В тени чар и времени

Я остаюсь

Я всегда старалась быть для тебя всем. Светом в твоей тьме, тишиной среди твоего хаоса. Я училась говорить так, чтобы ты не злился. Училась молчать так, чтобы ты не чувствовал себя одиноким.

Ты отталкивал меня — я возвращалась. Ты молчал — я говорила. Ты уходил — я ждала.

Я искала путь к тебе, даже когда ты выстраивал стены. Даже когда они становились выше, крепче, холоднее. Я пыталась согреть твои пальцы, даже когда они стискивали палочку, сжимались в кулаки, когда твои заклятья били в упор.

Ты видел во мне слабость, но для меня это было силой.

Ты кричал. Ты рушил всё, что я строила. Ты говорил, что я зря трачу время. Но я знала — ты просто боишься. Боишься, что однажды тебе придётся поверить. Что, может быть, я правда не уйду.

Я оставалась рядом, даже когда боль пульсировала под кожей, когда ожоги жгли руку, когда порезы превращались в шрамы. Я прятала их под длинными рукавами, скрывала от всех. Особенно от тебя.

Потому что если бы ты знал, если бы увидел, если бы понял, что каждое твоё решение оставляло след на моей коже, ты бы больше не смог смотреть на меня.

Я не хотела, чтобы ты нес это бремя. Ты и так тащил на себе слишком много. Но и я тащила. Только разница в том, что мои раны заживали.

А твои — нет.

Ты был льдом. Я знала это. Но я не хотела растопить тебя. Я просто хотела, чтобы ты позволил мне согреться рядом.

Три года. Три года борьбы, в которой ты считал, что выигрываешь. Но я никогда не пыталась победить. Я просто хотела быть рядом.

Но любить тебя — это боль. Для нас обоих.

И даже если однажды ты закроешь передо мной дверь, я всё равно буду помнить — когда-то ты уже держался за меня. А значит, не всё ещё потеряно.

***

Северус быстрым шагом шёл по коридорам Хогвартса, его мантия развевалась за ним, будто чёрный шлейф его раздражения. Замок был почти пуст — студенты, закончившие экзамены, уже разъехались, а оставшиеся ещё собирали вещи. Тишина, разрываемая лишь эхом его шагов, казалась идеальной, но его мысли не давали покоя. «Конец,» — думал он, сжимая кулаки. — «Экзамены позади, обязательства выполнены. Теперь я оставлю позади и эту связь. И её.» Он даже не произносил её имени в своих мыслях, стараясь убедить себя, что она не заслуживает никакого внимания. «Глупая девчонка. Эта связь — просто случайная ошибка магии. И она больше не будет тянуть меня назад. Я найду способ избавиться от этого окончательно. Рано или поздно, » — повторял он себе, ускоряя шаг, словно пытаясь сбежать от своих же мыслей. Но стоило ему пройти ещё несколько шагов, как он почувствовал знакомое покалывание в правой руке. Снейп резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. «Нет, » — прошипел он, глядя на свою руку. — «Только не сейчас.» Рука, казалось, жила своей жизнью. Золотые руны, едва заметные в обычное время, начали вспыхивать мягким светом, проявляясь, будто оживающий узор. Магия шевелилась под кожей, жгла его, как тысячи иголок. Северус застыл, глядя на это мерцание, и гнев внутри него поднялся волной. Он резко закатал рукав, словно хотел сбросить с себя это проклятие. «Я не позволю! Ты не будешь мной управлять, Брейдс!» — сказал он сквозь стиснутые зубы, хотя её даже не было рядом. Его голос эхом отразился от каменных стен, будто насмехаясь над его беспомощностью. Магия усилилась, руны стали светиться ярче, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. И тут он услышал звук. Тихий, едва различимый, словно далёкий шёпот, пробившийся через толщу камней. «Северус…» Этот голос. Её голос. Он казался почти призрачным, но он не мог ошибиться. Гнев внутри него сменился холодом. Он стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. «Этого не может быть. Она далеко. Её здесь нет,» — уверял он себя, но руны говорили иное. Они сияли всё сильнее, словно напоминая ему, что связь жива, что от неё не уйти. Северус резко развернулся, его мантия взметнулась, как крылья хищной птицы. Он шагнул к окну, вглядываясь в ночь за стенами замка. Лунный свет отражался от стекла, подчеркивая усталость на его лице. «Почему ты не можешь просто исчезнуть?» — прошептал он, обращаясь к пустоте. Но даже он сам не был уверен, к кому обращался — к ней или к магии, которая связывала их. Руны на его руке замерцали слабее, словно успокаиваясь. Но их свет оставался. Они не исчезали. И это было напоминанием, что связь с этой девочкой, с этой Брейдс, была чем-то большим, чем просто случайностью. Он провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть себе самообладание. «Никогда больше, » — прошептал он, но даже в его голосе слышалась неуверенность. Северус резко повернулся и зашагал дальше по коридору, решительно сжимая кулак. Но руны всё ещё теплились на его коже, словно смеясь над его попытками отвергнуть их. И он знал: от этого не уйти.

