическом. Её вейльская природа, завязанная на эмоциях, не выдержала. Её магия была слишком тесно связана с любовью к мужу. В момент, когда он использовал магию с таким презрением и ненавистью, её сердце просто не справилось. Разрыв был мгновенным — словно рвётся невидимая нить. Отец даже не посмотрел на неё. Просто вытер руки, словно избавился от очередного бесполезного предмета. — Очередная слабость, которой больше нет. Глаза Левианны расширились от ужаса, когда она увидела, как мать медленно гаснет у неё на глазах. Никакие слова не могли помочь. Магия умирала вместе с ней. Она рухнула на пол рядом матерью, дыхание матери оборвалось, а вокруг воцарилась тишина. Для Левианны это стало точкой невозврата. Боль, ненависть и пустота слились в один кристально-чистый план. Теперь она не просто хотела избавиться от отца. Она хотела разрушить его так, как он разрушил её семью. Левианна закричала, а вместе с ней и Християна. Она не могла сдержаться, но её голос не разнёсся по комнате. Никто её не слышал. Она была всего лишь наблюдателем, призраком в этом кошмаре. Слёзы навернулись на её глаза, сердце бешено колотилось. Она чувствовала, как магия внутри неё пульсирует, словно реагируя на ужас, который она только что увидела. Внезапно тьма вокруг начала рассеиваться, словно кто-то приоткрыл завесу между мирами. Холодные тени отступили, оставив лишь тонкую нить света, что дрожала в полутьме, как дыхание на морозе. Она проснулась в пустоте, её тело сотрясалось от холода и страха, сердце стучало гулко, будто отмеряя последние мгновения чего-то важного. Дыхание было прерывистым, лёгкие словно не могли вместить достаточно воздуха, а руки сжались в кулаки, цепляясь за тонкую реальность, чтобы не утонуть в пустоте. В ушах всё ещё звучал голос — тихий, как шёпот магии, но в то же время наполненный силой, способной разорвать ткань самого времени: «Спаси её, пока не стало поздно. Свет существует не для того, чтобы гореть в одиночестве. Он должен освещать путь тем, кто тонет во тьме. Не оставляй свою Тень. Иначе тьма заберёт её… и тебя.» Эти слова эхом отозвались в её сознании, словно кто-то зажёг крошечную искру внутри, напоминая: она — не просто свет. Она — их последний шанс. И если она не протянет руку, не осветит путь, тьма поглотит не только их, но и её саму.

***

Тьма. Густая, липкая, словно смола, она цеплялась за сознание, не давая вырваться. Казалось, время застыло, растеклось в бесконечности, оставив лишь одно ощущение — тяжесть. Тяжесть на груди, как если бы воздух превратился в камень. Руки… Сжатые. Крепко. Около горла. Грубая ткань мантии под пальцами. Хриплый, рваный вдох, больше похожий на предсмертный шёпот. Вспышка. Лицо Джаспера. Его губы двигаются, но слова тонут в гуле крови в ушах. А потом — пустота. Глубокий вдох. Резкий. Болезненный. Лёгкие наполняются не воздухом, а осколками стекла. Она распахнула глаза. Мир дрожал, как отражение в воде. Низкий потолок, мягкий полумрак, запах лаванды и старых книг. Знакомый, но чужой. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, словно она бежала… или тонула. А затем — прикосновение.Тёплые руки, сжимающие её в крепких объятиях. Рывок, стук сердца в ушах, резкий поворот головы. Заплаканное лицо Марии. Красные глаза, сбивчивое дыхание, липкий от слёз голос: — Ты наконец-то проснулась! Но она не слышала. Голос Марии был далёким эхом, пустым звуком в расколотом мире. Взгляд метался по комнате, будто ища опору, но всё казалось зыбким, ненастоящим. — Что… случилось? — Шёпот. Хриплый, дрожащий. Она стерла слёзы, даже не осознавая, что они были. Мария утерла свои и, пытаясь найти слова, заговорила: — Когда тебя нашли… ты была в шоке. Твой разум… защитился. Последствия пыток… Мы… лечили тебя. Несколько дней. Но теперь… теперь ты очнулась. Слова расплывались, размывались, будто сквозь вату. Что-то было не так. Что-то… Кто-то… Эммет. Мысль обрушилась, как камнепад. Християна резко села, глаза расширились, дыхание сбилось. — Где Эммет?! Он был со мной! Он… он жив?! Мария дёрнулась, её лицо застыло в тревоге. — Тише, с ним всё в порядке. Но тебе… Но она уже не слушала. Она оттолкнула руку Марии и встала. Тело предало её — слабость накатила, боль сдавила виски. Но её воля была крепче. — Мне нужен Джаспер. Срочно. Мария шагнула вперёд, её голос был полон беспокойства: — Тия, ты не в состоянии… Но та уже вышла. Босиком. В лёгком спальном платье. Шаги по холодному полу — глухие удары, эхом разносящиеся по коридорам. Она знала, где он. Чувствовала. Как если бы между ними была натянутая нить, которая вела её вперёд. Джаспер. Единственный, кто мог понять. Единственный, кто мог… помочь. Память хлестнула по ней, как кнут — сон, лицо Левианны, безжизненное тело Амалии, крики, магия, кровь… И тьма. Тьма, дышащая ей в спину. В коридорах поместья разносился гул её шагов. А в сознании пылала одна-единственная мысль: «Северус… Регулус… Я не повторю эту ошибку снова. Я её спасу.»

