В тени чар и времени

Вы когда-нибудь задумывались о жизни мучеников? Нет, не о тех, чьи лица запечатлены на старых гравюрах, обрамлённых золотыми нитями легенд и мифов. И не о тех, чьи имена звучат в речах на помпезных церемониях, где слёзы проливаются так же фальшиво, как и улыбки на лицах ораторов. Я говорю о настоящих мучениках. Тех, кого никто не замечает, пока они живы. Весь парадокс мученичества состоит в том, что оно — роскошь посмертная. При жизни этим людям не протягивают руки, не утешают словом, не заглядывают в глаза, чтобы сказать: «Я вижу твою боль». Их признают мучениками только тогда, когда они больше не могут этого услышать. Когда их голос — всего лишь эхо в чьей-то памяти. Так любят делать маглы. И не только они. Северус Снейп помнил это. Он помнил, как мать водила его в детский сад, который пах затхлой краской и скисшим молоком. Она делала это не из заботы — нет. Просто чтобы соседи не подумали, что у них совсем уж плохо дома. Чтобы не задавали лишних вопросов. Чтобы никто не смотрел слишком пристально. Она всегда аккуратно укладывала платок на шею, скрывая синяки, словно это была просто дань моде, а не следы чьих-то грубых пальцев. Рукава её мантии всегда были длинными, закрывая запястья, где кожа напоминала пергамент с мрачными пятнами, которые не сотрёшь заклинанием. Северус часто задумывался: почему? Почему мать, когда-то великая волшебница, склонялась перед простым магглом — его отцом? Почему магия, такая могущественная, не спасала её от страха? Он никогда не любил отца. Но не потому, что тот поднимал на него руку. Это Северус мог понять. Тобиас Снейп был слабым человеком. Слишком слабым, чтобы принять то, что не мог контролировать. Он боялся магии, как трус боится своей тени, и потому пытался раздавить её кулаками, будто от этого станешь сильнее. Северус не любил его за другое. Он ненавидел его за то, что тот ломал его мать. За то, что отнимал у него самую дорогую вещь — его тихую гавань. Мать пела ему песни. Шёпотом, хриплым голосом, будто каждое слово — это битва с усталостью. Когда ей было слишком тяжело петь, она просто мычала знакомую мелодию, хлопая его по плечу, чтобы он заснул. И в этих звуках было больше магии, чем в любом заклинании. Северус цеплялся за эти воспоминания всю свою жизнь. Как за светлый островок в бескрайнем море тьмы. Может, в этом и есть ещё один парадокс мучеников. Их боль умирает вместе с ними. А вот те, кто остаётся, — продолжают её нести. А потом он её увидел. Девочку с волосами цвета огня, смех которой разрезал серый воздух двора, как будто солнце случайно заблудилось в этом мрачном уголке. Её голос звучал так звонко, так свободно, что Северус на мгновение забыл, как дышать. Он стоял, прячась в тени старых качелей, выцветших и скрипящих от малейшего порыва ветра, и наблюдал за ней, словно за чем-то запретным, но притягательным. Она смеялась, взлетая над землёй, и её волосы рассыпались вокруг лица, как всполохи пламени. Северус замер, поражённый. Он никогда не видел ничего подобного. Ни в книгах, ни в своих одиноких мечтах. Она была светом — ярким, живым, настоящим. И в этот момент весь его мир сузился до одной-единственной точки: Лили Эванс. Рядом с ней стояла другая девочка, с вытянутым лицом и узкими, как щели, глазами. Петунья. Её голос был режущим, неприятным, полным яда, который она так щедро изливала на сестру: — Спустись, уродка! Прекрати это немедленно! Северус сжал кулаки. Он не понимал этих маглов. Как можно назвать уродством то, что было настоящим чудом? Как можно бояться света, если ты всю жизнь живёшь в темноте? Он тогда понял — Петунья была просто завистливой девочкой. Зависть — это не про Лили, это про её собственную слабость. Зависть к тому, что Лили могла быть особенной, а Петунья — никогда. Позже Лили сама говорила ему об этом, без обид и злости, просто с лёгким вздохом, словно это было что-то очевидное. Но для Северуса Лили никогда не была мученицей. Для него она была святой. А Петунья — тенью, резким контуром на фоне её сияния. Он часто приходил к ним домой. В этом доме пахло тёплым хлебом и чем-то ещё — семейным уютом, который Северус никогда не знал. Петунья смотрела на них с презрением, шипя гадости, когда взрослые не слышали. Она называла их «ненормальными», а иногда — хуже. Но Лили смеялась в ответ, будто её это совсем не задевало. И Северус тоже смеялся, хотя в груди что-то болезненно сжималось. Он рассказывал Лили о магии, о Хогвартсе, о мире, который был больше, чем этот крошечный городок. Он читал о нём в старых книгах, выцеплял обрывки историй из разговоров волшебников, которые случайно встречались на улице. Он рассказывал так, как будто сам там побывал, приукрашивая детали, потому что видел, как её глаза загорались от каждого его слова. Иногда он придумывал истории. Как-то сказал, что видел единорога. Чистейшее создание, с серебристой гривой, настолько величественное, что Северус смог к нему прикоснуться. Она поверила. Она и правда поверила. А он просто хотел показать ей, что он тоже чего-то стоит. Их дружба была сложной. Лили умела требовать, будто мир был создан для того, чтобы исполнять её желания. Северус часто уступал, потому что для него её улыбка была дороже правды. Она просила его остаться — он оставался. Она просила уйти — он уходил, замирая с томящим сердцем в ожидании следующего приглашения. Так из раза в раз. Она была светом. А он — тенью, цепляющейся за её лучи. Может ли тень завидовать свету? Наверное, да. Но Северус никогда не завидовал Лили. Он боготворил её. А может, это и есть самая тёмная форма зависти. А потом началась учёба. Сначала это было похоже на начало великого приключения. Волшебные поезда, оживлённые разговоры, мерцающие потолки Большого зала, запах старых книг и древней магии, проникающий под кожу, как сырой туман. Был он и была она — Лили Эванс, его якорь, его свет. И Северус думал, что этого будет достаточно. Но вскоре появились они. Джеймс Поттер и его троица друзей-недоносков. Так Северус называл их про себя, выдыхая это мысленно, словно яд, который нельзя проглотить, но и выплюнуть невозможно. Они были всем, чем он никогда не был: любимцами, уверенными в себе, окружёнными вниманием и одобрением. В них было что-то отталкивающее — легкость, с которой они получали то, что другим приходилось вырывать с боем. Северус ненавидел их за это. И завидовал. Может быть, именно поэтому. Они забирали у него последнее — Лили. Он пытался не обращать внимания, сдерживать раздражение, как когда-то сдерживал слёзы в детстве, чтобы не дать отцу удовольствия увидеть его слабость. Он молчал, когда их слова вонзались, как ножи, цепляясь за него, выворачивая наизнанку всё, что он пытался спрятать. Иногда они дрались. Не палочками — кулаками. Магия может ранить, но есть раны, которые наносят только голыми руками. И Северус дрался так, словно хотел стереть их лица с памяти, выбить вместе с унижением и злостью. Год за годом. Лили отдалялась. Стычки становились опаснее. А потом был тот случай. Случай, после которого он пожалел, что вообще родился. Он сказал ей это слово. Самое отвратительное, что только мог придумать. Оно вырвалось из него, как гнилой корень, который он не смог удержать. Потому что думал, что она его предала. Потому что его сердце не знало, как справиться с болью, кроме как бросить её обратно, в лицо тому, кто был слишком дорог. Он ошибался. Как же он ошибался. Он жалел. Молил о прощении. Но Лили не прощала. И, возможно, никогда бы не простила. После этого они общались. Не как друзья. Просто как ученики, которые слишком долго знают друг друга, чтобы делать вид, что не знают вовсе. Сдержанные слова, холодные взгляды. Между ними выросла стена, которую воздвигла она, и Северус понял: он никогда не сможет её разрушить. Он пытался доказать ей, что был прав. Пытался открыть ей глаза на тех, кого она считала друзьями. Хотел, чтобы она увидела, что Поттер — не герой. В тот раз он едва не погиб. По-настоящему. А Джеймс Поттер потом ходил, раздувая грудь, кичась тем, что «спас» его. Долг жизни, долг жизни. Да к чёрту твой долг жизни. Северус никогда не чувствовал благодарности. Только горечь. И если бы судьба могла быть иронией, то именно она сделала так, что он всю оставшуюся жизнь должен был нести этот долг — не перед Поттером, нет. Перед Лили. Потому что любовь — это не всегда свет. Иногда это тень, которая следует за тобой, пока ты не упадёшь в темноту. Он повстречал в своей жизни немало людей, которые с гордостью называли себя мучениками. Некоторые