***

Северус сидел за своим столом, наблюдая за тем, как первые лучи солнца пробиваются сквозь тяжёлые шторы его кабинета. В воздухе висел запах зелья, знакомый, привычный, успокаивающий. Но сегодня он не приносил облегчения. Сегодня был последний день. Завтра она уедет. Всего несколько часов — и он больше никогда не увидит её в этих коридорах, в этом замке, в своей жизни. Он должен был радоваться. Должен был чувствовать облегчение. Должен был наконец-то избавиться от неё, от её взгляда, от её голоса, от проклятой связи, что разъедала его сознание. Но всё, что он чувствовал, — это отчаянное, ледяное осознание пустоты, которая придёт после. Ему нужно было просто перетерпеть этот день. Последний. Он снова уткнулся в пергаменты, стараясь заглушить мысли, когда услышал, как дверь в его кабинет мягко открылась. Он уже знал, кто это. — Ты ведь не спишь в кабинете? — Её голос. Тихий, осторожный, но слишком знакомый. Он медленно поднял голову и встретился с её взглядом. Она стояла в дверях, свет из коридора очерчивал её силуэт, делая её похожей на призрак из его прошлого. Но она была реальной. Слишком реальной. — Ты снова преследуешь меня, Брейдс? — его голос прозвучал хрипло, но в нём не было ни сарказма, ни насмешки. Только усталость. Она вошла, закрыв за собой дверь, сделала шаг вперёд. — Нам нужно поговорить, Северус. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал, что он должен был произойти. Но он не хотел его. Он не мог. Он медленно выдохнул, заставляя себя сохранять холодный тон. — О чём? Она смотрела на него. — Ты действительно хочешь, чтобы я ушла? Он сжал пальцы в кулак под столом. — Ты уедешь завтра. Всё закончится. — Для тебя? Он поднял на неё взгляд. Её глаза… Проклятые зелёные глаза, в которых он видел то, от чего пытался убежать. — Это уже закончилось, — он сказал это ровно, холодно, безэмоционально. Но она не верила. — Ты врёшь. Он почувствовал вспышку злости. — Почему ты здесь, Брейдс? Чего ты хочешь? Ты добилась своего — ты уходишь. Мы закончили. — Ты действительно в это веришь? — Она сделала шаг ближе, и воздух между ними мгновенно напрягся. Северус медленно поднялся с кресла, его мантия мягко скользнула по полу. — Уходи, — его голос был тихим, но в нём чувствовалась угроза. Она не дрогнула. — Нет. Он шагнул вперёд, его взгляд вспыхнул гневом. — Ты не понимаешь, с чем играешь. — Северус… Она произнесла его имя, и этот звук прожёг его насквозь. Он почувствовал ярость. Смешанную с отчаянием. Смешанную с чем-то более тёмным, что он не хотел признавать. — Я не верю ни одному твоему слову. — Он снова сжал кулаки, снова пытался убежать. Она сделала шаг вперёд. — Ты боишься признаться себе в правде? Он отступил назад. — Правда в том, что я не хочу тебя видеть. Она сжала губы. — Ты боишься, потому что тебе слишком хорошо знакомо это чувство, Северус. Он знал. Знал. Знал, что она права. Но он не мог признать этого. Он чувствовал, как магия дрожит между ними, как в воздухе повисает что-то необратимое. Она подняла руку, чтобы дотронуться до него снова, но он резко отступил. — Не прикасайся ко мне. Она дрогнула. Но не отступила. — Почему? Он вдохнул, пытаясь успокоиться. Северус неосознанно произнёс слова, которые так долго боялся признать: — Потому что я всё ещё вижу Мираж, а не тебя. Как только эти слова слетели с его губ, он замер. Они не должны были прозвучать вслух. Они