***

Дверь в комнату Джаспера распахнулась с таким грохотом, будто сама магия придала сил той, кто её открыла. Християна ворвалась внутрь, не думая о приличиях, о стуке, о правилах. Она просто знала — ей нужно было его увидеть. Сейчас. Её грудь вздымалась от быстрого бега, дыхание было тяжёлым, а сердце стучало так громко, что казалось, оно могло вырваться наружу. Но она не обратила внимания ни на шум, ни на своё состояние. Она увидела его. Просто Джаспера. Однако то, что она увидела, заставило её на долю секунды застыть. Джаспер стоял у кресла, его спина была полубоком к двери. Он тянулся за чёрной рубашкой, небрежно брошенной на спинку кресла, как будто торопился куда-то. Ткань уже почти была в его руках, когда он замер, услышав шум. Медленно, с едва заметным движением плеч, он повернул голову, чтобы увидеть, кто вторгся в его пространство. Его светлые кудри, обычно лёгкие и упругие, теперь тяжело ниспадали на лоб, потемневшие от влаги, слипшиеся тонкими прядями. От них стекали капли, медленно скользя по высокому лбу, затем по чётким скулам и дальше вниз — по крепкому, рельефному торсу. Каждая капля оставляла за собой тёмные дорожки на коже цвета тёплого янтаря, освещённой мягким светом камина, который играл золотыми бликами на влажной поверхности его тела. Огонь в камине потрескивал, наполняя комнату тёплым, мерцающим светом, создавая странную, почти интимную атмосферу. Пляшущие тени обнимали его широкие плечи, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб мускулов. Пресс выделялся чёткими гранями, словно вырезанный из мрамора. Брюки были натянуты на бёдра наспех — застёжка оставалась открытой, едва держась на поясе, будто он только что их надел, не потратив лишней секунды. На его запястьях виднелись следы от ремешков наручных часов, тёмные от контраста с влажной кожей, а вены на предплечьях слегка проступали, когда он сжал ткань рубашки. Его дыхание было ровным, но в глазах мелькнула искра удивления, когда он увидел Християну. Но Християне было всё равно. Она не видела в нём ничего такого, что могло бы смутить. Перед ней стоял Джаспер. Просто Джаспер. Тот самый, который всегда был рядом, её опора, её якорь. — Християна? — голос был слегка хриплым от недавнего тепла ванны, и, держа рубашку в руках, он шагнул вперёд. Но его взгляд задержался на ней всего на секунду. Он вдруг понял в каком виде она пришла. Её кожа была розовой от бега, на щеках горели тёплые пятна. Полупрозрачная ночнушка, в которой она была, мягко облегала её фигуру, а огонь из камина вычерчивал на ней едва уловимые тени, подчеркивая хрупкость и силуэт. Он отвернулся. Не потому что смутился, нет — просто потому, что не хотел на это смотреть. Это была Християна. Его Християна. Но он всё же вернулся взглядом к её лицу, изучая её, будто проверяя: всё ли с ней в порядке после того, что она пережила. Он быстро подошёл к ней, оставив рубашку на кресле, и аккуратно положил руки ей на плечи, его пальцы ощущали, как быстро бьётся её пульс. — Подожди… Сначала скажи, как ты себя чувствуешь? С тобой всё нормально? Ничего не болит? — его голос был мягким, но твёрдым, полным беспокойства. Християна сделала шаг ему навстречу, чувствуя, как внутри сгорает не от жара камина, не от внезапной близости, а от отчаянной необходимости сказать то, что жгло её изнутри. Християна покачала головой, не в силах ответить. Её мысли крутились вихрем, но она знала одно — времени мало. Она убрала его руки со своих плеч, сжала их в ладонях, словно не решаясь отпустить, и машинально прижала к своей груди, будто пытаясь удержать ураган эмоций, рвавшийся наружу. Пальцы сжались крепче, как будто его прикосновение могло стать якорем в водовороте её мыслей. Джаспер невольно проследил за её движением. Его взгляд скользнул по её рукам, по тонкой ткани ночной рубашки, которая почти не скрывала её силуэт. Лёгкий материал мягко облегал небольшую грудь, и под ним отчётливо проступали очертания сосков, остро выделяясь в полумраке комнаты. Он замер на мгновение, ощущая, как внутри него вспыхнуло нечто горячее и запретное. Резко отдёрнув взгляд, он мысленно обругал себя, стиснув зубы. Это была Християна. Внутренний голос хрипло шептал ему: «Сосредоточься.» Её губы дрогнули, дыхание сбилось, и, выдавливая из себя слова, она хрипло выдохнула: — Мне нужно поговорить. Срочно. Он с усилием сглотнул, сдерживая волнение, и хрипловато спросил: — Что случилось? Она не выдержала. Сделала шаг назад, отпуская его руки, словно между ними выросла невидимая стена, и начала метаться по комнате. Резкие движения, руки сжаты в кулаки — будто она боролась не с ним, а с чем-то внутри себя. Казалось, она пытается подобрать слова, которые, возможно, могут ранить его. Но промолчать было ещё больнее. — Левианна… — выдохнула она, её голос дрожал. Джаспер напрягся, как будто услышал слово, которое ему хотелось забыть. Левианна. Это имя было как раздражающая заноза под кожей. — Что с ней? — в его голосе зазвучали нотки раздражения, но под ними скрывалось что-то ещё. Что-то, от чего он не мог избавиться. Християна остановилась, её взгляд метался в поисках правильных слов. Как сказать? Как объяснить то, что она видела? Её руки дрожали, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боль не помогала сосредоточиться. — Я… я видела её. В своих снах. Это не просто сны, Джаспер. Это… что-то большее. Она в опасности. Я чувствую это, как чувствую… тебя рядом. Я должна… я должна её спасти. Джаспер смотрел на неё, и в его взгляде полыхала буря. Брови сдвинуты, челюсть сжата так крепко, что на скулах выступили острые линии. Его голос был холодным, как лезвие ножа, но под этой холодностью прятался глухой, закипающий гнев. — Спасти? Её? Ту, которая должна была держаться подальше от нас? От ТЕБЯ? Слова падали, как удары, каждое резкое, как щелчок хлыста. Но Християна не отступила. Она встретила его взгляд, и в её глазах пылало то, что невозможно было затушить — решимость, упрямство, боль. Они горели ярче, чем огонь в камине, отражая пламя не снаружи, а внутри неё самой. — Да. Потому что если я этого не сделаю… я снова потеряю то, что должна сохранить. И тогда я не выдержу. Тишина между ними была оглушающей, словно воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим. Только треск пламени в камине разбавлял напряжение, как акценты в симфонии их боли и гордости. Джаспер сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он сделал шаг вперёд, его тень, дрожащая от танца огня, легла на неё, как осколок темноты. — Ты не понимаешь, что несёшь.