В тени чар и времени

Поместье утопало в тенях, словно само время здесь решило замереть, оставив пространство между ударами сердца. Высокие своды зала, где собирались Пожиратели Смерти, напоминали пасть древнего зверя, готовую в любой момент сомкнуться на чьей-то шее. Каменные стены впитывали каждое эхо шагов, словно опасаясь, что звук может потревожить что-то древнее, спящее в их недрах. Тусклый свет факелов плясал на холодных, безжизненных масках, отражаясь в пустых глазницах, как напоминание: здесь нет места душе. Воздух был тяжёлым, насыщенным старой магией — глухой, вязкой, как проклятие. Но Северус чувствовал не только её. Собрание закончилось. Он держался в тени, как всегда. Тихий силуэт. Чёрное пятно среди теней. Он собирался трансгрессировать, когда это случилось. УДАР. Не физический. Не магический. Хуже. Оглушающая, разрывающая боль, словно когти рвали его грудь изнутри. Будто чья-то рука сжала его сердце, стирая границы между телом и агонией. Северус замер. Пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. Лёгкий наклон головы — единственная слабость, которую он позволил себе. Нельзя показать боль. Нельзя показать страх. Среди Пожирателей Смерти слабость равна приговору. Он развернулся, быстрым шагом покидая зал, не глядя ни на кого. Его дыхание — короткие, резкие вздохи, будто он тонул в пустоте. Что это было? Нет. Не «что». Кто. Он не помнил, как оказался в коридоре, как распахнул первую попавшуюся дверь. Пыльная комната, треснувшие стены, заколоченные окна. И темнота, давящая изнутри. Он рухнул на колени. Будто тень повалила его с ног, схватив за горло. Судорога. Оглушающий всплеск боли. Крик. Крик, которого он не слышал, но чувствовал. Внутри. Под кожей. Девчонка. Он выхватил палочку, руки дрожали, но не от страха — от ярости. — Legilimens… — шёпот, хриплый от сдерживаемой паники. Темнота. Пустота. И… эхо. Отголоски боли, словно разбитое стекло. Её магический отклик — слабый, хрупкий, но он чувствовал его. Она жива. Пока. Он оторвал палочку от виска. Дыхание рваное, лёгкие будто сжаты в кулак. Круциатус. Он узнал бы это ощущение где угодно. Разрывающее, рвущее магическую ткань души на клочья. Но не это было худшим. «Кто-то наложил Круциатус на тринадцатилетнюю девочку.» Мысль сковала сердце ледяными цепями. Не её крик бил его сейчас. Страх. Паника. Осознание. Он знал, что делают Пожиратели с пленниками. Он видел их работу. Круциатус — это начало. Не конец. Хуже была другая мысль: «Если они узнают, что она связана со мной…» Его вырвало бы, если бы внутри не бушевала пустота. Если Тёмный Лорд почувствует магическую связь… Если он узнает… Это конец. Не только для неё. Для него тоже. Он пытался дышать. Один вдох. Второй. Думай. Ты не имеешь права на панику. Он поднялся, не помня, как. Ноги дрожали, но взгляд был холодным. Стальной. Я должен что-то сделать. Не ради неё. Не ради жалости. Ради себя. Он развернулся и вышел из комнаты, не зная, сколько времени там провёл. Может быть, секунды. Может быть, вечность. И лишь когда метка на его предплечье ожила, пульсируя зловещим жаром, он понял: Тёмный Лорд зовёт. И, возможно, это был его приговор.