не должны были вырваться наружу. Но теперь они были здесь — обнажённые, оголённые, неоспоримые. Християна тоже застыла. А затем медленно улыбнулась — печально, тихо, с той неизбежностью, которая лишала его воздуха. — Ты прав. Он напрягся. Что-то в её голосе заставило его сердце сжаться. — Но Мираж был тобой создан. А я — настоящая. Его дыхание сбилось. Его разум отказывался верить в то, что он только что услышал. — Откуда ты знаешь? Её взгляд остался спокойным, но Северус заметил в нём что-то другое. Не удивление. Не шок. Знание. Она знала. Она всегда знала. Сердце ударило сильнее. Она не ответила сразу. Просто смотрела на него так, будто он сам только что раскрыл перед ней все свои страхи, сам отдал в её руки правду, которую скрывал даже от себя. А потом, почти шёпотом, она произнесла: — Мираж — это всего лишь плод твоего воображения. Северус почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Ему хотелось возразить, закричать, отступить назад, стереть этот момент, вычеркнуть эти слова. Но он не мог. Потому что она была права. Она рушила его стены. Она не давала ему возможности бежать. — Я не могу… Он не договорил. Она посмотрела на него с пониманием. — Тогда скажи мне одно, Северус. — Она наклонилась ближе, её дыхание коснулось его кожи. — Почему ты всё ещё стоишь здесь? Тишина. Он не знал ответа. Потому что не было ответа, который бы не разрушил его полностью. — Это ты сама ко мне пришла… — Он почти зарычал, отступая ещё на шаг назад. Его руки дрожали. — Я тебя не просил. Я не звал тебя. Я не хотел этого, черт возьми! Християна не отводила взгляд. — Но ты и не мог. Потому что я всегда была внутри тебя, Северус. Его губы скривились в злой усмешке. — Ты считаешь это каким-то предначертанием? Судьбой? Магией? — он резко выдохнул, едва сдерживая себя. — Всё это — ошибка. Она не дрогнула. — Ты правда так думаешь? — Думаю? — он рассмеялся глухо, горько, почти с отвращением. — Я знаю. Её глаза вспыхнули. — Ты лжёшь себе. — Нет. Он резко развернулся, направляясь к двери в свои покои, но её голос снова остановил его, словно цепи, что сковывали его разум все эти годы. — Как бы ты ни пытался избавиться от этого, это всегда будет внутри тебя. Его дыхание сбилось. Он сжал кулаки до боли. — Я тебя за это ненавижу… — Он медленно повернулся, и его взгляд вспыхнул злостью. — Ты разрушила меня. Она всё ещё не отступала. — Нет. Это ты разрушил себя, Северус. — Хватит! Он сорвался, шагнул к ней, и на мгновение между ними не осталось расстояния. — Ты думаешь, ты вправе приходить ко мне? Ты считаешь, что всё это магия, судьба, что-то великое? — его голос сорвался на шёпот, пропитанный болью. — Но это не больше чем ошибка. Она молчала. А потом улыбнулась — печально, словно знала это с самого начала. — Значит, я ошибка? Он взял себя в руки. Заставил себя дышать ровно. Заставил себя замереть. — Уйди. Она не шелохнулась. Он не отрывал от неё взгляда. — Уйди, отныне я не твой преподаватель. Она дрогнула. Но не ушла. — Ты не моя студентка. Слова были ледяными, как заклинание. — И ничего больше между нами нет. Тишина разорвала воздух. Она смотрела на него ещё секунду. А потом опустила взгляд. — Если ты так решил, Северус… — Она отступила. — Тогда я больше не буду пытаться. Он почувствовал, как что-то внутри него рухнуло. Но он не показал этого. И когда дверь за ней закрылась, он остался один. Как всегда.