— его голос стал ниже, хриплее, пропитанный яростью и чем-то ещё — страхом, которого он не хотел признавать. — Она недостойна твоего внимания. Это всё — иллюзии, шрамы, которые твой разум превратил в смысл. Ты путаешь травмы с истиной. Это всё последствия травм, кошмары, не больше. Християна покачала головой, сдерживая дрожь, но не от страха. От гнева. Слова застряли в горле, как нож, но прежде чем она успела заговорить, он резко шагнул к ней. Его ладони оказались на её лице, горячие, почти обжигающие. Пальцы крепко обхватили её подбородок, не давая отвернуться. Его взгляд прожигал насквозь, и в этой ярости было нечто большее, чем просто злость — это было отчаяние, замаскированное под контроль. — Посмотри на меня. — прорычал он, каждое слово — как удар сердца, тяжёлый и неумолимый. — Это не твоё предназначение. Это бред. Сон. Твой разум играет с тобой, потому что ты… Он замолчал. Слова застряли, как будто он сам испугался того, что мог бы сказать. Или того, что уже понял. Но Християна не дрогнула. Слёзы блестели в её глазах, как осколки льда, но голос звенел сталью: — Нет, Джаспер. Это не кошмары. Это — моя судьба. Она вырвала своё лицо из его рук, делая шаг назад, но взгляд не отвела, удерживая его, как бы сильно ни дрожало сердце. — Что будет, если мы не вмешаемся? Если я отвернусь? Я знаю, что это — важно. Я чувствую это каждой клеткой. Я не могу её бросить. Я… я просто не могу. В её голосе было всё — страх, боль, ярость, и что-то ещё, что он не хотел признавать: сила, против которой он был бессилен. Джаспер смотрел на неё, и в его глазах на мгновение промелькнуло нечто, что невозможно было назвать просто гневом. Это было отчаяние, сжавшее грудь ледяным кулаком. Желание защитить, скрытое за маской упрямства. И горькое непонимание — почему сердце, которое он считал своим, билось так сильно ради кого-то другого. Слёзы на её ресницах засияли в отблесках огня, словно крошечные осколки стекла. Джаспер не выдержал. Он осторожно провёл большим пальцем по её щеке, стирая солёные дорожки, не позволяя слезам упасть, словно мог стереть саму суть её боли. Его прикосновение было тёплым, почти неуверенным — как будто он боялся, что от одного касания всё станет ещё хрупче. — Тсс… успокойся. — его голос стал мягким, почти шёпотом, таким чуждым для него самого. Он притянул её к себе, обнял крепко, словно она была последней ниточкой, удерживающей его на грани. Её лицо утонуло в изгибе его шеи, дыхание обжигало кожу. Руки обхватили его за талию, и в этом движении было не только отчаяние, но и бессознательное желание быть ближе, спрятаться там, где тепло. Тонкая ткань её ночной рубашки не могла быть преградой. Он чувствовал её — каждую линию, каждое дыхание, каждый дрожащий вдох. Её сердце билось так быстро, будто пыталось догнать что-то потерянное, а его — медленно и глухо, как якорь, удерживающий обоих от падения в пустоту. Он провёл рукой по её волосам, медленно, почти благоговейно, пальцы скользнули по шёлковым прядям. Джаспер закрыл глаза на мгновение, вдыхая её запах — тонкая смесь лаванды и чего-то родного, тёплого, чего-то, что он не хотел называть вслух. Запах не просто утешал. Он оставлял на сердце отметину. Это была не просто забота. Не просто попытка защитить. Это было что-то ещё. Что-то, от чего хотелось бежать и одновременно раствориться.Но ни он, ни она не осмелились назвать это вслух. Ведь они были — просто Джаспер и Християна. Или уже… не совсем? Они всё ещё стояли в полумраке комнаты, озарённой тёплым, дрожащим светом камина. Огненные отблески играли на стенах, отражаясь в зеркале и стекле окон, создавая ощущение, будто само пространство дышало вместе с ними, повторяя их неровные, взволнованные вздохи. Джаспер прижимал девушку к себе крепче, чем когда-либо, словно боялся, что если отпустит, она исчезнет. Её лицо было уткнуто в его грудь, горячие слёзы медленно стекали по его коже, оставляя за собой тонкие, солёные дорожки. Каждая капля обжигала, будто впечатываясь прямо в сердце, оставляя следы глубже, чем он готов был признать. Боль, которую она испытывала, отзывалась в нём эхом, превращаясь в невидимые шрамы на его душе. Он медленно проводил рукой по её волосам, запуская пальцы в мягкие пряди. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в этих простых словах звучало больше, чем утешение — там была невыразимая нежность, почти страх потерять то, что он едва осмеливался называть своим: — Всё хорошо. Я здесь. Я всегда буду здесь. Его голос был низким, тёплым, словно обволакивал её, укрывая от боли и тревог, как тёплый плед в холодную ночь. Он чувствовал, как она дрожит в его объятиях, и каждый её вздох отзывался глухим эхом в его груди, словно они дышали одним ритмом. Внезапно Християна крепче обняла его, её руки сомкнулись на его спине, пальцы вцепились в его плечи, будто она держалась за него, как за единственную опору. Она прижалась ещё сильнее, её тело искало защиты, укрытия — и находило его в нём. Её тонкая ночная рубашка была почти невесомой преградой, и Джаспер почувствовал, как её грудь плотно прижалась к его обнажённому торсу. Тепло её тела слилось с его, проникая под кожу, оставляя на ней невидимые отпечатки. Контраст этого живого жара с леденящими следами её слёз казался почти невыносимым — как напоминание о том, как близко они друг к другу, и как легко всё это можно потерять. Он замер на долю секунды. Сердце сбилось с ритма, словно потеряло такт. Это было не просто объятие. Не просто попытка утешить. Что-то в этом касании прожгло его изнутри, разливаясь горячей волной под кожей. Джаспер сжал её крепче — слишком крепко, словно пытался удержать не только её, но и себя самого, не дать той мысли окончательно захватить сознание. «Это же Християна…» Но её слёзы — горячие, солёные — её дрожь, её хрупкое отчаяние… всё это вонзалось в него, словно иглы, пробивая броню, которую он так тщательно строил годами. Видеть её сломанной — было невыносимо. Это сводило с ума. Он склонился ближе, его губы почти коснулись её виска. Он выдохнул — медленно, горячо, так близко, что её кожа дрогнула от этого тёплого шороха. Шёпот сорвался с его губ — не приказ, не утешение, а признание, спрятанное между словами: — Ты в безопасности. Я с тобой. Я поклялся защищать тебя, помнишь? Ты — моё всё, Християна. Её пальцы вцепились в его плечи, как будто он был единственным якорем, удерживающим её от падения в бездну. В этот миг она стала для него не просто человеком — она стала пульсом, ритмом, дыханием. Она всхлипнула, и этот звук разорвал внутри него что-то важное, что-то, что он пытался удержать. Джаспер зажмурил