носили это звание, как орден, демонстрируя миру свои шрамы, будто те придавали им особую значимость. Другие — прятали боль за масками, делая вид, что их она не касается. Северус Снейп никогда не думал о себе в таких категориях. Но, возможно, он тоже был одним из них. Мучеником собственной памяти. Мучеником своих ошибок. Мучеником своего выбора. Сейчас он наблюдал, как Нарцисса Малфой пьёт зелье, которое он сварил. Её бледные пальцы сжимали кубок так крепко, что казалось — стекло вот-вот треснет под её хваткой. Лёгкая дрожь в запястьях, напряжённый взгляд, полный скрытой тревоги. Она не задавала вопросов. Он — не давал ответов. Таков был их негласный договор. Он помнил, как всё началось. Его лаборатория, тёмный уголок в глубинах мрачного особняка, была единственным местом, где он мог чувствовать себя почти в безопасности. Полки, уставленные склянками, запах редких трав и старых свитков, ритмичное покачивание котла на огне. Здесь царила тишина и порядок — редкая роскошь в его жизни. Но однажды тишина взорвалась. Дверь распахнулась с грохотом, и прежде чем он успел поднять палочку, в грудь Северуса ударило заклинание. Острая, мерзкая боль пронзила его, скрутив нервы, будто их тянули за ржавые крючья. Пальцы дрогнули, колба с зельем, над которым он трудился последние трое суток, соскользнула и разбилась, разлив на пол бесценную жидкость. Запах горечи и магической нестабильности мгновенно наполнил комнату. В дверном проёме стояла Беллатриса Лестрейндж. Её глаза горели безумием, в котором смешивались ярость и какая-то странная мрачная радость. — О, Северус, — протянула она, тягуче, с ядом в голосе, — ты выглядишь так, будто не ждал меня. Он с трудом выпрямился, сдерживая дрожь в пальцах. — Чему обязан такому… визиту? — холодно спросил он, не позволяя боли отразиться в голосе. Беллатриса была зла. Зла настолько, что её лицо исказилось от напряжения. Северус не понимал, что он такого натворил, чтобы заслужить её бешенство. Он ожидал угроз, подозрений в предательстве, намёков на шпионство. Но всё оказалось куда прозаичнее. — Нарцисса! — выплюнула она, словно это слово было проклятием. — Она была в Святом Мунго. Несколько дней между жизнью и смертью. Вчера её привезли домой, и она велела передать тебе, что нужно зелье. Зелье, которое поможет ей восстановиться после… — голос Беллатрисы дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, — после выкидыша. Северус замер. Он знал это зелье. Знал рецепт, пропорции, все тонкости. Но у него не хватило времени. Он вспомнил, как ещё вчера вечером поставил заготовку, собираясь продолжить на рассвете. Но так и не вернулся к ней. Увлечённый другим зельем — сложным, капризным, требующим точности и внимания. Теперь оно было испорчено, разлито на каменный пол вместе с остатками его терпения. Он не ответил. Беллатриса шагнула ближе, её палочка вновь вздрогнула в руке, словно готовая нанести новый удар. — Как ты смеешь игнорировать её просьбы?! — зашипела она, её голос стал выше, резче. — Твоя великая репутация зельевара не стоит жизни моей сестры! Ты думаешь, ты выше нас всех? Думаешь, ты важнее, чем её боль? Северус сжал челюсти так крепко, что хрустнул зубами. Он видел, как на пол капает зелье, как медленно растекается алым пятном. Его труд — уничтоженный в одно мгновение. — Убирайся, — тихо сказал он, поднимая палочку. — И скажи Нарциссе, что зелье будет готово к утру. Беллатриса усмехнулась, резко разворачиваясь, её плащ взметнулся, словно чёрные крылья. — Умей держать слово, Северус. Иначе твоё имя станет лишь шёпотом в пыли прошлого. Когда за ней захлопнулась дверь, Северус медленно опустился на колени. Вокруг него разлилась тишина, нарушаемая только каплями испорченного зелья, падающими на каменный пол. Мученик? Нет. Просто человек, чьи ошибки всегда стоили слишком дорого. Северус всё ещё наблюдал за Нарциссой. Её лицо было бледным, словно тончайший фарфор, которому достаточно одного неверного прикосновения, чтобы разбиться. Она пила зелье медленно, с осторожностью, будто опасалась, что оно сожжёт её изнутри. Лёгкий дрожь в её пальцах, тяжесть на скулах, потухший взгляд — не то, что зелье могло бы излечить. Это было не про тело. Это было про душу. И именно в этот момент Северус задумался: можно ли всех матерей этого мира назвать мученицами? Ведь каждая из них носит в себе ребёнка девять месяцев — целая жизнь, свернувшаяся клубком внутри другой жизни. Они мучаются от боли, когда рождают, оставляя на свет не просто новое существо, но и часть себя. Часть своей души. И вот сейчас, глядя на Нарциссу, которая потеряла не просто ребёнка, но и эту невидимую, бесценную часть своей сущности, он ощутил боль. Смешно, правда? Боль. Человек, который отнимал жизни по приказу, участвовал в пытках, видел, как умирают невиновные, и не моргнул глазом, вдруг чувствует боль, глядя на чью-то утрату. Омерзительно. Глупо. Но факт остаётся фактом. Он всё ещё был человеком. Неважно, сколько крови было на его руках. Неважно, сколько заклинаний он произнёс, чтобы причинить боль другим. Человек остаётся человеком, даже когда пытается в это не верить. И сейчас это было самым отвратительным напоминанием. Нарцисса поставила пустой кубок на стол и подняла на него глаза. В них не было благодарности. Только пустота, тянущая за собой тяжесть утраты. Северус кивнул — кратко, без слов. Иногда слова не нужны. Иногда они просто не работают. Он остался сидеть в тишине, глядя на её уходящую фигуру, а в голове звенела мысль: Может быть, мы все мученики. Просто кто-то теряет свою душу медленно, кусок за куском, а кто-то — сразу. А потом появилась она. Его безумие. Он уже давно перестал пытаться объяснить себе её появление. Просто смирился. Назвал это миражом. Иллюзией. Призраком того, что должно было исчезнуть, но осталось. Длинные, изящные пальцы коснулись волос Нарциссы — лёгкое, едва заметное движение, словно порыв ветра в комнате без окон. Карие глаза Северуса скользнули по этому касанию, но он сделал вид, что не замечает. Хотя кому он лжёт? Нарцисса всё равно не видела бы его взгляда. Она не видела её. Никто не видел. Кроме него. Сначала он думал, что это злой урок судьбы. Проклятие. Может быть, кто-то наложил на него тёмное заклинание, отравил разум, и теперь эта тень преследует его, как тихая насмешка над остатками его человечности. Но потом он понял, что нет. Это не заклятие. Это не болезнь. Это просто… часть его. От себя не сбежать. Он привык, что этот мираж всегда обращён к нему. Всегда следит за ним. Всегда смотрит в самую суть его души зелёными глазами — тёплыми и холодными одновременно. Но сейчас было иначе. Она уделяла внимание не ему. Она смотрела на Нарциссу с той же нежностью, с какой раньше смотрела на него. С тоской. С болью. Северус зацепился за это чувство, как утопающий за последний кусок дерева. Может, она — и есть его совесть? Но если так, почему в её взгляде нет укора? Почему её пальцы не дрожат от отвращения, когда они касаются чужих волос? Почему в её прикосновении — забота, которую он сам не мог найти в себе? На мгновение ему показалось, будто Нарцисса повернула голову в сторону этого призрачного присутствия. Как будто что-то почувствовала. Нет. Бред. Он точно сходит с ума. Он никогда не видел её лица. Оно всегда оставалось в тени, словно туман на рассвете, когда ещё слишком темно, чтобы различить детали, но достаточно светло, чтобы знать — кто-то там есть. Он привык к её глазам. К волосам, сотканным из солнечных лучей, к платью — простому, лёгкому, будто она только что вышла прогуляться по летнему лугу, собирая полевые цветы. Не хватает только венка. И тогда она станет истиной. Или мифом. Персефона, — вдруг подумалось ему. Жена Аида. Богиня весны. Та, что жила в аду большую часть года, но каждую весну возвращалась на землю, принося жизнь. Северус усмехнулся. А может, он — и есть Аид? Держит её в своём аду, не отпуская, не позволяя забыть. Она — его весна, но только в воспоминаниях. В его душе вечная зима. Она снова взглянула на Нарциссу, нежно провела пальцами по её виску, и Северус сжал кулаки так крепко, что ногти впились в ладони. Может быть, я мёртв уже давно. Но её призрак всё ещё жил. Жил внутри него, как напоминание о том, что когда-то у него тоже была весна. Пусть и только в его аду. Но всё равно в сердце тлел немой вопрос. Почему его Мираж, тот, что всегда говорил только с ним, шептал ему на ухо о его грехах, о его ошибках, о том, что он разрушает всё, к чему прикасается, сейчас сидел рядом с Нарциссой на её