***

После собрания Пожиратели Смерти рассредоточились по залам, их чёрные мантии скользили, как тени, оставляя за собой лишь отголоски шёпотов. Северус двигался быстро, стараясь уйти с глаз долой из поместья, когда в его сознание врезалась боль, словно удар кинжала в грудь. Боль была такой обжигающей, что он едва не рухнул на месте, но удержался. Он скрылся за массивной колонной в одном из боковых коридоров, тяжело дыша, прижимая руку к груди, где всё ещё жгло. Лорд был зол, очень зол, Северус это понимал, и еще больше Сверус понимал, что возможно это его последние часы жизни. Он попытался восстановить дыхание, но тут услышал приближающиеся шаги. Пожиратели Смерти возвращались в зал. Северус затаился в тени, сливаясь с каменной стеной, словно часть архитектуры. Гул голосов приближался. — …эта девчонка и мальчишка… двое против наших? — голос был хриплым, насмешливым. — И они убили одного из нас. Северус замер, вслушиваясь. — Не одного, — ответил другой голос, низкий, пропитанный злобой. — Девчонка разорвала артерию Тараку. Если бы не тёмная магия, он бы сдох, как крыса. Северус сжал челюсти, чтобы не выдать себя. «Она не просто выжила. Она сражалась.» Смех пронзил воздух. — Кроул выжил, но… ты бы видел его теперь. Лицо — шрам на шраме, как будто его разодрали изнутри. Он клянётся, что найдёт её. Месть — вот всё, что у него осталось. Северус сжал пальцы так сильно, что ногти врезались в ладони. «Тарак Кроул. Мой надзиратель. И теперь он её враг.» Он помнил этого человека. Жестокий, беспощадный ублюдок. Именно Тарак учил его первой магии боли, демонстрируя, как ломать, не убивая. Северус ненавидел его тогда, ненавидел и сейчас. Но хуже было другое. Тёмная метка вспыхнула, словно раскалённое клеймо, заставив его стиснуть зубы, чтобы не застонать. В груди мгновенно поселился ледяной страх. Теперь он понимал, почему Лорд был так зол. А возможно он знал. Он знал всё о нем и девчонке. Секунду Северус стоял, упираясь рукой в холодный камень стены, тяжело дыша. Было ли это его концом? Звал ли он его, чтобы предать мучительной смерти за чужую неудачу? Но метка не отпускала. Ожог становился невыносимым, заставляя его повиноваться. Он выпрямился и направился в главный зал. Дверь в тронный зал Волан-де-Морта распахнулась сама, впуская его в темноту, пронизанную зловещими мерцающими огнями. В воздухе пахло гарью, палёной плотью и чем-то приторно-сладким, будто от магии, сотканной из боли. В центре зала, распростершись на холодном полу, корчились трое Пожирателей. Их тела дёргались в агонии, рты раскрывались в беззвучных криках. Над ними возвышалась хрупкая, почти эфемерная фигура Лорда Волан-де-Морта. Его лицо ещё сохраняло человеческие черты, но кожа была мертвенно-бледной, как у существа, давно не видевшего света. Тёмные глаза сверкали красноватыми отблесками в полумраке, полные злобы и безумия. Его длинные пальцы крепко сжимали палочку, которая медленно двигалась, направляя неведомую магию, словно дирижёр, играющий на чужих нервах. — Вы упустили их. Двух детей. — Голос был холодным, как лезвие ножа.— И один из вас теперь уродливее, чем проклятая крыса. Вы должны благодарить меня за то, что вы ещё дышите. Крик боли, сдавленный, рваный, разнёсся эхом. Северус зажмурил глаза, но не из сострадания. Он чувствовал странное облегчение. Она жива. Она сбежала. Однако с облегчением к Северусу пришли вопросы. Как она оказалась там? Почему они пытали её? Что произошло? — Двое детей. — Голос Лорда был шелестящим, но в нём звучал ледяной гнев. — Двое детей против моих слуг. И вот что я вижу… Лорд взмахнул палочкой — и один из мужчин взвыл, схватившись за лицо, когда его кожа начала пузыриться, словно плавилась от внутреннего огня. — Слабость. — Ещё один взмах, и второй Пожиратель задыхался, хватая воздух ртом, но не находя его. — Некомпетентность. — Последний, корчась в муках, бился головой о каменный пол, его тело выгибалось, словно его рвали на части изнутри. Северус застыл у входа, не смея шевельнуться. Холодный пот стекал по его спине. Каждый мускул в его теле был напряжён. Он знал — если его сейчас предадут, если кто-то шепнёт хоть одно неверное слово, его место будет там, на полу, в крови и боли. Волан-де-Морт повернулся к Селвину. — А ты? Ты хотя бы пытался найти их? Или предпочёл притвориться мёртвым, как крыса, надеясь, что я не замечу? Селвин открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался сдавленный стон. Волан-де-Морт лишь усмехнулся и небрежным движением палочки наложил на него проклятие. — Круцио. Тело мужчины выгнулось, как натянутая тетива, перед тем как обмякнуть в неестественной позе. Северус стоял, словно статуя, не смея моргнуть. Каждый вдох казался предательством. Волан-де-Морт вдруг резко повернул голову, впиваясь в него своими пустыми, алыми глазами. — Северус. — Его голос стал мягче, но от этого ещё страшнее. — Ты не был там. Ты не видел, как мои «преданные слуги» превращались в грязь под ногами двух подростков. Но ты слышал. Ты знаешь. Северус склонил голову, зная, что должен говорить осторожно. — Я слышал, мой Лорд. Волан-де-Морт подошёл ближе, его шаги были почти неслышны, словно он скользил по полу. — Скажи мне, Северуссс… Почему эти дети всё ещё живы? Почему они не на полу, как эти никчёмные предатели? Северус поднял глаза, не слишком высоко, чтобы это выглядело дерзостью, но достаточно, чтобы встретиться взглядом. — Они были загнаны в угол, мой Лорд. Загнанные звери отчаянны. Они не знают страха так, как мы. Их ярость затмила их слабость. Волан-де-Морт задумчиво кивнул, словно рассматривая его слова. — Иногда отчаяние даёт силу. — Он наклонил голову. — Но ненадолго. Он резко повернулся и сделал жест в сторону угла зала, откуда вывели изуродованную фигуру Тарака Кроула. Его лицо было изуродовано до неузнаваемости: глубокие шрамы пересекали кожу, глаза горели безумием и жаждой мести. Его дыхание было хриплым, тяжёлым. — Посмотри на него, Северусс. — Волан-де-Морт говорил с тихой насмешкой. — Когда-то он был гордым воином. Теперь — напоминание о том, как выглядит провал. Он обернулся к Северусу снова. — Ты вылечишь его. Принесёшь зелья, которые не позволят ему умереть. Пусть его шрамы останутся — чтобы он помнил, что неудача не забывается. Северус поклонился, сдерживая всё, что хотел бы сказать. — Как прикажете, мой Лорд. Волан-де-Морт усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Свяжитесь с Регулусом. — Он произнёс имя, как приговор. — Он контактирует с этой девчонкой Шузен. Если он глупо полагает, что может играть в тайны, пусть хотя бы принесёт пользу. Достать её через него будет проще простого. Он сделал паузу, будто наслаждаясь напряжением в воздухе. — Регулус, Тарак и ты, Северус, приведёте ко мне этого мальчишку, что убил моего человека, и девчонку, что осмелилась поднять руку на старших. Волан-де-Морт повернулся, его взгляд стал ещё жестче, словно он говорил не просто о двух детях, а о проклятых врагах, заслуживающих медленной и мучительной смерти. — Нужно учить этих детишек манерам. — Его голос был почти шёпотом, но от него холодок пробежал по спине Северуса. — И я — лучший учитель. Северус склонился в поклоне, чувствуя, как сердце стучит слишком быстро. Волан-де-Морт скользнул по нему взглядом, будто разрывая на части своим холодным вниманием. — Иди. — Одно слово. Окончательный приговор. Северус поклонился и, не оборачиваясь, вышел из зала, чувствуя, как холодная тьма будто пронзает его насквозь. Он был ещё жив. Но это был лишь отсроченный приговор.

***

Тьма была липкой, как смола, заполняя каждую щель её сознания. Она не чувствовала своего тела — только пустое, гулкое пространство, где эхом отдавались обрывки воспоминаний. Неосознанные, рваные образы, как разбитое зеркало — каждый осколок отражал боль. Сцена, которую она не могла забыть.Она не видела лица под маской. Но помнила глаза. Чёрные. Пустые. Как бездонные колодцы. Он упал на неё, руки сжались на её плечах, цепляясь за жизнь. Тёплая, липкая кровь забрызгала её лицо. Она чувствовала, как она стекает по щекам, капая на одежду, на землю. Звук хрипов… тот, который будет преследовать её всегда. Она видела, как в его глазах медленно угасал свет. В этом взгляде не было жалости, не было прощения. Только шок. И страх. Страх того, кто знал, что умирает. «Я это сделала. Я убила его.» Эта мысль была, как нож, вонзённый в сознание. Она действовала инстинктивно. Она защищалась. Но это не имело значения. Он умер. От её руки. В тёмном пространстве, где она парила между сознанием и забвением, звучали отголоски голосов. Далёкие, будто через толщу воды. — Держись! — Она слишком слаба… Мария, дай ещё зелье! Но она не могла ответить. Не могла двигаться. Память возвращала её к тому моменту снова и снова. Как круги ада, из которых нет выхода. Страх. Когда они окружили её и Эммета. Когда заклинания свистели в воздухе. Когда она чувствовала, как мир сжимается, как кольцо вокруг шеи. Паника. Когда он приблизился, схватил её, сжал так сильно, что казалось — сломает кости. Когда она видела, как Эммет падает, сражённый Круциатусом. Когда она понимала: они умрут. И тогда это произошло. Импульс. Вспышка магии, неуправляемой, необузданной. Она не думала. Она просто действовала. Кровь. Тёплая. Слишком много. «Я убила его.» Эти слова были, как татуировка на её разуме, которую не смыть. Они жгли, но словно проскальзывали сквозь трещины в памяти, оставляя только тень от боли. Где-то, в уголке сознания, мелькнул образ Пега. Его голос — не голос даже, а шорох, отголосок далёкого рычания. Он звал её. Он тёрся о её руку, пытаясь вытащить её из этой тьмы. «Пег… я здесь.» — её голос не звучал. Только мысль, теряющаяся в пустоте. И вдруг, на самой кромке небытия, словно сквозняк в запертой комнате, — «Мы должны от этого избавиться. Иначе всё станет хуже.» Слова растворились, как будто их никогда не было. Она не услышала их. Не поняла. Память исказилась, будто кто-то забрал важный кусочек. Она видела вспышку света — Эрион, домовой эльф, отшвырнул Пожирателя. Размытые образы: чьё-то лицо, крик, запах гари и крови. Но она не убивала. Не могла убить. Где-то далеко были Джаспер и Марго, их голоса срывались на крик. Мария что-то шептала, словно заклинание. Но ничто не могло заглушить её внутренний крик. Крик девочки, которая больше не могла притворяться, что всё в порядке. Крик девочки, которая стала… кем? Она хотела проснуться. Но что, если проснувшись, она снова увидит эти глаза? Чёрные. Безжизненные. Полные страха. Она боялась. Боялась вернуться. Потому что где-то глубоко знала: в той реальности её ждёт не только боль… …но и правда. Правда о том, кем она стала. И о том, что когда-то Пег уже решил за неё.