глаза, уткнувшись лбом в её волосы, вдыхая её аромат — смесь лаванды и чего-то ускользающе родного, тёплого, почти болезненно близкого. Его руки скользнули по её спине, медленно, словно проверяя: она здесь, она реальна. Пальцы на секунду зацепились за край тонкой ткани, скользнули ниже, едва касаясь обнажённой кожи на талии. Он пытался убедить себя, что всё под контролем. Он — стальной щит, несгибаемый, чёрт возьми. Но пальцы дрожали. Не от слабости — от напряжения. От борьбы с собой. С тем, что никогда не признавал вслух. Он поклялся быть её защитой. Её крепостью. Но в эту секунду он понял страшную правду: Она — его слабость. Но не просто так. Не из-за её слёз или хрупкости. А потому, что рядом с ней становилось невыносимо сложно сдерживать себя. Её близость стирала границы, ломала барьеры, за которыми он прятал свою самую тёмную сторону. Ту, о которой не говорил. Ту, что шептала ему на ухо с каждым её вздохом. Желание. Проклятое, жгучее, затаённое. Она поднимала голову, едва ощутив тепло её тела, словно напоминание, что он — не только её щит, но и человек со слабостями, желаниями, инстинктами. И с каждой секундой борьба становилась всё отчаяннее. Дыхание Християны постепенно выравнивалось. Её дрожь утихала, словно ураган, который, исчерпав ярость, превращается в лёгкий, тёплый бриз. Но внутри Джаспера ураган только начинался. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела — пульсирующее напряжение, желание, спрятанное за маской спокойствия. Он тяжело вдохнул, в последний раз вбирая в себя её запах — смесь лаванды, едва уловимой сладости и чего-то тёплого, неуловимо родного, доводящего до безумия своей простотой. Этот аромат якорем тянул его в реальность и одновременно разрывал её на части. Он должен был уйти. Встретиться с кем-то, обсудить что-то важное. Женщины, разговоры, дела — всё это было его привычным миром. Миром, где он контролировал каждую деталь. Но сейчас всё померкло. Исчезло. Стало неважным. Потому что у него в руках была она. Хрупкая, но удивительно сильная. Уязвимая и всё же несгибаемая. Християна была как осколок света, который мог рассыпаться в прах, если отпустить. Его пальцы сжались крепче, будто он мог удержать не только её тело, но и ту часть себя, которую не хотел выпускать на свободу. Он опустил голову, касаясь лбом её волос, чувствуя, как тепло её кожи медленно проникает под кожу, растапливая остатки гнева. Вместо него поднималось другое — жгучее, неудобное, но слишком реальное. Он больше не думал о том, что должен уйти. Он больше не думал ни о чём, кроме неё. Тяжёлый, вырванный из груди вздох пронёсся в тишине комнаты, как последнее эхо бури. Джаспер закрыл глаза на долю секунды, словно пытаясь собрать остатки того самообладания, которое давно уже трещало по швам. Его пальцы сжались на её спине, но он медленно, осторожно отстранил девушку от себя, словно отпуская самое дорогое — не потому что хотел, а потому что должен был её увидеть. Её лицо, раскрасневшееся от слёз, было словно картина, написанная болью и уязвимостью. Щёки горели румянцем, кожа казалась хрупкой, почти прозрачной в свете мерцающего огня. Её глаза, полные влаги, были как два озера после дождя — мокрые, глубокие и бесконечно честные. Джаспер видел в них всё: её страх, её боль, её надежду. И это было невыносимо. Он взял её лицо в ладони, его пальцы обрамляли её скулы, большие пальцы осторожно касались влажной кожи под глазами. Его руки были тёплыми, крепкими, но в этом касании не было силы — только трепетное желание удержать её от падения в пропасть, в которую она могла сорваться. Он заставил её посмотреть на себя, не давая отвернуться. — Посмотри на меня. — его голос был хриплым, будто он выдыхал не слова, а остатки гордости и упрямства. — Я сделаю всё, о чём ты попросишь. Всё. Только… прошу тебя… больше не плачь. Эти слова не были обещанием. Это была капитуляция. Он сдавался не перед её просьбами, а перед её глазами, в которых отражалась его собственная душа. И в этот момент что-то изменилось. Всё вокруг — тени на стенах, треск дров, даже прохладный воздух в комнате — исчезло. Остались только они. Двое, связанные невидимой нитью, натянутой до предела. Джаспер впервые заметил, как её тонкая ночная рубашка, напитанная не только её слезами, но и каплями воды с его собственных волос и тела, прилипла к её коже. Ткань стала почти прозрачной, обрисовывая изящные линии её груди. Контуры её тела были как будто вырезаны светом и тенью, каждая линия — искушение, каждый изгиб — тайна. Он не должен был смотреть. Но он посмотрел. Глаза скользнули по её фигуре мимолётно, но этого было достаточно, чтобы сердце ударилось о рёбра с силой, которую он не ожидал. Он резко перевёл взгляд обратно на её лицо, но эхо того короткого взгляда осталось с ним, врезавшись в память. Он провёл большими пальцами по её щекам, стирая остатки слёз. И это прикосновение было другим. Больше не просто жестом утешения. В нём было что-то большее, невыразимое словами. Что-то, что пульсировало под кожей, в крови. Християна не отстранилась. Наоборот. Её руки скользнули вверх, обвивая его шею, цепляясь за него, как за последнюю надежду. Её пальцы сжались на его мокрых волосах, словно она боялась отпустить. Она прижалась к нему сильнее, её дыхание стало горячим, неровным. Он чувствовал, как её грудь под тонкой влажной тканью вновь прижималась к его торсу, их сердца стучали в одном ритме — глухо, быстро, будто отзываясь на зов друг друга. Джаспер закрыл глаза, уткнувшись лбом в её лоб. Он чувствовал её дыхание на своих губах, тёплое, прерывистое, и на мгновение в этом крошечном пространстве между ними замерло всё. — Я поклялся защищать тебя… — прошептал он, почти не слышно, его губы едва касались её кожи. — И я сделаю это. Всегда. Даже от себя… — но это он так и не смог произнести в слух. Он не знал, что это было — отчаяние, слабость или что-то, о чём он не хотел думать. Но в этой тишине, в этом огне, в этом касании было слишком много чувств, чтобы их можно было назвать чем-то простым. Может, это было началом чего-то большего. А может — всего лишь моментом. Но он уже не мог этого отрицать, что он опасен для нее в таком состоянии. Джаспер застыл. Его руки всё ещё обнимали Християну, ладони сжимали её хрупкие плечи, пальцы дрожали от переполненных эмоций. Её горячее дыхание касалось его шеи, а тихий шёпот — едва слышные слова «Спасибо… спасибо…» — был как лёгкий электрический разряд, пробегающий по его нервам. И вдруг — будто удар молнии в тишине. — Что тут происходит? Голос, полный раздражения и негодования, вонзился