***

Сегодня последний вечер. Последняя ночь. Он считал часы. Осталось всего несколько часов, прежде чем школа опустеет. Прежде чем коридоры, наполненные детскими голосами, стихнут. Прежде чем она уйдёт. И больше никогда не вернётся. Он не хотел этого осознавать. Но чем ближе была ночь, тем сильнее его душило это знание. Он не пошёл на ужин. Не смог. Он не собирался сидеть в зале, наблюдая, как все пьют, смеются, обнимаются, строят планы на будущее. Как она улыбается. Как она прощается с ним, как с очередным преподавателем. Он не мог этого видеть. Вместо этого он сидел в своём кабинете, глядя в огонь камина. И пил. Пил, потому что иначе было невыносимо. Пил, потому что это помогало заглушить мысли. Но не боль. Боль не уходила. Она никогда не уходила. Он не сразу заметил, что дверь в кабинет открылась. Выпускники. Какой-то парень из Когтеврана и девушка из Слизерина. — Профессор, — начали они, немного смущённые, но явно настроенные решительно. Северус нахмурился. — Чего вам? Парень почесал затылок. — Мы просто… хотели сказать спасибо. Он замер. — За что? — Ну… за ваш труд, за ваше терпение, за ваши знания, за… всё. Они переглянулись, и девушка вытащила из-под мантии две бутылки огневиски. — Маленький подарок, сэр. Он удивился. Он не знал, что на это сказать. Ему никогда не дарили ничего подобного. — Профессор, мы понимаем, что… вам с нами было нелегко, — добавил парень, неловко улыбаясь. — Но вы были лучшим учителем. — Надеюсь, вы не запомните нас как самых тупых студентов, — усмехнулась девушка. Он не знал, как ответить. Просто молча кивнул, взял бутылки и выдавил: — Удачи. Они кивнули, пожелали ему хорошего вечера и ушли. А он ещё долго смотрел на эти бутылки. И не мог понять, что чувствует. Он не был частью их жизни. Никогда не был. Но вот они пришли — просто постучали в дверь, тихо, словно боясь потревожить хрупкую грань его одиночества. Сказали короткое, ничего не значащее «спасибо». Оставили подарок, холодно сверкнувший в свете камина. А она… Она просто уйдёт. Он глубоко выдохнул, медленно, словно выталкивая из себя воздух вместе с острой болью. Поставил на стол пустые бутылки, громко звякнувшие стеклом, словно они пытались высказать то, что он так упорно молчал. Провёл ладонью по лицу, ощущая щетину, раздражение, усталость, смешанную с безысходностью. Всё раздражало до болезненного скрежета в душе. Огненные языки пламени в камине, танцующие слишком ярко, слишком живо. Душная, давящая тишина, звенящая в ушах. Мысли, путаные, хаотичные, неотвязные. И она… Её запах лаванды, терпкий и нежный одновременно, всё ещё пропитывал воздух, заполняя собой каждый вдох, каждую частичку пространства. Её голос, тихий, чуть хриплый, словно шёпот прямо над ухом, всё ещё звучал эхом в его сознании, растекаясь теплом и горечью. Её взгляд, пронзительный, огненный, прожигал его насквозь, оставляя незаживающие ожоги где-то глубоко внутри. Он больше не мог это терпеть. Резко вскочив, рывком сорвал с себя мантию и пошёл в ванную, пытаясь хоть чем-то занять себя, заглушить боль действиями. Горячая вода побежала по коже, смывая пот, усталость, но не смывая её присутствия. Не смывая воспоминаний. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул влажный горячий воздух, позволяя теплу пробираться внутрь и смешиваться с внутренним огнём, тем самым огнём, который он сам разжёг и теперь беспомощно пытался погасить. Бесполезно. Она уже была в нём. Глубоко, слишком глубоко, чтобы избавиться от неё вот так просто, водой и тишиной. Когда он вышел, полотенце тяжело легло на плечи, словно пытаясь удержать его на земле. В зеркале отразилось лицо — его и одновременно чужое, иссечённое тенями и мрачностью. Глаза. Его глаза. Пустые, измождённые, почти мёртвые. Глаза человека, проигравшего битву, которую он никогда не