***

Поместье Лорда было пропитано тьмой — не той, что прячется в углах, а той, что оседает в костях, забираясь под кожу, разливаясь по венам ядовитым холодом. Здесь тьма не пряталась. Она смотрела тебе в глаза. Северус брёл по пустым, гулким коридорам, словно пытался убежать. Не от Тёмного Лорда. Не от Пожирателей Смерти. От себя. Каждый шаг отдавался эхом в голове, сливаясь с глухим, пульсирующим стуком — не его собственным, но таким знакомым. Эта боль не принадлежала ему. И всё же… казалось, что она всегда была частью его. Она. Християна. Каждая её боль — как осколок стекла под кожей, который невозможно вытащить. Каждый её страх — как петля на шее, что сжимается с каждым её вздохом. И почему? Потому что судьба, проклятая насмешка судьбы, решила связать их магическими узами. Без выбора. Без шанса на свободу. Он остановился в заброшенном зале, где паутина свисала с потолка, словно чёрные вены, пронизывающие воздух. Здесь пахло забвением. И разложением. Идеальное место, чтобы утонуть в собственных мыслях. Северус зажал голову руками, сжимая волосы так сильно, будто мог вырвать из себя всё это — боль, связь, слабость. Слабость. «Сколько ещё?» — хотелось заорать, чтобы сорвать голос, чтобы заглушить этот внутренний вой. — «Сколько ещё я должен это терпеть?» Он ненавидел её. Ненавидел. Не за то, кем она была. Не за её магию, не за её лицо, не за её выборы. Он ненавидел её за то, что она заставляла его чувствовать. Волноваться. Думать. Быть живым. Он ударил кулаком в каменную стену — хруст, боль, кровь. Вот она, настоящая боль. Острая, честная. Без магии. Без чувств. Просто… боль. «Я не слабый. Я не привязан. Это просто магия.» — снова и снова, как молитва, как заклинание, как цепь, которую он сам себе надевает. Но магия — это не просто чары. Магия — это кровь. Это дыхание. Это он. И она была в нём, прочно, безжалостно, как яд, который медленно растекается по венам, не убивая, но и не отпуская. Это сжирало его изнутри. Делало уязвимым. А уязвимость — это смерть. Он вытащил палочку, направив её на грудь. — Finite! — прошипел, выплёвывая это слово, как яд. Ничего. Связь всё ещё была там. Глухая, настойчивая, словно отголосок сердца, которое он так давно пытался заморозить. Разорвать. Сломать. Уничтожить. Но она держала его крепче любых оков. Он рухнул на колени. Тяжело дыша, сжав кулаки так, что ногти врезались в ладони. В голове пульсировала её боль. Её страх. И он ненавидел её ещё сильнее за то, что не мог вырвать её из себя. — Ты разрушишь меня, девчонка, — прошептал он в пустоту, голос дрогнул, как треснувшее стекло. — Но я не позволю. Я найду способ. Или умру, пытаясь. Или умру, наконец-то свободным.Но смерть — это лёгкий выход. А Северус был слишком… Ленив? Да, наверное. Но не той ленью, что мешает вставать по утрам. Не той, что оставляет чашки на столе или забывает зашить порванную мантию. Это была другая лень. Лень души. Тонкая, как трещина в стекле, что с каждым днём расползается всё дальше, пока отражение не становится чужим. Лень бороться. Потому что борьба требует силы, а он слишком давно её истратил. Лень чувствовать. Потому что чувства ранят острее любых проклятий. Лень меняться. Потому что перемены требуют веры, а вера — это роскошь для наивных. Проще плыть по течению. Проще выполнять приказы, чем задаваться вопросами. Проще делать вид, что выбора нет. Проще быть тенью, чем человеком. Но теперь выбора не было вправду. Приказ Лорда: Привести её и мальчишку. «Детишек нужно учить манерам,» — сказал Лорд, его голос был гладким, как лёд, и таким же холодным. Северус вздрогнул, будто от пощёчины. Он знал, какие «уроки» преподаёт Лорд. Слышал крики — те, что не стираются из памяти, даже если стереть кожу до крови. Видел, как ломаются кости и судьбы, и знал, что хруст не всегда исходит от костей. Иногда это сердце. Лорд не учит. Лорд ломает. В голове вспыхнула картина — слишком чёткая, чтобы её игнорировать. Она. На холодном полу. Сгорбившаяся от боли, губы — прокушены до крови, глаза — полны упрямства и… Страха. Её страха. Его страха. Он стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти, пытаясь выдавить из себя это видение. Но оно въелось в сознание, как кислота в ткань. Нет. Я не сделаю этого. Но и ослушаться он не мог. Тёмный Лорд не прощает. Ни предательства. Ни слабости. А значит… нужно найти другой способ. Он метался по залу, как зверь, запертый в клетке, выцарапывая когтями мысли из самой глубины сознания. Как обмануть Лорда? Как не предать её и при этом остаться в живых? Он всегда был хорош в зельях, в стратегиях, в манипуляциях. Знал, как повернуть ситуацию в свою пользу. Но не сейчас. Не потому, что не мог найти решение. А потому что… Он просто не хотел искать. И эта мысль жгла хуже тёмной метки. Он не хотел тратить силы. Не хотел бороться. Не хотел чувствовать. Внутри него что-то сломалось задолго до этого момента. Он привык к этому разлому, как к старому шраму: не болит, но всегда напоминание. Он не был человеком. Он был тенью. Отголоском. Пустой оболочкой с эхом внутри. Он упал на колени, уперевшись лбом в холодный камень. Камень был честнее любого человека. Он просто был. — Ты слабак, — эхом отозвался голос в голове. То ли Лорда. То ли его самого. Какая разница? — Ты просто устал. Нет. Просто ленив. Ленив быть человеком. Ленив бороться за что-то большее, чем собственное выживание. Ленив чувствовать, потому что чувства — это боль. А боль утомляет. Проще не чувствовать. Проще надеть маску равнодушия, как старую мантию: не модно, не удобно, но привычно. Проще не пытаться. Он выдохнул, и этот выдох был тяжелее любых слов. Будто выпустил наружу не воздух, а остатки того, что когда-то было надеждой.Он медленно поднялся. Пальцы сжались на палочке так крепко, что костяшки побелели. Нужно выбрать. Сгореть за неё. Или сгореть от того, что предал. Он чувствовал, как изнутри его душу подтачивает невидимая ржавчина, превращая сталь в прах. Он смотрел в темноту перед собой. И тьма смотрела на него в ответ. Пустая. Безжалостная. — Я найду способ, — сказал он тихо. Без злости. Без отчаяния. Без надежды. Просто… честно. Потому что выбора больше не было. Никогда не было. — Или умру, пытаясь. И он знал: Лучше умереть в борьбе, чем жить, как тень самого себя. Но в глубине души, там, где он не любил заглядывать, шептал другой голос: Ты не умрёшь. Ты просто выберешь не бороться. И это будет хуже смерти.