в их хрупкий кокон, разрывая атмосферу на острые осколки. Джаспер резко повернул голову, его тело напряглось, как стальная пружина. Его сердце на мгновение замерло. В дверном проёме стоял Эммет. Он опирался на косяк, явно с трудом удерживая равновесие. Его лицо было усеянно синяками, на виске виднелись следы заживших ран. Полураскрытая рубашка обнажала бинты, стянутые через грудь и плечо, его рука была зафиксирована плотной повязкой. Он выглядел так, будто едва держался на ногах, но в его серых глазах не было ни капли слабости — только холодный, проницательный взгляд. И этот взгляд, тяжёлый и пронзительный, метнулся от Джаспера к Християне. От его обнажённого торса к её тонкой, почти прозрачной ночной рубашке, прилипшей к телу. От её влажных щёк к тому, как крепко она держалась за его брата, словно цеплялась за спасение. Молчание между ними было гуще любого заклинания. Джаспер медленно отпустил Християну, будто его руки вдруг стали чужими, не зная, куда их деть. Он резко выпрямился, словно только сейчас осознав, насколько близко они были. — Эммет… — голос Джаспера был низким, глухим, почти хриплым. —Это не то, что ты думаешь. Эммет усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только усталость и что-то ледяное, скользнувшее по позвоночнику Джаспера. — Да? А что я должен думать? — Эммет поднял бровь, его взгляд задержался на Християне чуть дольше, чем следовало. — Почему ты без рубашки? Почему она в… этом? Девушка вздрогнула и инстинктивно прижала руки к груди, словно только сейчас осознала, как они выглядят со стороны. Её лицо вспыхнуло румянцем — смесь смущения и боли. Джаспер шагнул вперёд, защищая её своим телом, словно это могло стереть то, что уже было увидено. — Она просто… — он запнулся, не зная, как объяснить то, что сам не до конца понимал. Эммет стиснул зубы, его глаза сузились. Он сделал шаг в комнату, но тут же остановился, видимо, из-за боли в груди. Он коротко вздохнул, но в его голосе не было ни капли слабости. — Она что? Плакала? А ты решил успокоить её, забыв, что ты ей — как брат? — его слова были резкими, словно удары хлыста. Джаспер ощутил, как ярость закипает в груди. — Следи за языком, Эммет. — холодно бросил он, его глаза потемнели. Эммет усмехнулся, но теперь в этой усмешке было что-то обжигающее. — О, я слежу. Особенно за тем, что вижу. Напряжение было таким плотным, что казалось, его можно было разрезать ножом. Християна дрожала, её пальцы судорожно сжимали ткань ночной рубашки на груди, её глаза метались между двумя братьями. Но самое страшное было не в словах. Самое страшное было в том, что Эммет увидел больше, чем хотел. И Джаспер почувствовал это. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой. Молчание длилось всего мгновение, но этого было достаточно, чтобы напряжение достигло точки кипения. Эммет сделал шаг вперёд, его глаза сверкали холодной сталью, несмотря на боль, которая прорывалась сквозь сжатые зубы. Его рука, обмотанная бинтами, дрожала, но он будто не замечал этого. — Объясни мне, Джаспер, что тут, чёрт возьми, происходит, если я всё так не понимаю? — его голос резанул воздух, острый, как лезвие, разрывая тонкую оболочку молчания. Джаспер сжал челюсть, чувствуя, как гнев закипает внутри, пульсируя в висках, словно требуя выхода. Он знал эти взгляды Эммета на нее. Замечал их уже давно — слишком долгие, слишком внимательные, тягучие, как разлитый яд. Потому что сам смотрел так же. Потому что понимал это желание до боли, до злости. И именно поэтому, когда Эммет осмелился озвучить то, что следовало бы похоронить в себе, это задело Джаспера глубже, чем он был готов признать. Задело, потому что в каждом слове брата он слышал собственную правду, от которой тщетно пытался убежать. Он шагнул вперёд, вставая между Эмметом и Християной, словно живая стена. — Тебе не нужно это понимать. — его голос был ровным, почти ледяным, но за этой хрупкой оболочкой скрывалась ярость, готовая прорваться наружу. — Ты себе слишком много позволяешь. Эммет ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ни тени веселья — только ядовитая насмешка. — О, прости, что не могу молча смотреть, как ты… утешаешь её. Без рубашки. Она так к тебе тянется. Это просто братская забота, да? — слова впивались, как шипы, бьющие точно в цель. Джаспер почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние до минимума. Их лица оказались так близко, что он мог слышать, как Эммет тяжело дышит. Его взгляд был холодным, как лёд, но под этой гладью бушевал шторм. — Ты не понимаешь. И никогда не поймёшь, если будешь вести себя как ревнивый мальчишка. Эммет резко дёрнулся вперёд, но острая боль в ребрах остановила его. Джаспер не колебался. Он схватил брата за ворот рубашки, притянув так близко, что их дыхание смешалось. Его голос был низким, срывающимся на хрип: — Она не просто моя подруга. Она — моя клятва. Я поклялся защищать её перед самой магией. А ты… Но он не закончил. За спиной Джаспер почувствовал лёгкое движение и обернулся. Християна. Её глаза были полны тревоги, в них отражался страх и тонущая в безмолвии мольба. Она сделала шаг вперёд, хрупкая и уязвимая на фоне бушующего между братьями напряжения. Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой натянутой тишине он резанул острее любого крика: — Эммет… пожалуйста. Остановись. В этом «пожалуйста» звучала не просто усталость. Это была просьба, способная остановить даже того, кто шёл на край обрыва. Она посмотрела на него так, словно её взгляд мог удержать от падения в бездну. — Ты ранен. Тебе нужно отдыхать… пожалуйста… просто уйди. Эти слова ударили по Эммету сильнее, чем мог бы любой кулак. Он замер. В его глазах на мгновение промелькнула тень боли, слишком быстрая, чтобы её заметил кто-то, кто не знал его так хорошо. Он спрятал её за маской безразличия, привычно натянутой, как вторая кожа. Но Джаспер не дал ему времени оправиться. Он наклонился еще ближе к брату, словно заполняя пустоту, оставшуюся между ними, будто своим присутствием мог вытеснить всё, что стояло между ними невидимой стеной. Его голос прозвучал холодно и отчётливо, как выстрел: — Християне снятся кошмары. — каждое слово было отчеканено, словно клинок, заточенный до совершенства. Его взгляд пронзил Эммета, задержавшись чуть дольше, чем нужно, в той точке, где не было слов, но было слишком много смысла. — После того, что с ней случилось, это неудивительно. Краткая пауза. Лёгкий, почти незаметный сдвиг в тоне, будто под слоем холодной ровности проскользнула тень упрёка: — Иногда ей нужно успокоиться. Вот и всё. Ты