кровати, нежно держа её за руку? Нарцисса не замечала этого. Не чувствовала. Она просто сидела в тишине, глядя в одну точку, с пустым выражением лица, словно весь мир для неё перестал существовать. Только одинокая слезинка прокатилась по её щеке, и Северус отвёл взгляд, делая вид, что не увидел. Безумие? Нет, он не мог назвать её так. Безумие звучало слишком грубо, слишком приниженно. Он никогда не хотел признавать, что это просто плод его больного разума. Она слишком… реальна. Мираж. Так будет правильнее. Северус знал, что это неправда. Знал, что её нет. Но ему хотелось, чтобы она была. Хоть на секунду. Хоть на одно прикосновение. Сказать по-честному, он бы продал душу дьяволу. Может, даже самому Аиду. Пусть тот вырвет её из небытия, оживит, отдаст ему живую, тёплую, настоящую. Ради неё он был готов забыть Лорда, забыть людей, забыть всё. Если бы она оказалась реальностью. Он наблюдал, ошеломлённый, как Мираж с какой-то материнской нежностью вытирает слезинку с глаз Нарциссы, не давая упасть новой. Нарцисса же просто молчала, всё так же смотря в пустоту. Северус знал: ему лучше уйти. Но когда он собрался подняться, в воздухе раздался еле слышный шёпот: — Прошу, побудь с ней ещё немного. Ей это нужно. Не говори ничего. Просто будь рядом. Чтобы она знала, что не одна. Он замер. Она говорила не с ним. Нет — она просила его. Он не знал, что делать. Он просто остался сидеть, наблюдая за тем, как Мираж нежно гладила руку Нарциссы, словно собирая её боль в свои призрачные пальцы. А потом Нарцисса уснула. Тихо, незаметно, полусидя, опираясь на подушки, с тонкими следами слёз на щеках. Северус нахмурился. Он не понимал, как ему быть, что ему делать. А потом — оцепенел. Мираж наклонилась, осторожно приподняла голову Нарциссы и уложила её поудобнее. Северус судорожно вдохнул. Он точно сходит с ума. — Что за… — сорвалось с его губ. Он вскочил, за пару шагов преодолел расстояние между ними, словно надеясь… надеясь… Он протянул руку — и его пальцы прошли сквозь неё. Она медленно обернулась. Грустная улыбка. Покачала головой. — Не сейчас, Северус, — тихо. — Сейчас ей нужно больше моего внимания, чем тебе. Он сжал кулаки. — Не будь эгоистом, — добавила она. Его взгляд вспыхнул гневом. — Не весь мир крутится вокруг тебя. А потом — тишина. — А мой, — её голос стал мягче, печальнее. — Пусть и связан с тобой, но я не твоя собственность. Северус больше не мог ничего сказать. Он просто стоял. А Мираж всё так же сидела рядом с Нарциссой, словно её тень. И, может быть, именно этим она и была. Северус стоял, сжав кулаки, глядя на неё. Она не смотрела на него. Она больше не принадлежала ему. Хотя он думал, что это единственное, что принадлежало только ему одному. Мираж мягко склонилась над Нарциссой, укутала её в одеяло, заправила выбившуюся прядь за ухо — так, как сделал бы кто-то живой. Кто-то, у кого ещё есть душа. Северус всё ещё чувствовал, как его пальцы прошли сквозь неё. Пустота. Иллюзия. — Ты стала наглее, — хрипло бросил он, нарушая тишину. Она не ответила. Только вновь провела ладонью по волосам Нарциссы, с нежностью, которую Северус не мог бы воссоздать, даже если бы захотел. Он не был нежным. Он не был добрым. Он не был тем, кто умеет утешать. Она была. — Это всё часть моего разума? Или ты и правда… — он осёкся. Его голос дрожал. Голос Северуса Снейпа. Дрожащий. Он сжал зубы. Мираж всё же взглянула на него. Глаза — зелёные, бездонные, полные чего-то, что он никогда не понимал. — Ты хочешь правду? — спросила она. Северус не ответил. Она улыбнулась. — Разве ты её примешь? И это было самым ужасным. Она знала. Она всегда знала. Он закрыл глаза. Слишком быстро, слишком резко, словно пытаясь стереть её из сознания. Но когда открыл — она всё ещё была здесь. Он выдохнул. Прикрыл веки, чтобы не видеть её. — Тебя не должно быть, — прошептал он. Но когда он открыл глаза, её уже не было. Только Нарцисса, спящая в тишине. Только следы слёз на её щеках. Только пустота рядом. Северус провёл языком по пересохшим губам. Пальцы дрожали. Он не понимал, что только что произошло. Или, может быть, просто не хотел понимать. Он взял себя в руки. Бросил последний взгляд на Нарциссу и развернулся, выходя из комнаты. Но прежде чем закрыть за собой дверь, он всё же обернулся. Её