***

Регулус сидел в полутёмной комнате, едва освещённой тусклым светом от старой лампы, что дымилась на краю стола. Пальцы машинально крутили серебряную цепочку с кулоном в форме маленькой змеи. Мысли текли медленно, как вязкий мёд, не принося облегчения. Християна Брейдс. Имя эхом звучало в его голове, не принося ни гнева, ни тепла — просто факт. Как дыхание, как биение сердца. Она была частью его жизни теперь, связанной невидимыми узами, и он даже не пытался это отрицать. Просто принял. Он ведь всегда умел принимать — семейные ожидания, тяжесть имени Блэк, холодные взгляды матери. Почему бы не принять и это? Прошло две недели. Две удивительно спокойные недели, которые Лорд оставил его в покое. Регулус даже успел поверить, что, может быть, судьба даст передышку. Что, может быть, свет Християны и её история с тенями действительно смогут вырвать его из этого медленно горящего ада. Он почти поверил. Почти. Стук в окно прервал его размышления. Сова — чёрная, как ночь, с глазами-углями, что горели в полутьме, словно два маленьких угасающих костра — принесла письмо. Маленький свернутый кусок пергамента, скреплённый печатью с тиснением в виде черепа со змеёй, холодно блеснул в свете лампы. Регулус не дрожал, не колебался. Его пальцы, как всегда уверенные, разорвали печать с безупречной точностью. Письмо было от Беллатрикс.

«Лорд в бешенстве. Девчонка Брейдс ранила Тарака Кроула, а мальчишка с ней убил одного из наших. Лорд требует, чтобы ты, Снейп и Кроул привели их живыми. Он хочет преподать им урок. Регулус, прошу, не соверши глупости.»

Слова резанули, как нож. Коротко. Просто. Без лишних подробностей — так Лорд говорил всегда, когда хотел, чтобы тебя захлестнула не сама информация, а её вес. Регулус долго смотрел на пергамент, будто вчитывался в пустоты между строк. Но там не было скрытых посланий, не было зашифрованных намёков. Только приказ, острый, как лезвие, и тяжёлый, как камень. «Он хочет преподать им урок.» Християна. Свет, который, возможно, мог спасти его. Теперь — цель. Регулус медленно сжал письмо, ощущая, как пергамент шуршит, сминаясь под пальцами, будто и он был хрупкой оболочкой, готовой рассыпаться в прах. Его сердце билось глухо и тяжело, не от страха — нет. От осознания того, что каждый шаг по этому пути превращается в зыбучий песок. Он был Регулус Арктур Блэк. Гордый наследник древнего рода, воспитанный в уважении к власти и чистоте крови. В его жизни было много выбора, но он всегда выбирал то, что требовало силы, дисциплины и верности. Он гордился тем, кем стал, гордился своим именем, своими поступками — до этой минуты. Потому что стоило в его жизни появиться этой девчонке, Християне Брейдс, как всё, чем он был, начало трескаться по швам. Его гордость — тщательно выстроенная, как старинный замок на скале — с каждым упоминанием её имени сыпалась в прах, в который теперь превращался этот сжатый в кулаке пергамент. Регулус знал слишком много. Он знал, как звучит приказ, за которым скрывается нечто большее, чем просто задание. Он знал, как Тёмный Лорд преподаёт свои «уроки», и что за этими словами часто кроется лишь одно — боль. Он знал и то, что клятвы, данные когда-то в порыве хладнокровной решимости, могут стать не просто словами, а цепями, стягивающими сердце. А эти знания отзывались в нём эхом, тяжёлым и острым, словно незримые цепи стягивали грудную клетку. Обет, данный Лорду Каллену, впивался в сердце не хуже клейма. Он поклялся не навредить этой девочке — Християне Брейдс. Клятва, произнесённая с холодной рассудочностью, тогда казалась пустой формальностью, лёгким грузом на весах его преданности. Но теперь этот обет пульсировал под кожей, как ожог, с каждым ударом сердца напоминая: ты не можешь. А Лорд приказал. Привести её. Лично. И уж точно не на милую светскую беседу. Регулус знал, что Тёмный Лорд не станет гладить её по голове. Он не был учителем, который ограничится нравоучениями. Он преподаст ей урок, да — урок, что может стоить жизни. Урок, после которого не всегда остаётся возможность делать выводы. Эти мысли жгли сильнее, чем сам приказ. Она не просила быть связанной с ним. И он тоже не просил. Но вот они здесь. Регулус поднялся. Его движения были точны, хладнокровны, как всегда, но внутри гулко отзывался голос, который он старался не слышать: «Ты не хочешь, чтобы она страдала.» Это было глупо. Это было неправильно. Но это было правдой. Он был Регулус Арктур Блэк. Он умел принимать. Даже если это означало, что его гордость — всё, чем он дорожил, всё, что строил из своего имени, верности и силы — останется лежать на полу, растоптанная памятью о её взгляде. Ведь как принимать, если каждый вдох отзывается обетом, что не даёт дышать?

***

Регулус сидел, склонившись над старым столом, где чернила впитывались в потрескавшийся пергамент, оставляя следы, будто ожоги. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри бурлила тревога. Он не мог позволить себе слабости. Он знал, что это письмо может стать единственным предупреждением. Медленно, аккуратно, он вывел строки, словно каждый мазок пера был заклинанием.