ищешь тайны там, где их нет. — голос всё ещё был гладким, но в этих последних словах слышалось что-то большее. Нечто, что не произносилось вслух, но висело в воздухе: «Если бы ты тогда смог… если бы защитил её как должен был… возможно, ей не пришлось бы бояться.» Это не было сказано напрямую, но оно было там. В тяжести паузы. В остроте взгляда. В слишком ровной интонации, которая не требовала продолжения — она уже сказала больше, чем любые обвинения. Эммет смотрел пристально, глаза сузились, словно он пытался пробить взглядом брешь в этой безупречной лжи. Но Джаспер был мастером — ложь на его языке звучала, как истина, отрепетированная до совершенства. Эммет медленно выдохнул, сжав здоровую руку в кулак, но уже не с яростью — с тем странным, тягучим напряжением, когда внутри остаётся больше слов, чем ты готов произнести. — Хорошо. — его голос был глухим, но ровным. Он повернулся к Християне, задержав взгляд на долю секунды дольше, чем нужно. — Отдохни. Мы… поговорим потом. Он сделал шаг к двери, но остановился, бросив через плечо Джасперу: — Но я всё равно за тобой слежу, брат. В этих словах не было угрозы — только тихое напоминание. Он вышел из комнаты, прихрамывая, оставив за собой тишину, густую и липкую, как расплавленный воск. Когда дверь захлопнулась, Джаспер резко выдохнул, словно сбрасывая с себя не только напряжение, но и что-то более тяжёлое. Он повернулся к Християне. Их взгляды встретились, и между ними повисло невысказанное: «Я сдержал твою тайну. Но сколько ещё я смогу это делать?» Комната словно выдохнула вместе с ними. После ухода Эммета воздух стал легче, но в нём всё ещё витала тяжесть несказанных слов. Джаспер стоял молча, чувствуя, как в груди накапливается не гнев, а усталость. Он медленно подошёл к креслу, где до сих пор лежала его рубашка, и с раздражённым движением натянул её через плечо, не застёгивая пуговицы. Ткань была прохладной после тепла его тела, но это не имело значения. Одним небрежным взмахом руки он призвал плед с дивана и аккуратно накинул его на плечи Християны. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Её глаза всё ещё были полны тревоги. Джаспер мягко подтолкнул её к креслу, усадив, а сам сел напротив, на низкий стул. Словно по привычке, он протянул руку к прикроватной тумбочке, подзывая к себе небольшой флакон с успокоительным. Взяв графин с водой, он налил немного в стакан, добавил каплю зелья и протянул девушке. Она дрожащими руками взяла стакан, поблагодарив его едва слышным шёпотом. Пока она делала глоток, Джаспер смотрел на неё, прищурив глаза, словно пытаясь заглянуть глубже — туда, где прячется то, что она не хочет говорить вслух. — Ты же понимаешь, что когда-нибудь нам придётся рассказать им об этом? — его голос был ровным, почти усталым, без намёка на упрёк. Християна медленно покачала головой, поставив стакан на стол рядом. — Да, я понимаю. Но не сейчас. — её голос был тихим, дрожащим, словно каждое слово давалось с трудом. Она сжала плед крепче, словно он мог защитить её от собственных мыслей. — Ты видел его? Я боюсь, Джаспер. Боюсь его ненависти. Я ещё не готова… Я ещё не могу справиться с этим. Джаспер молчал, наблюдая за ней, как за картиной, в которой каждое пятно краски кричит о боли. — С другими кошмарами я справилась. — продолжила она, её голос стал чуть увереннее. — Кошмары о Регулусе больше меня не мучают. Мы с ним нашли общий язык. Но Левианна… Её голос стал тише, почти шёпотом. — Меня больше всего волнует Левианна. Пойми, она такая же тень, как ты. Джаспер скривился, как будто она только что плеснула ему в лицо ледяной водой. — Не говори так. — его голос стал твёрдым, почти грубым. Он откинулся на спинку стула, сжав кулаки. — Не смей ставить меня на одну линию с… с ней. Он знал, что должен был сохранять спокойствие. Он дал клятву. Он — её щит. Но сама мысль о том, что Левианна, эта дерзкая, раздражающая девчонка с её вечными насмешками и самодовольными взглядами, может быть тенью, выбивала его из равновесия. Джаспер поднял взгляд, его глаза были полны чего-то, что он не хотел называть вслух. — Я понимаю, почему магия выбрала меня. Понимаю, почему выбрала Эммета. Даже Марию могу понять. Она любит тебя с детства. Я могу… смириться с Регулусом. Но Левианна? Она не создана для того, чтобы кого-то защищать. Она создана, чтобы разрушать. Християна посмотрела на него, её взгляд был мягким, но твёрдым. — А может, именно поэтому она и была выбрана? Потому что иногда, чтобы защитить, нужно уметь разрушать. Эти слова повисли в тишине, словно невидимое заклинание, на которое у Джаспера не было ответа. Тишина после ее слов была почти оглушающей. Християна сидела в кресле, кутаясь в плед, но холод, что пробирал её до костей, не имел ничего общего с температурой в комнате. Она украдкой посмотрела на Джаспера. Он сидел напротив, казалось бы, расслабленный, но её глаза подмечали то, что другие бы не заметили: напряжённые линии на скулах, сжатые пальцы, лёгкое подёргивание мышцы на шее. Всё в нём кричало о буре под маской спокойствия. И тогда она почувствовала это — странное, тревожное чувство, будто внутри него что-то было не так. В памяти всплыл тот день, когда он принёс клятву. Как он, не раздумывая, опустился на колени перед ней, его глаза сияли чистотой и решимостью. Она тогда видела в нём свет. Видела, что он готов. Его порыв был искренним, его слова — правдой. И она приняла это, как принимала всё, что приносила ей магия: как данность. Она привыкла к странностям своей судьбы. Палочка, что выбрала её. Шёпот магии, говорящий о пробуждении теней. Тени стали частью её жизни так же естественно, как дыхание. И она жила с этим, стараясь защищать себя и тех, кого любила. Но теперь… Смотря на Джаспера, она осознала: клятва не стирает теней в душе. Она не делает человека идеальным. Он поклялся защищать её, но это не означало, что внутри него нет тьмы. И, возможно, самая страшная из этих теней — не гнев. Не гордыня. Не жажда власти. Возможно, это было то, что она не была готова признать… Она почувствовала, как сердце сжалось от этой мысли. Вспомнила, как его руки касались её плеч, как он сжимал её лицо в ладонях, как его взгляд иногда задерживался на ней дольше, чем нужно. Она списывала это на заботу, на его клятву. Но сейчас, вспоминая их ссору с Эмметом, она поняла: в этих взглядах было что-то ещё. Что-то, что он сам боялся признать. Она вздохнула, стараясь прогнать эти мысли. Она не могла позволить себе сомневаться в нём. Он её тень, её щит. Он дал клятву. Но клятва — это слова. А тьма в душе — это нечто другое.