мог выиграть. Глаза того, кто всю жизнь убегал от себя самого и в итоге потерял единственное ценное, что имел. Он усмехнулся горько, почти зло. Швырнул полотенце на пол, натянул свежие брюки, рубашку, застёгивая пуговицы резко, раздражённо, словно в ярости на самого себя. Он знал, что Дамблдор скоро появится, не даст покоя. Уже наверняка заметил, что его нет за ужином. Уже наверняка приготовил очередные мудрые речи, от которых хотелось разбить кулак об стену. Но больше всего он не хотел видеть её. Только не сегодня. Только не в последний вечер. Залпом открыл бутылку, налил в стакан янтарную жидкость. Первый глоток огневиски обжёг горло, больно, резко. Но это было ничто по сравнению с её взглядом, касанием её пальцев, голосом, звучащим сквозь огонь и тишину. «Прости…» Шёпот её голоса эхом отозвался внутри него, и он тряхнул головой, пытаясь отогнать эту слабость. Выпил ещё. И ещё. Последняя ночь. Последний шанс забыться. Последняя попытка убежать от реальности, что наступит утром. Он пил, не считая бутылок. Одна… вторая… третья… А какая теперь разница? Он просто пытался заглушить боль, которая разгоралась изнутри, душила тоской, ожиданием пустоты, пугающим предчувствием того, как откроет глаза завтра в пустом замке, где её уже не будет. Он не знал, что делать. Не знал, как это пережить. Не знал, как жить дальше, когда весь мир будет лишён её запаха, её взгляда, её голоса. И не хотел знать. Поэтому пил. Пил до тех пор, пока мысли не расплылись в мягком забвении, а огонь внутри не смешался с опьяняющей, беспощадной тьмой. Его мысли прервал стук. Тихий. Невесомый. Едва ощутимый. Но сигнальные чары тут же засияли мягким голубоватым светом, тревожа воспалённые глаза. Кто-то пришёл. Он с трудом подавил раздражённый стон, медленно потёр пальцами лицо, пытаясь сбросить оцепенение. «Неужели Альбус? Опять его вечная, невыносимая забота не вовремя…» Мучительно выдохнув, он поднялся, чуть покачнувшись от выпитого, и шагнул к двери, ощущая под ногами неприятную тяжесть собственного состояния. Дёрнул дверь резко, небрежно, даже не удосужившись взглянуть на того, кто посмел потревожить его в такой момент. Он тут же развернулся, собираясь вернуться к спасительному креслу и стакану с огневиски. — Альбус, при всём уважении, сегодня не тот день, когда я готов слушать очередные наставления. Так что, если это важно, говорите быстро и оставьте меня… Слова его угасли, повисли в воздухе неоконченной фразой. Он застыл на месте, всего в паре шагов от кресла, словно натолкнулся на невидимую стену. Его остановил запах. Невыносимо знакомый, сладкий и горький одновременно. Запах лаванды. Её запах. Он стоял, замерев, сердце ударяло в груди болезненно, резко, словно пыталось вырваться из клетки рёбер. Медленно, с мучительным предчувствием, почти страхом, он повернул голову назад, боясь и надеясь одновременно. Она была там. Стояла на пороге, окутанная дрожащим золотистым светом от огня в камине. Её силуэт казался хрупким и незащищённым в тёплых отсветах пламени. Глаза блестели тревогой и какой-то болью, которую она безуспешно пыталась скрыть за плотно сжатыми губами. Она смотрела прямо на него, взглядом, который видел всё, который понимал слишком многое. Взглядом, который он боялся встретить, потому что не был готов увидеть там отражение собственной слабости, собственной разбитости. Она знала, что он пьян. Знала, что он сломан. Знала, что он балансирует на краю собственного отчаяния. И это пугало его сильнее всего на свете. Он замер. Замер так резко, что сердце болезненно дрогнуло, словно напоминая о том, что чувствовать было запрещено. Но было слишком поздно. Она уже видела его таким—беззащитным, открытым и абсолютно разбитым. Он медленно, мучительно выдохнул, натягивая привычную маску холода и безразличия. — Чем обязан