«Леди Маргарет,

Тренировки обострились, и наш строгий наставник потребовал особого внимания к недавним участникам одной из «необычных дуэлей». Он поручил мне заняться этим вместе с двумя старыми товарищами: одним, чья рана всё ещё свежа, и другим, с кем вы хорошо знакомы.

Судя по всему, наставник хочет, чтобы мы доставили участников на личный разбор. Это дело принципа для него, и, как вы понимаете, ошибки не потерпят.

С наилучшими пожеланиями,

R.A.B.»

Регулус отложил перо и задумался, глядя на ещё влажные чернила. Простое письмо для случайного читателя — упоминание о дуэльных тренировках. Но для Маргарет или Християны оно было криком, завуалированным под безобидное послание. «Наш строгий наставник» — Лорд Волан-де-Морт. «Два старых товарища» — Северус Снейп, которого Християна знала, и Тарак (Кроул) — тот, кого она ранила. «Рана всё ещё свежа» — указание на Тарака, пережившего их схватку. «Кем вы хорошо знакомы» — прозрачный намёк на Снейпа, что сразу должно насторожить Християну. «Дело принципа» — подчёркивание личного интереса Лорда, что делает задание не просто миссией, а приказом с высокой ставкой. Регулус аккуратно сложил письмо, запечатал его нейтральным воском, словно это была обычная корреспонденция. Привязав к лапке совы, он посмотрел на птицу и хрипло выдохнул: — Пусть она поймёт. Она должна понять. Сова исчезла за тёмным окном, оставив Регулуса наедине с тишиной и чувством, что, возможно, он только что нарушил не приказ, а что-то более важное — ту тонкую грань между долгом и тем, что он не осмеливался назвать вслух.