не было. Но он знал, что она здесь. Всегда. Тень, которая остаётся. Беллатриса шипела, как разъярённая змея. — Ты не уберёг её, Люциус! В твоём же доме! Как это вообще возможно?! Как кто-то смог отравить Нарциссу прямо под твоей крышей?! Северус застыл на пороге. Отравление? Так вот оно что. Он перевёл взгляд на Люциуса, который сидел в кресле, осунувшийся, с тяжёлым, невыразительным лицом. Он не пытался оправдываться. Просто слушал, вдыхая воздух так, будто ему требовались все силы, чтобы удержаться в кресле и не подняться на ноги. Северус прислушался к разговору. Это не было обычным отравлением. Раз они говорили об этом сейчас — значит, всё было серьёзно. Кому это было выгодно? Кто мог пожелать, чтобы чета Малфоев не родила наследника? Люциус делился с ним своими желаниями. Он знал, как сильно они с Нарциссой хотели детей. Несмотря на проклятие, наложенное на их род — оно не позволяло Малфоям иметь больше одного ребёнка. И всё же Нарцисса мечтала о большой семье. Северус помнил её голос, полный ностальгии, когда она говорила о своих сёстрах. Они, несмотря на всё, были одним целым. Пусть Беллатриса безумна, пусть Андромеда отвернулась от семьи — но они всё равно были связаны. Один за всех и все за одного. Смешно. Северус шагнул ближе, и Беллатриса резко обернулась, всё ещё кипя от ярости. — Она уснула, — сухо сообщил он, не собираясь ни успокаивать её, ни вступать в разговор. — Зелье выпила. Остальные дозы я пришлю домовиком. Убедитесь, что она принимает их вовремя и не перенапрягается. Люциус кивнул, но ничего не сказал. Беллатриса всё ещё метала молнии глазами, но теперь направила их не на мужа сестры, а на Северуса. — Ты знаешь, что это значит? — прошипела она. Он пожал плечами. — Это значит, что у вас есть враг. Люциус резко выдохнул, откинувшись в кресле. Северус мог видеть — он не спал уже несколько дней. Его лицо осунулось, тёмные круги под глазами выдавали напряжение. И всё же… Люциус был спокоен. Холоден. Как всегда. Он любил Нарциссу. Северус знал это. Но Малфои никогда не позволяли чувствам выходить наружу. Это было непозволительной слабостью. Северус знал и другое: Нарцисса доверилась ему настолько, что позволила плакать в его присутствии. Пусть всего несколько слёз, пусть почти незаметных, но всё же. Это было больше, чем позволял себе её муж. Северус смотрел на них обоих и думал: Если вы не научитесь чувствовать, вы никогда не узнаете, кто из ваших врагов пришёл за вами первым. Он развернулся и вышел. У него было, о чём подумать. Северус уже почти достиг выхода, когда услышал, как его фамилия сорвалась с чьих-то губ. — Снейп! Он вздохнул. Медленно развернулся. Беллатриса шла к нему, её движения были быстрыми, хищными. Она не просто догоняла — она преследовала. В её глазах полыхала ярость, смешанная с нетерпением. Северус молча приподнял бровь, его взгляд был холоден и равнодушен.  Что тебе надо, женщина? Она подошла вплотную. Слишком близко. — Я надеюсь, ты выполнишь поручение Тёмного Лорда, — прошипела Беллатриса, её голос был похож на шелестящий змеиный шёпот. — Не хочу, чтобы из-за тебя пострадал мой дорогой двоюродный брат. Северус не ответил, но взгляд его слегка сузился. — Регулус… он светлый мальчик, — продолжила она, выделяя слово, словно это было оскорблением. — Его просто нужно направить, и я этим занимаюсь. Как бы твоя ошибка не стала для него фатальной. Северус чуть склонил голову набок. — О чём ты? — спросил он ровным голосом. Беллатриса раздражённо прищурилась. — Не притворяйся, будто не понимаешь, — прошипела она. — Я про девчонку. Тишина. — Ту девчонку, которую Лорд приказал доставить к нему. Северус не дрогнул. — Надеюсь, ты не собираешься, как жалкий трус, ждать, пока за тебя это сделают другие? — продолжила Беллатриса, её тон стал ещё более ядовитым. — На Малфоя я даже не надеюсь — он слишком туп для этого. Регулус… у Регулуса слишком чистая душа. Она склонилась чуть ближе, её голос стал почти ласковым: — Поэтому всё зависит от тебя. Не подведи, иначе ты будешь иметь дело со мной. Она улыбнулась — растянуто, без капли веселья. — Если с моим братом что-то случится… ты понял меня правильно. Северус чувствовал, как злость поднимается в его груди, стягивая его рёбра тугой удавкой. Он помнил о