***

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены мягкие, тёплые отблески, словно танцующие призраки их мыслей. Тишина между ними была не пустотой — наоборот, она была наполнена всем, что они не говорили вслух. Джаспер сидел ссутулившись, локти опирались на колени, руки сцеплены в замок. Его взгляд был прикован к Християне, которая, закутавшись в плед, пыталась спрятаться не только от холода, но и от собственных страхов. Он не должен был так на неё смотреть. Но смотрел. Он следил за тем, как последние капли её слёз медленно стекали по щеке, скользили по шее, теряясь в изгибах ключиц. Слеза дрожала на её коже, отражая огненные отблески, и этот крошечный блестящий след оказался для него самым завораживающим, что он когда-либо видел. Глаза Джаспера опустились ниже, невольно задержавшись на линии её груди, где ткань тонкой ночной рубашки слегка обрисовывала мягкие изгибы. Свет от огня играл на её коже, придавая ей тёплый золотистый оттенок. Контраст между нежностью её вида и тяжестью эмоций, отражённых на её лице, разрывал его изнутри. Он не мог оторвать взгляд. Он не хотел признавать, что его тянет к ней в таком смысле. Его пальцы сжались в кулаки, и он опустил голову, пытаясь подавить это странное ощущение в груди. Не страсть, нет. Что-то более опасное — желание, которое было неуместным, почти запретным. Ирония заключалась в том, что он поклялся защищать её. Он был её щитом. Но от кого он должен её защищать, если сейчас сам становился тем, от чего её нужно уберечь? Джаспер вспомнил ночи, проведённые с другими женщинами — их тела, их прикосновения, их губы. Всё это было красиво, легко и просто. Но сейчас, глядя на Християну, он понял, что ни одно из этих воспоминаний не могло сравниться с тем, как капля слезы скользит по её шее. Это было самым завораживающим, что он когда-либо видел. Он ненавидел себя за это чувство. Но не мог перестать чувствовать. Християна подняла взгляд, их глаза встретились. В её взгляде не было ничего, кроме доверия. И это было самым сложным для него — она видела в нём защитника, а он смотрел на неё так, как не должен был смотреть. Джаспер отвёл взгляд, резко вставая, будто пытаясь сбросить с себя тяжесть этих мыслей. Он подошёл к окну, глядя в темноту, скрывая от неё то, что рвало его изнутри. Потому что он знал: магия могла связать их клятвой. Но его сердце шло дальше этой клятвы. Тишина между ними снова стала почти невыносимой. Огонь в камине трескал, как будто высмеивал то напряжение, которое витало в комнате. Джаспер стоял у окна, спиной к Християне, сжав кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел в темноту, пытаясь удержать внутри бушующую ярость, но каждое её слово, каждый её взгляд будто зацепляли что-то внутри. — Как? Что мне нужно сделать? Что ты хочешь сделать? От чего ты хочешь её спасти? Эту… — он замолчал на секунду, словно само имя было ядом на языке, и, наконец, с раздражением выплюнул: — …Левианну. Её имя прозвучало, как плевок, как вызов. Джаспер чувствовал, как напряжение скручивает его изнутри. Он не услышал ответа сразу, но почувствовал, как тишина изменилась. Лёгкий шорох — это Християна оставила плед в кресле. Он чувствовал, как она приближается, шаг за шагом. Каждый её шаг отзывался гулким эхом в его голове, а где-то глубже, там, где прятались желания, которые он не хотел признавать, это эхо раздавалось жаром внизу живота. Он не мог заставить себя повернуться. Не мог. Потому что боялся того, что увидит в её глазах. Но она подошла. Встала вплотную, так близко, что он чувствовал её тепло даже сквозь тонкую ткань рубашки. Её дыхание — неровное, дрожащие вздохи — щекотало его кожу. И когда она обхватила его сжатую в кулак руку своими ладонями, он едва не выругался вслух. Его тело предало его, отозвавшись лёгкой дрожью. Он задыхался не от злости, нет. От чего-то другого. — Почему именно сейчас я стал замечать, что она — женщина? — мысленно пронеслось у него. — Почему, чёрт возьми, это меня так бесит? Он чувствовал, как её пальцы медленно, осторожно разжимают его кулак. И когда она прижала его руку к своей груди, к тому месту, где сердце билось под тонкой тканью ночной рубашки, он замер. Её тепло проникало сквозь его кожу, словно разливалось по венам. Он, наконец, повернулся, встретив её взгляд. Зелёные глаза, полные мольбы, блестели в полумраке, отражая огонь. Они были не просто глазами девочки, которую он поклялся защищать. Это были глаза женщины, просящей о невозможном. — Прошу тебя… — её голос был шёпотом, но он звучал громче любого крика. — Согласись на помолвку, которую предложил её отец. Мир рухнул. Джаспер застыл, как вкопанный. В его голове эхом отдавались её слова. «Помолвка.» «Её отец.» «Левианна.» Он резко отдёрнул руку, не из злости, а потому что иначе не смог бы думать. — Откуда ты это знаешь? — его голос был хриплым, сдавленным. — Причём тут я? Причём тут помолвка и эта… Левианна? Он не понимал. И это его бесило ещё больше. Но потом он снова посмотрел на неё. На то, как она стояла перед ним — не как капризная девочка, а как человек, который доверяет ему больше, чем самому себе. Он видел, как дрожат её губы, как горят её глаза. И знал — она просит не просто так. Она снова взяла его руку, прижала к себе крепче, её пальцы дрожали. — Ты мне обещал. — тихо сказала она, и в этих четырёх словах было всё: боль, доверие, вера. И он сдался.