***

       За несколько дней до основных событий главы Двери поместья Морвеннов распахнулись с грохотом, будто сама ярость Левианны ударила в них. Эхо прокатилось по мраморным коридорам, отзываясь глухим эхом в холодных стенах. Она шагала быстро, словно каждый шаг был вызовом. Магия дрожала в воздухе, едва не срываясь с её пальцев, а дыхание отдавалось горячими клубами пара в холодном помещении. Она ворвалась в кабинет отца — угрюмое помещение с тяжёлыми шторами и резным чёрным деревом. Пахло старой кожей, чернилами и чем-то ещё… чем-то, что оставалось в воздухе там, где делались жестокие решения. Кассариус Морвенн сидел за массивным столом. Его позолоченное перо замерло в воздухе, когда он поднял взгляд. Лёд в его глазах был настолько холодным, что мог обжечь. Он не удивился. Даже не нахмурился. Лишь медленно приподнял бровь. — Ты что, тролль тебя дери, совсем охренел?! — рявкнула Левианна, захлопнув за собой дверь с такой силой, что стекло в витражах издало жалобный треск. — Ты собираешься ВЫДАТЬ меня ЗАМУЖ?! Кассариус не сдвинулся с места. Он только сложил руки на столе, переплетя пальцы. Его лицо было безупречно спокойным, словно она ворвалась не с криком, а с просьбой подать чай. — Ты могла бы хотя бы постучать, Левианна, — произнёс он с ледяной вежливостью. — Такой… театральный вход. Ты тренировалась перед зеркалом? Левианна вздрогнула от ярости. — Ты серьёзно, отец? — прорычала она, вкладывая в слово «отец» столько яда, что этим можно было бы отравить дракона. — Ты даже своей сраной фамилии мне не дал, а теперь решил, что можешь распоряжаться моей жизнью, как своей чёртовой коллекцией безделушек?! Кассариус встал. Медленно, как будто каждое движение было тщательно отрепетировано. Его тень легла на пол длинной полосой, холодной и неумолимой. — Ты — моя дочь, Левианна. Моя кровь. Моё решение. Он подошёл ближе. Голос его был мягок, почти бархатист, но в этой мягкости звучало что-то острое, как скрытое лезвие под шёлковой тканью. — Я создал тебя, девочка. И я решаю, кем тебе быть. Она шагнула вперёд, зрачки сужены, руки дрожат от напряжения. — Пошёл ты к дементорам, понял?! — выкрикнула она, и магия вспыхнула вокруг неё зелёным ореолом. — Я не твоя кукла! Не твоя собственность! Он даже не моргнул. Просто усмехнулся. Легко, почти устало. — Свобода? — эхом отозвался он. — О, Левианна… Ты говоришь о свободе так, будто знаешь, что это. В одно мгновение он оказался рядом. Железной хваткой схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Пальцы сжались так сильно, что кожа побелела под его пальцами. — Запомни, дитя, — прошипел он, и голос его больше не был мягким. Он звенел, как натянутая струна. — Ты можешь плеваться своими проклятиями и визжать, как раненая гарпия, но в итоге ты — всего лишь моя ошибка, которую я до сих пор терплю. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он не отпустил. И тогда он наклонился ближе, так близко, что его ледяное дыхание обжигало щёку. — Хочешь свободы? — прошептал он. — Вспомни свою мать. Мир вокруг Левианны замер. Сердце застучало в висках, дыхание оборвалось. — Ты ведь знаешь, что она угасает без моей… заботы. Он отпустил её с такой резкостью, что она чуть не упала. В груди пустота, в голове — гул. — Стоит мне отвернуться, и она исчезнет. Как дым после проклятия. Он знал, куда бить. И всегда бил в самое сердце. Она оттолкнула его, дрожа, как осиновый лист. — Ты… чудовище, — прошептала она, голос срывался, будто слова резали горло изнутри. — Ты не человек. Кассариус Морвенн усмехнулся. Холодно. Пусто. Как будто её боль — всего лишь досадная помеха в череде его безупречных решений. Он вернулся за своё массивное кресло, небрежно поправив мантию, словно разговор был пустой формальностью. — Назови меня как хочешь, Левианна, — его голос вновь стал ровным, почти монотонным, как ледяной ветер в заброшенных руинах. — Но в конце концов ты сделаешь то, что я скажу. Он задержал взгляд на ней, и в этих холодных глазах было нечто худшее, чем ярость. Там была пустота. — Иначе ты больше никогда не увидишь свою мать. Слова упали тяжёлым грузом, словно проклятие, и Левианна замерла, будто окованная цепями, сотканными из страха и боли. Но она не позволила слезам упасть. Никогда. Не перед ним. Гнев и отчаяние слились в груди в чёрный, плотный комок, что сжимался всё сильнее. Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что стены дрогнули, отзываясь глухим стоном старых камней. Но только за дверью, в холодной тишине коридора, Левианна позволила себе дрожать. Не от страха. От ярости, густой и вязкой, как проклятие на устах тёмного мага. Из этой ярости родилась клятва: — Я никогда не буду марионеткой. Ни для него. Ни для кого. Коридор поместья Морвеннов был холоден, как дыхание смерти. Левианна прижалась к стене, пытаясь сдержать рваное дыхание. Она ненавидела эти слабости. Ненавидела плакать. Особенно из-за него. Но прежде чем она успела собрать остатки воли, дверь распахнулась с грохотом. Кассариус Морвенн вышел из тени, словно хищник, учуявший запах крови. Его шаги были быстрыми и резкими, словно удары плети. — Не рыдай, — процедил он, голос — шёпот яда, обжигающий хуже любого заклятия. Он схватил её за плечо, сжав пальцы так сильно, что боль прорезала плоть сквозь ткань. Силой развернул её к себе, и в его холодных глазах плескалось презрение, острое, как осколки битого стекла. — Запомни, — прошипел он, каждое слово врезалось, как лезвие в кожу. — Никогда не появляйся передо мной в таком виде. Он скользнул взглядом по её лицу, словно рассматривал уродливый изъян в дорогом артефакте. — Где твой медальон? Она замерла. Медальон… Он был у Джаспера. Оставлен в поместье Калленов, вырванный из её жизни вместе с последними остатками контроля. Отец сжал её ещё сильнее, ногти впились в кожу, оставляя алые полумесяцы боли. — Я же предупреждал. — Его голос стал низким, глухим, как угроза, шепчущая из темноты. — Я не хочу видеть это… уродство. Он скривился, будто её лицо — мерзость, от которой его воротило. — Верни себе нормальный облик. — Он выделил слово нормальный, словно плевок. — Облик человека а не… этого. «Этого.» Слово ударило сильнее, чем любой заклятие. Он произнёс его, как приговор. Это была она. Настоящая Левианна. С её зелёными глазами, что светились магическим изумрудом. С серебристо-платиновыми волосами, что падали водопадом света на плечи. С магией, что лилась по её венам, как огонь. Он ненавидел её такой. Ненавидел её магию. Ненавидел её за то, кем она была. — Отвратительно, — процедил он, будто её существование оскорбляло сам воздух, которым он дышал. — Мне от тебя тошнит. Слова резали глубже, чем любой клинок. Она потянулась за палочкой, хотя знала, что это бессмысленно. Он был быстрее. В одно движение палочка исчезла из её рук, словно предала её, оказавшись в его железной хватке. — Нет, дорогая, — усмехнулся он холодно. — Мы с тобой ещё не закончили. Он щёлкнул пальцами. Появился домовой эльф, сгорбленный, с пустым взглядом — тень в доме, где свет был лишь иллюзией. — Подготовь всё необходимое, — сказал Кассариус бесстрастно.— Юной госпоже нужно преподать урок. Эльф исчез с глухим хлопком, и в тишине осталась только она — замеревшая, с разбитыми руками и гордостью. Она выросла в этом аду. Но каждый раз — дура — надеялась, что он изменится. Что увидит в ней не ошибку. Не напоминание о её матери. А дочь. Но надежда — худшая из магий. Она ломает медленнее, но глубже. — Ты… трус, — выдохнула Левианна, её голос дрожал, но не от страха. От ненависти, густой и обжигающей, как яд в крови. — Ты боишься меня. Вот в чём дело. Боишься, что я наполовину не такая, как ты. Слова упали в тишину, как капля яда в кристально чистую воду. И она увидела это — тень. Скользнувшую по лицу Кассариуса, как трещина на идеально гладком стекле. Его глаза сузились, челюсть напряглась. На мгновение маска равнодушия дала слабину, и в этой трещине проглянула ярость. Он двинулся внезапно — без предупреждения, без крика. Просто шаг вперёд и резкий, выверенный взмах руки. Он ударил её тыльной стороной ладони с такой силой, что хрустнул воздух, словно под тяжестью заклинания. На его перстне, инкрустированном гербом рода — змея, обвивающая алую розу, — играли блики тусклого света. Металл врезался в её кожу, словно клеймо. Удар был точным, холодным, как и он сам. Левианна рухнула на колени, не успев даже вскрикнуть. Кровь тут же залила губу, алыми каплями стекая на мраморный пол, оставляя тёмные пятна — как воспоминание, которое нельзя стереть. На её щеке уже проступал чёткий отпечаток герба — изящная роза, обвитая змеёй, навсегда врезавшаяся в её плоть. Символ власти. Символ её подчинения. Он вжёгся в кожу, оставив не только физический след, но и нечто большее — клеймо унижения. Кассариус посмотрел на неё сверху вниз, как на сломанную вещь, утратившую свою ценность. Его лицо снова стало маской ледяного спокойствия, будто этого удара не было вовсе. — Ты ничто, — произнёс он, голос снова ровный, как будто он обсуждал погоду или делал пометку в скучном отчёте. — И ты будешь делать то, что я скажу. Потому что у тебя нет никого, кроме меня. Его слова были словно вторая пощёчина — не физическая, но куда более болезненная. Они врезались в сознание, будто острые осколки разбитого стекла, застревая под кожей и кровоточа изнутри. Левианна медленно подняла голову. Кровь стекала по подбородку, густыми, тёплыми каплями смешиваясь с солёной влагой, которую она так яростно отказывалась признавать за слёзы. Она не даст ему этой победы. Никогда. Её изумрудные глаза встретились с его ледяным взглядом. И там не было ни страха, ни мольбы. Только ненависть. Чистая, выточенная, как клинок. И эта ненависть была её оружием. В глазах вспыхнуло зелёное пламя, отголосок той магии, что жила в её крови, пусть даже на секунду. В этот момент Левианна поняла истину, от которой ей становилось одновременно легче и тяжелее: у неё действительно никого нет. Кроме самой себя. И в этом была её сила. Этого было достаточно. Слабая, но полная мрачной решимости усмешка скривила её губы. Она сплюнула кровь на безупречно чистый мраморный пол — красный след, как метка сопротивления. — Ты ошибаешься, — хрипло прошептала Левианна, голос дрожал, но в нём больше не было слабости. — У меня есть я. И ты больше меня не сломаешь. Кассариус молча развернулся и вышел, оставив её лежать на холодном мраморе, как ненужную вещь. Но он не понял главного. Он думал, что выиграл. Думал, что сломал её окончательно. Но правда была другой. Он действительно сломал Левианну. Только в этих обломках зародилась новая сила. Сила, которая больше никогда не позволит ей бояться. Холод мраморного пола обжигал сквозь тонкую ткань её платья, будто мёртвая вода, омывающая рану. Но это было ничто по сравнению с тем ледяным куском ужаса, что застрял между рёбрами, не позволяя дышать. Она сидела на коленях, глаза были прикованы к мрамору. Тому самому полу, который помнил её лучше, чем отец. Помнил каждую рану, каждую каплю крови, каждое бессмысленное «почему?». Руки дрожали, ногти вонзались в ладони, пробивая кожу, но она не чувствовала боли. Только пустоту. Гулкую, чёрную пустоту, где единственным эхом отзывались мысли: «Почему я сюда вернулась?» «Зачем? Ради чего?» Всё началось с глупой идеи — проучить Джаспера Каллена. Доказать себе, что она сильнее, умнее, свободнее. И вот теперь — гордая, дерзкая Левианна лежит на холодном полу. Без палочки. Без защиты. В ловушке, которую сама же для себя и построила. «Дура. Глупая дура.» Она мысленно кричала на себя, но это не приносило ни облегчения, ни силы. Только ещё большую пустоту. Четыре года. Четыре долгих года свободы.