поручении. Как мог забыть? Эта девчонка… Если он ошибётся, если она попадёт в руки Лорда, возможно, ему самому не суждено будет выжить. И всё же он не собирался обсуждать это с Беллатрисой. Он смотрел на неё сверху вниз, его взгляд был таким же ледяным, как всегда. — Это не твоё дело, — спокойно произнёс он. Беллатриса чуть дёрнула подбородком, но не прервала зрительный контакт. — Мы справимся, — продолжил он, голос его был ровным, почти ленивым. — И отчитываться перед тобой я не буду. Он сделал шаг вперёд, вынуждая её слегка отступить. — Я служу только Лорду. Его голос прозвучал как предупреждение. Они смотрели друг на друга, словно два волка, выясняющие, кто первый отступит. Беллатриса сузила глаза. А потом медленно ухмыльнулась. — Хорошо, Северус, — её голос капал ядом. — Надеюсь, ты справишься. Она повернулась и ушла, её мантия взметнулась, оставляя после себя запах палёной магии. Северус ещё мгновение смотрел ей вслед. Поручение. Выбор. Риск. Он стиснул челюсти и, не оглядываясь, шагнул в ночь. Северус вышел за дверь поместья Малфоев, шагнув в холодную ночь. Он не оглядывался. Не колебался. Точка переноса. Ему нужно было туда. Но как только он закрыл за собой массивную дверь, сделал пару шагов по гравийной дорожке, он понял, что не один. Она ждала его. Под светом луны. Мираж стояла в нескольких шагах от него, босая, в своём неизменном лёгком платье, которое не трепал ветер. Но что-то в ней было другим. Её глаза не были печальными, не были загадочными, как раньше. Они были наполнены холодным, режущим осуждением. — Быстро же ты ушёл, — произнесла она, и её голос был похож на клинок, скользящий по горлу. — Не потратил и секунды на раздумья, Снейп. Даже не взвесил, насколько твоя жизнь ценнее её. Северус сжал пальцы в кулаки, но не остановился. — Или ты даже не сомневался? — продолжала она, не двигаясь с места. — Ты так отчаянно хочешь заслужить его расположение, что готов отдать ему девочку, у которой не было шанса? Он шагнул вперёд, намеренно проходя мимо неё. — О, так вот оно что… — Мираж усмехнулась, и её смех не имел в себе ни капли радости. — Ты ведь её ненавидишь, не так ли? Он остановился. — Ты бы никогда не признал этого вслух, но тебе легче именно так. Легче думать, что она заслужила свою судьбу. Что она была недостаточно осторожна. Что она сама виновата. Северус повернул голову, бросая на неё короткий, опасный взгляд. — Так что же, Северус? — Мираж наклонила голову, её волосы сверкнули в лунном свете, но лицо оставалось затенённым. — Ты готов? Готов сломать очередную жизнь? Сколько их на твоей совести? Или совести больше нет? Он не ответил. Не позволил себе этого. Он просто отвернулся и двинулся дальше, растворяясь в ночи. Но её голос догнал его, как эхо его же мыслей: — Ты можешь меня не слушать. Но ты слышишь меня. И слышать будешь всегда. Северус переместился из точки аппарации прямо в свой дом.  Сон не приходил. Он и не ждал его. Пламя в камине лениво потрескивало, отбрасывая тени на стены, пока он листал очередной том по зельеварению. Информация должна была занимать его мысли, но буквы сливались в размытые строки. Подготовка к зачёту в коалиции мастеров зельеварения была единственным, что ещё давало ему цель помимо служения Тёмному Лорду. Но как только он перевернул страницу, он почувствовал её присутствие. — Есть границы, за которые нельзя переступать, Северус, — раздался знакомый голос. Он не поднял глаз. — Но ты будто готовишься. Он вздохнул, не желая смотреть на неё. — Как думаешь, что сделает Лорд, когда узнает, что ты с ней связан? Северус сжал пальцы на странице книги. — Погладит тебя по голове? — её голос капал ядом, в котором слышался почти саркастический смех. — Ты будешь держать её в плену? Чтобы она добивалась его расположения? Он не реагировал. — Не будь дураком, Северус. Теперь он поднял голову. Она стояла в нескольких шагах от него. Её лицо освещалось огнём, но свет не давал тепла. — Её ожидает только одно. Северус молчал. — Игрушка в руках Лорда. Он медленно закрыл книгу. — Ты ведь помнишь, как это бывает? Он не ответил. — Помнишь эти взгляды? Эти крики? Пламя в камине потрескалось громче. — Ты можешь сколько угодно делать вид, что тебя это не касается, но ты знаешь, что произойдёт. Она подошла