Потому что, чёрт возьми, он поклялся. — Хорошо. — выдохнул он, как будто эти слова вырвали из него кусок души. — Я соглашусь. И это было самое сложное «да» в его жизни. После того как слова «Я соглашусь» вырвались из уст Джаспера, тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой. Густой, вязкой, как мёд, смешанный с ядом. Он почувствовал, как в груди что-то оборвалось, оставив после себя горький привкус на языке. Християна, услышав его ответ, словно на мгновение потеряла равновесие. Её плечи чуть опустились, будто невидимый груз сошёл с них, но в её глазах всё ещё стояла тень тревоги. Она отпустила его руку, но кожа на его ладони всё ещё помнила тепло её прикосновения. Джаспер ощущал каждую деталь — дрожь её пальцев, как быстро билось её сердце под его рукой. И это было хуже любой боли. Он отошёл от неё на шаг, словно этот крошечный разрыв мог вернуть ему контроль. Но внутри всё кипело. — Почему я? — выдохнул он наконец, глядя в сторону, чтобы не встречаться с её глазами. — Почему именно я, Християна? Почему я должен соглашаться на этот фарс? Девушка сделала шаг вперёд, снова сокращая расстояние, словно не могла позволить ему уйти далеко — не только физически, но и эмоционально. — Потому что ты — мой щит. — её голос был мягким, но в нём звучала сталь. — Ты поклялся защищать меня. А Левианна… Она важна для меня. Для нас. Эти слова будто обрушились на Джаспера камнем. Он резко повернулся к ней, глаза вспыхнули гневом. — Она важна для тебя? Вот как? — его голос был резче, чем он хотел. Слова вырвались, как рвущаяся из груди боль, обнажённые и злые. — Ты хочешь, чтобы я связал себя с ней только потому, что она важна? Но Християна не дрогнула. Не отступила. Никогда не отступала. За её хрупкостью всегда скрывалось нечто большее, чем казалось на первый взгляд — сталь, спрятанная под слоем нежности. — Я прошу тебя не ради неё. — её голос дрожал, но она не позволила ему сломаться. Каждое слово, как шаг по тонкому льду, но она шла вперёд. — Я прошу ради нас. Он хотел перебить её, хотел сорвать этот разговор, как ножом по нити, но замер. Она смотрела на него так, будто видела больше, чем он мог спрятать за своей маской. — Ты должен доверять мне, Джаспер. Так же, как я доверяю тебе. — её глаза блестели, полные чего-то невыразимого — не страха, а отчаянной веры. — Если ты откажешься, случится кое-что страшное. Тьма заберёт её, а потом и меня. Пойми… это сложнее, чем кажется. Эти слова ударили, как молот по стеклу. Казалось, что она разом стёрла грань между ними, оставив его без защиты. Он смотрел на неё, не понимая, как такое маленькое существо могло держать его сердце в своих руках так легко. Сначала отец, потом она. И почему он позволил ей это сделать. Он хотел кричать. Хотел разбить что-нибудь, чтобы заглушить этот голос в голове. Хотел забыть её взгляд — слишком честный, слишком острый. Но не мог. Вместо этого он шагнул вперёд, словно пытаясь сократить не расстояние, а пропасть между ними. Его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её. Он чувствовал её дыхание на своих губах, горячее и неровное. Это было слишком. Слишком близко. Слишком сильно. Он склонился ещё ближе, его голос стал тише, почти шёпотом, но каждое слово резало больше, чем крик. — Я сделаю это. — пауза, как остриё ножа на грани кожи. — Но не ради неё. Он задержал дыхание, взгляд метнулся к её глазам, полным света и тьмы одновременно. — Ради тебя. — И в этих трёх словах было больше, чем признание. Это была капитуляция. Их взгляды встретились — ее зелёные глаза и его серо-ледяные. В этот момент всё вокруг исчезло: треск огня, тень Эммета, призрак Левианны, тяжесть клятвы. Остались только они. — Я сделаю всё. — его голос звучал тихо, но в нём пряталась сдерживаемая ярость, как лезвие, затаённое в ножнах. Каждое слово было приговором, не просьбой и не согласием — холодным, как сталь, и таким же опасным. Он не отводил взгляда, словно хотел пробиться сквозь её душу, разглядеть, что там за хрупкой оболочкой. — Но потом не вини меня, если что-то пойдёт не так. Эти слова повисли в воздухе, как последний вздох перед бурей. Тишина вокруг стала плотной, будто воздух сам затаил дыхание. Християна опустила взгляд, собираясь с мыслями. Её губы дрогнули, прежде чем она крепко сжала их, словно боясь, что скажет что-то не то. Дыхание было рваным, сердце стучало так громко, что казалось, его можно было услышать. Она закусила нижнюю губу, пальцы сжались в тонкую ткань ночной рубашки, оставляя на ней следы напряжения. Наконец, она подняла голову. И в её глазах не было ни страха, ни сомнений — только решимость. — Я не буду тебя винить. — её голос был тихим, но в этой тишине он звучал громче крика. В каждом слове была сталь, скрытая под тонким слоем хрупкости. — Так надо, Джаспер. Пойми, если мы этого не сделаем, может случиться худшее. Эти слова вонзились в него, как нож. Их уверенность. Их бесстрашие. Их тревога — не за него, не за себя, а за кого-то другого. И это разбило хрупкий барьер, за которым он держал всё то, что не должен был чувствовать. Гнев взорвался внутри. Не из-за неё. Из-за себя. Из-за того, что она была права. Из-за того, что он больше не мог скрывать, как сильно она вросла в него, в кровь, в мысли, в сердце. Он не думал. Не взвешивал. Не контролировал. Он просто шагнул вперёд, схватил её лицо ладонями и поцеловал. Это было не нежно. Не аккуратно. Это было вспышкой — грубой, сжигающей, как молния, оставляющая ожог на коже. Поцелуй был яростью, отчаянием, страхом и желанием, которым он больше не мог противостоять. Он впивался в её губы, как утопающий в воздух, не прося и не ожидая ответа. Християна застыла. Её глаза расширились от шока. Она не ответила на этот порыв — просто замерла, не понимая, что происходит. Для неё это был первый поцелуй. И он не был таким, каким она когда-то представляла. В нём не было лёгкости, не было трепетной нежности. Только что-то дикое и необузданное. Для Джаспера это было катастрофой. Он резко отстранился, будто обжёгся, отступил на шаг, хватая рваный воздух. Руки метнулись к голове, пальцы сжались в волосах, словно он хотел вырвать из себя этот момент, выкорчевать его с корнем. — Уходи. — голос дрожал. Не от слабости. От того, что он потерял контроль. От того, что позволил себе слишком много. — Тебе нужно уйти. Сейчас. Он отвернулся, как будто не мог больше смотреть на неё. Будто её присутствие обжигало сильнее любого заклинания, разъедая кожу и душу. Християна стояла у окна, её сердце билось так громко, что казалось — оно грохотало в пустоте. Её губы всё ещё помнили вкус его гнева, его отчаяния. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, как острые иглы. Вместо этого она просто развернулась и вышла, оставив за собой тяжёлую тишину, густую, как дым после пожара. А Джаспер остался стоять там, в пустоте, которая разрослась внутри него, чувствуя, как рушится всё, что он считал правильным. И больше всего он ненавидел то, что хотел вернуть её обратно.