***

Время в поместье Морвеннов текло медленно, растягиваясь, словно вязкая тьма, проникающая в каждую щель. Здесь воздух был напитан ожиданием боли, и стены, казалось, впитывали в себя каждую слезу, каждый шёпот отчаяния. Левианна сидела на холодном мраморе, спиной прижимаясь к стене, будто надеялась, что она сможет её защитить. Щека пульсировала от удара, но она уже не чувствовала боли — только странную, пустую усталость. Кровь давно засохла на коже, оставляя тёмные разводы, которые напоминали о том, что здесь не бывает пощады. Слёзы, когда-то горячие, высохли, оставляя после себя лишь сухую стянутость век. И всё же голод остался. Ненасытный, жадный. Но не к пище, а к жизни, к эмоциям, к ощущению хоть какого-то контроля. Пусть даже призрачного. Дверь открылась вновь. Кассариус Морвенн вошёл неспешно, будто не просто шагал, а выступал перед невидимой аудиторией. Он наслаждался каждым мгновением, каждым своим движением, словно знал, что его присутствие — это само по себе акт господства. Он остановился перед ней, изучая её с холодной, расчётливой отстранённостью. Точно так же он мог бы разглядывать трещину на бокале из тончайшего стекла. — Ты наконец остыла? — Голос его был ровным, мягким, но в нём звучал тот самый, привычный яд, разъедающий любое сопротивление. — Или всё ещё питаешь себя детскими фантазиями о свободе? Левианна подняла на него взгляд. Её глаза больше не метали искры гнева. Там была лишь пустота — такая же голодная, как и он сам. Но она слишком хорошо знала правила этой игры. Эмоции — это слабость. А слабость он выслеживал, как хищник. Он усмехнулся, медленно обходя её по кругу, с ленивой грацией зверя, играющего с уже израненной добычей. — Знаешь, что отличает сильных от слабых? — В его голосе проскользнул мягкий, почти заботливый оттенок, и от этого становилось ещё холоднее. — Сильные понимают, что любовь — это не что-то возвышенное. Это всего лишь ещё один инструмент. Власть. Контроль. Он остановился за её спиной, почти касаясь её тени. — В отличие от тебя… — Голос его понизился до шёпота, змеиного, скользкого.— Ты всё ещё цепляешься за воспоминания о своей матери. Будто это что-то меняет. Левианна стиснула зубы. Нет, она не покажет ему, как эти слова резанули её по живому. Она не даст ему этой победы. Кассариус шагнул вперёд, отступая, но его присутствие по-прежнему сжимало пространство, как железные оковы. — Я был у неё вчера, — произнёс он легко, как будто рассказывал о погоде. — Знаешь, она даже не узнала меня сразу. Смотрела сквозь меня, как на пустое место. Будто я был просто тенью, далёким эхом. Он сделал паузу. Дал ей секунду. Ровно столько, чтобы слова вонзились глубже. — Но стоило мне прикоснуться к её руке… и она ожила. Что-то внутри Левианны треснуло. Как хрупкое стекло, как порывистый ветер, разбивающий неокрепший лёд. Она знала, что он говорит правду. Она видела это снова и снова. Видела, как её мать, обессиленная, угасающая, едва находила силы дышать, пока он не приходил. И тогда её глаза вспыхивали светом, её руки дрожали, хватаясь за него, как за воздух, как за последний шанс. Это было её проклятие. Их проклятие. Левианна не чувствовала боли — она затихла где-то на границе сознания, оставив лишь холодную пустоту. Лицо застыло маской безупречного равнодушия, но внутри всё пульсировало, дрожало, словно натянутая до предела струна. Она отчаянно искала за что зацепиться, хоть за крохотный осколок воли, способный удержать её на плаву. Но вместо этого — только голод. Жадный, ненасытный, тёмный, разрастающийся внутри, как чёрные корни. Жажда власти. Жажда контроля. Жажда отнять у него хотя бы что-то, хоть крупицу того, что он считал своей собственностью. — Видишь ли, дорогая… — Его голос сорвал её с внутреннего обрыва. Он наклонился так близко, что Левианна почувствовала на коже холодное дыхание, ледяное прикосновение чужой власти. — Каждая минута, которую я провожу с ней, — это глоток воздуха для твоей матери. Он улыбнулся, и эта улыбка была хуже плевка. — И я с радостью дарю ей эти минуты… когда ты ведёшь себя правильно. Каждое слово — как удар. Нет, хуже. Он сейчас не бил кулаками, он бил словами, точными и хладнокровными, превращая её сердце в израненный сосуд. Тк знал, что так ей будет больнее. Он выпрямился, шагнув назад, снова став холодным, словно весь этот разговор был не больше чем пунктом в его ежедневном расписании. — Впереди у нас важный приём. — Его голос стал официальным, отстранённым, как у человека, читающего список покупок. — Ты будешь на нём. Рядом с Джаспером Калленом, как полагается будущей невесте. Будущей невесте. Словно она — всего лишь титул, печать на чужом документе. — Ты улыбнёшься, скажешь нужные слова, сыграешь свою роль. Пауза. Тишина нависла над ними, тяжёлая, как камень. И тогда он добавил, холодно, размеренно, каждое слово — гвоздь в её душу: — Если сделаешь всё правильно, я навещу твою мать. Может быть… даже задержусь с ней подольше. Он смотрел на неё, наблюдая за тем, как эти слова разрывают её изнутри. — А если нет… ну, ты ведь знаешь, как быстро люди угасают без любви. Он отвернулся, бросив напоследок: — Приведи себя в порядок. И поправь своё личико. Она закрыла глаза, пытаясь проглотить ком в горле. Нет, это не была борьба за свободу. Свободы у неё никогда и не было. Это была борьба за то немногое, что у неё осталось. За то, что ещё теплилось в её жизни — мать, которая зависела от того самого человека, что ломал её изнутри. Когда Левианна открыла глаза, в них не было огня. Не было гнева. Только пустота. Тишина. И безмолвное, тихое согласие. — Я сделаю всё, что ты хочешь, — прошептала она, голос едва дрогнул, но этого никто не услышал. Кроме неё самой. Слова эхом отразились внутри, звуча как приговор. Он удовлетворённо кивнул, будто только что заключил выгодную сделку, и, не оглянувшись, вышел, оставив её одну. И только когда дверь за ним закрылась, Левианна позволила себе сорваться. Беззвучно. Слёзы катились по лицу, смешиваясь с засохшей кровью, оставляя новые, тёмные следы. Но она плакала не потому, что проиграла. Нет. Она плакала, потому что знала — внутри она снова сломалась. И в этот раз трещина была глубже, чем когда-либо. И страшнее всего было то, что она почти не чувствовала боли. Слёзы, словно крохотные капли ртути, катились по её лицу, оставляя влажные следы на коже, уже покрытой засохшей кровью и пылью. Левианна сидела, не шевелясь, как сломанная кукла, отброшенная в угол. В её груди пустота отзывалась эхом, гулким и тяжёлым, будто чёрная дыра, поглощавшая всё — надежды, гнев, страх. Всё, кроме одного. Голод. Он остался. Ненасытный, прожорливый, как паразит, что ползал по её душе с самого детства. Он жаждал. Не пищи, не воды, не утешения. Он требовал большего. Внимания. Власти. Эмоций. Левианна знала, как их добыть. Она знала это с тех пор, как научилась ходить. С тех пор, как поняла, что если достаточно широко улыбнуться, достаточно нежно прошептать нужные слова — тебя заметят. Даже если ненадолго. Даже если это будет всего лишь иллюзией. Она вытерла лицо дрожащими пальцами, стирая следы слабости так, как её учили. Слёзы — это роскошь. А роскошь для тех, кто может себе это позволить. У неё не было такого права. Встав, Левианна подошла к треснувшему зеркалу на стене. Её отражение смотрело на неё пустыми глазами, не узнавая. Щека была опухшей, кожа под глазом синела, словно напоминание о том, где её место. Но губы… губы дрогнули в усмешке. Холодной. Безжизненной. И от этого было ещё страшнее. «Ты будешь рядом с Джаспером Калленом.» Эти слова звенели в голове, как раскалённые нити. Джаспер. Он был не просто частью её игры — он был её возможностью. Не для спасения. Для контроля. Для власти. Если она не может вырваться из клетки, она станет её хозяйкой. Левианна повернулась, взяла амулет, что висел на цепочке рядом с дверью, и сжала его в ладони, ощущая, как магия, заключённая внутри, отзывается слабым пульсом. Её волосы потемнели, черты лица слегка изменились — всё, как требовал отец. Маска на место. Игра началась. Когда она вышла из комнаты, её походка была лёгкой и грациозной, словно она только что отдыхала в роскошных апартаментах, а не сидела на холодном полу, пытаясь склеить осколки своего сердца. Проходя мимо зеркала в коридоре, она мельком взглянула на своё отражение и тихо прошептала, с кривой улыбкой: — Я сделаю всё, что ты хочешь, папочка. А потом заберу у тебя всё, что есть. В её голосе не было злобы. Только голод. Ненасытный. Вечный. И он был гораздо опаснее любого оружия.