ближе, её зелёные глаза отражали пламя. — Ты ведь помнишь? Северус не мог не помнить. Он не помнил их имён. Не помнил лиц. Но он помнил крики. Застывшие стоны на холодных губах. Из раза в раз. Молодые девушки, принесённые как жертвы. Временное развлечение для толпы Пожирателей. Он не помнил, кого пускали по кругу. Кого убивали сразу. Но он слышал. И не мог забыть. Мираж смотрела на него. — Ты знаешь, что с ней будет. Он смотрел на пламя. — И ты собираешься отвести её к нему? Он молчал. Она сделала ещё шаг. — Ты ведь не настолько сломан, Северус. Он хотел сказать, что это не её дело. Но слова не вышли. Потому что в глубине души он знал — она права. Она всё ещё стояла перед ним. Фф Северус чувствовал её взгляд, даже когда снова уткнулся в книгу. Он пытался сделать вид, что не слышит её, не замечает, но Мираж не исчезала. — Ты можешь бесконечно молчать, но я знаю, что ты думаешь. Он медленно перелистнул страницу, хотя не видел ни одной буквы. — Ты устал, Северус. Он вздохнул. — Ты устал заботиться о других. О тех, кто тебя не видит. Кто никогда не видел. Он закрыл книгу, но не поднял глаз. — Ты думаешь, что всё равно всё предрешено. Всё уже известно, как на шахматной доске, где чёрные фигуры всегда первыми делают ход. Её голос звучал мягко, но в нём было что-то пронизывающее. — Ты ведь уже знаешь, что ответишь Лорду, не так ли? Он потер висок, ощущая, как внутри поднимается глухое раздражение. — Но мне даже не нужно спрашивать. Я знаю, Северус. Она присела напротив, сложив руки на коленях, её платье бесшумно скользнуло по полу. — Ты не злодей. Ты даже не герой. Ты просто человек, которому лень снова бороться. Лень снова делать выбор, который никогда не будет правильным. Северус поднял голову. В его глазах вспыхнул холодный гнев. — Тебе лень волноваться за других, потому что за тебя никто не волнуется. Он стиснул зубы. — Ты устал. Это было слишком просто. Слишком… верно. Северус не ответил. Она улыбнулась, но это была улыбка человека, который понял что-то важное, что ты сам не хочешь признавать. — Вот и всё. Она поднялась, отступая в сторону. — Но не думай, что, отвернувшись, ты сможешь не слышать меня. Не видеть. Не помнить. Он смотрел, как она исчезает в полумраке комнаты, тая в тенях, словно её никогда и не было. Только в воздухе ещё звучало её последнее слово: — Ты ведь знаешь, чем всё закончится. Северус закрыл глаза. Он действительно знал. Он знал. Конечно, знал. Он мог притворяться, мог отводить взгляд, мог пытаться спрятаться за книгами, зельями, приказами — но смысл? Всё кончится так, как всегда. Лорд получит то, что хочет. Девчонка сломается. Его использование её закончится, и тогда… тогда она просто исчезнет. Судьбы тех, кого он встречал, повторялись, как заезженная мелодия. Он видел, как пламя гаснет в глазах, как люди сдаются, как смерть становится для них лучшим выходом. Она не станет исключением. В этом мире не бывает исключений. А он? Он останется. Как всегда. Живой, но не совсем. Верный, но без веры. Полный знаний, но без понимания. Это было самое страшное. Он не знал, когда потерял способность чувствовать по-настоящему. Только теперь, когда Мираж ушла, он понял: её слова уже не причиняли боли. Они просто были. Так же, как был он сам. Он устал. И, наверное, это тоже не имело значения. Он поднёс палец к виску, медленно массируя кожу. Он знал, чем всё закончится. Но это не значило, что он мог что-то изменить. Он снова задумался о мучениках. О тех, кто сражается и падает. О тех, кто кричит в темноте, но никто не слышит. О тех, кого признают только после их смерти. О тех, кто попал в плен к Лорду. Может быть, они и правда мученики. Все до единого. Может быть, и эта девочка, оказавшаяся не в том месте, не в то время, была одной из них. Судьба ли это? Предназначение? Или всего лишь случайность? Какая разница? Он ничего не мог сделать. Или не хотел. Он просто знал одно: Он ненавидел её. Потому что она была его проклятием. Потому что всё, что связывало их, делало его слабым. А он ненавидел быть слабым. Слабость — это цепи, из которых нет выхода. Слабость — это щель, в которую врывается боль. Слабость — это то, что ломает. А его никто не может сломать. Хотя… Лорд уже сломал. Но он этого не признает. И никогда не признает.