***

Поместье Морвеннов дышало тишиной. Не просто тишиной — тяжёлой, вязкой, как старое вино, настоявшееся на боли и горечи. Каждая тень, каждый изгиб архитектуры будто впитывал в себя эхо недавних событий, храня их, как застывшие в янтаре воспоминания. Дом знал, что было, и понимал: обратной дороги нет. Левианна сидела в кресле у окна, словно трофей в витрине, неподвижная, окаменевшая. За стеклом бушевала жизнь: ветер терзал кроны деревьев, рвали небо взволнованные совы, но всё это казалось другим миром. Мёртвым. Пустым. Мир внутри неё был куда хуже. Вспышки памяти терзали её, как сотни крохотных лезвий. Мать. Амалия вышла из того кафе, её улыбка была… чужой. Не той, что согревала Левианну в детстве. Там не было тепла, не было света. Лишь тень усталости и боли, умело спрятанная за маской благородства, как хрупкий фарфор за стеклом. «Почему я позволила ей пойти?» — Мысль пронзила, как игла под ноготь. Ответ не заставил себя ждать. Голос отца — хищный, холодный, вечно правый. — Посмотри, во что ты её превратила, — эхом раздалось в голове. — Твоё упрямство — это её смерть. Слова были клинками, и каждый — точным ударом в сердце. Она видела, как мать угасает. Видела, как дрожат её руки, как потухают глаза. И это была правда. Горькая, уродливая, неоспоримая правда. Левианна сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставив тонкие кровавые полумесяцы. Но боль не помогла. Она не заглушала вину. «Если бы я была другой. Послушной. Умной. Если бы…» — Голова гудела от мыслей, которые крутились, как сломанная пластинка. — «Если бы я была достаточно хороша.» Она вскочила, резко, как пружина, не выдержав давления собственного сознания. Комната казалась клеткой. Стены — ловушкой. Она ходила взад-вперёд, как загнанный зверь, дыхание сбивалось, сердце билось в горле. — Это моя вина. — сорвалось с губ шёпотом, перерастая в сдавленный крик. Эхо ударило в пустоту. Ответа не было. И не будет. Она замерла у старинного зеркала. Отражение встретило её взглядом: зелёные глаза, полные злости и… страха. Серебристые волосы спадали на лицо — напоминание о матери. Напоминание о том, что она связана с ней не только кровью, но и проклятием. — Слабость, — прошипела она отражению, сама не понимая, к кому обращается. К себе? К ней? К отцу? Вдруг… тишину разорвал голос. Мягкий, едва слышный, как эхо ушедшего времени. «Ты не причина моего угасания. Ты — причина, по которой я держусь.» Эти слова — спасательный круг в бурном море отчаяния. Она слышала их когда-то давно. В другой жизни. Но сейчас они были якорем. И за него она ухватилась. Слёзы исчезли. Иссохли, как роса под утренним солнцем. Осталась только пустота… Но это была не та пустота, что парализует. Это была пустота, что готова стать топливом. Левианна вытерла лицо дрожащей рукой и рассмеялась — тихо, горько. — Если ты думал, что сломаешь меня… — прошептала она в темноту. — Ты всего лишь разжёг пламя. И оно поглотит тебя. Но одно пламя не горит вечно. Нужно больше. Нужно — сильнее. Она знала, кто поможет его разжечь. Джаспер. Он станет её огнём. Её ножом. Её верным псом. Она видела это в его глазах. Слабость. Та самая, что он не умел скрывать, когда смотрел на ту девушку. Эта слабость станет её оружием. Она обернёт её против него самого, разложит на части, сделает его своим. Он даже не поймёт, как легко лёг к её ногам. Ведь Джаспер был создан для того, чтобы служить. И Левианна даст ему ту, ради которой он готов гореть. Она зажжёт это пламя. И оно сожжёт всё, что ей больше не нужно.