такому позднему визиту? — произнёс он сухо, ледяным голосом, который не выдавал того, как болезненно внутри сжималась грудь. Но он смотрел на неё. Он видел её. И это убивало. В этот год ему было тяжелее, чем когда-либо прежде. Потому что она выросла. Выросла настолько, что стала невыносимо похожа на ту, которая приходила к нему в кошмарах и мучила его в мечтах. На Мираж, созданный его больным воображением. На запретную фантазию, которая преследовала его каждую ночь. Он невольно скользнул взглядом вниз, по тонкой ткани её мантии, тёмной юбке, остановился на открытой, нежной коже её ног. Без чулок. Без гетр. Без всякой защиты. Уязвимая, обнажённая перед его взглядом. Он тут же почувствовал, как напряглись мышцы, сжал зубы до боли, резко отвёл глаза, потому что не имел права. Не имел права видеть её так. Но было поздно. Она уже всё поняла. Он почувствовал её взгляд на себе. Тяжёлый, пронизывающий, словно она читала его мысли, словно его желания были написаны на его лице яркими буквами, видными только ей одной. И это было невыносимо. Она шагнула вперёд, тихо, без разрешения, мягко прикрыв за собой дверь. Каждый её шаг отдавался в его груди тяжёлым эхом, словно его сердце билось в унисон с её дыханием. Он не шевельнулся. Только смотрел на неё, тяжело дыша, ожидая, боясь, сгорая. — Ты пьян, — прошептала она мягко, почти нежно, и в её голосе была грусть. Не обвинение. Не осуждение. Только глубокая, невыносимая грусть. Он едва заметно усмехнулся, горько и болезненно: — А тебе-то что? Она не ответила. Только смотрела на него тем взглядом, который сводил его с ума. И он больше не мог это выносить. Не мог выдержать её глаз, наполненных состраданием, пониманием, болью—болью за него. — Зачем ты пришла, Брейдс? Он надеялся, что голос её дрогнет, что она отвернётся, что сейчас же уйдёт, оставив его в спасительном одиночестве. Но она не отвернулась. Не ушла. Она сделала ещё шаг. И ещё. Пока не оказалась рядом, слишком близко, опасно близко, и он почувствовал, как перехватило дыхание. Слишком близко. Слишком. Она осторожно вытянула руку. Пальцы коснулись его запястья, легко, невесомо, словно крылья бабочки. Но от этого прикосновения его словно пронзило током, обжигая кожу и нервные окончания, заставляя сердце останавливаться на мучительно долгую секунду. Он не мог дышать. — Я пришла попрощаться, — её шёпот был едва слышен, но каждое слово вонзилось в него острым лезвием, беспощадно разрывая сердце изнутри. Он не ответил. Только смотрел на неё, пытаясь запомнить навсегда. Каждую чёрточку её лица. Каждую тень под длинными ресницами. Каждую искру в её глазах. Он молчал, чувствуя, как внутри него медленно умирает что-то значительное, незаменимое, болезненно дорогое. Что-то, без чего завтра невозможно будет открыть глаза и вдохнуть полной грудью. Потому что это был последний раз. Потому что завтра её уже не будет рядом. Потому что завтра он снова окажется один на один с собой и своей пустотой. — Ты прощаешься со всеми? — его голос прозвучал хрипло, почти насмешливо. Почти. Она едва заметно наклонила голову, в её глазах мелькнула тень чего-то глубокого, тёмного, почти неуловимого. — Нет. — Только со мной? — Да, — её ответ прозвучал тихо и безжалостно, словно приговор. Резкая, пронзительная боль пронеслась по его груди, разрывая что-то внутри. Он застыл, не зная, что делать, не зная, как дышать дальше. Но она знала. Християна медленно, осторожно приблизилась к нему, и он замер от её близости, чувствуя, как сердце сжалось в болезненном спазме. Она чуть приподнялась на цыпочки, нежно, едва касаясь, поцеловала его в щёку. Её дыхание скользнуло по его коже, обжигая и одновременно заставляя его замереть. — Прощай, Северус, — шёпот её был еле слышен, словно ветер, который только и ждал возможности исчезнуть. И она ушла. Дверь мягко закрылась, оставив его наедине с удушающей тишиной. Пустота наполнила комнату, проникла в его душу. Он стоял неподвижно, как парализованный. Затем резко развернулся, срываясь на бессильный выдох. Схватил бутылку и со всей силы бросил её в стену. Прощай, Християна. Прощай. Стекло разлетелось тысячей хрустальных осколков, которые звонко осыпались на пол, словно отражая его собственное состояние. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось. Чёртова девчонка… Чёртова Християна… Он стиснул зубы до боли, запрокинул голову, пытаясь справиться с нарастающим отчаянием. Пальцы больно сжимали виски, пытаясь остановить пульсирующую боль. Нужно было остыть. Забыть. Принять, что всё кончено. Но в этот самый миг дверь снова бесцеремонно открылась. Он резко обернулся, вглядываясь в полутьму. И застыл. Она снова стояла на пороге. Стояла и смотрела на него с каким-то вызовом, с едва заметной дерзкой улыбкой. Какого чёрта? — Ты же сказала, что прощаешься, — его голос дрогнул от напряжения и едва сдерживаемой ярости. Внутри уже кипела раздражённая тревога. Она медленно наклонила голову, пристально изучая его лицо, словно пыталась найти в нём ответ на какой-то свой вопрос. — Я передумала. — Так быстро? — он не скрывал сарказма. — Ну… — она медленно пожала плечами, уголки её губ чуть приподнялись в полуулыбке, таившей в себе что-то соблазнительное и опасное одновременно. — Я просто хотела проверить, насколько тебе всё равно. К тому же… нас слишком многое связывает, чтобы так просто разойтись. Почему бы не поговорить… по душам? Голос её звучал мягко, почти интимно, и от этого его напряжение только усилилось. Северус уже открыл рот, чтобы возразить, когда заметил, как тонкие пальцы девушки держат бутылку дорогого огневиски и два хрустальных бокала. Она чуть приподняла подбородок, будто бросая ему вызов: — Заметила, что твоя выпивка закончилась, — прошептала она с лёгкой издёвкой, делая шаг навстречу. В её взгляде было нечто провокационное, непозволительно дерзкое. Он на секунду замер, пытаясь понять её игру. В её глазах читалось нечто глубокое, почти хищное, словно она знала его слабости и решила сыграть именно на них. Северус медленно усмехнулся, расслабляя плечи и маскируя внутреннее напряжение под ленивым безразличием. — Ну что ж, Брейдс, — протянул он насмешливо, не сводя с неё пристального взгляда, — поиграем в твою игру. Развернувшись, он спокойно опустился в кресло, не отрывая взгляда от её фигуры, наслаждаясь одновременно и предчувствием опасности, и её неуловимой близостью. — Ты же хотела разговоров по душам? Я весь внимание. Она улыбнулась едва заметно, почти удовлетворённо, приблизилась и, поставив бокалы на стол, налила огневиски. Пока она медленно и почти демонстративно разливала виски, Северус поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Он заметил, как её тонкие пальцы скользнули к застёжке мантии, и ткань плавно соскользнула с её плеч, обнажая аккуратную школьную блузку и короткую юбку. Жест был вроде бы невинным и естественным, но именно в этой простоте и таилась её коварная сила. Она слегка наклонилась вперёд, протягивая руку к столу, и Северус вдруг ощутил, как его дыхание резко сбивается. Юбка чуть приподнялась, открывая больше гладкой, нежной кожи, чем он мог позволить себе увидеть. Его взгляд против воли скользнул вниз, задержался на её стройных ногах, которые оказались неожиданно близко, опасно близко, почти касаясь его собственных. Он невольно сжал челюсти, чувствуя, как внутри поднимается нечто запретное, дикое и неукротимое. Его пальцы на мгновение дрогнули, когда он потянулся за бокалом, но глаза продолжали бессовестно впитывать каждое её движение, каждую деталь её облика, каждую мучительно близкую деталь её тела, так непростительно, так безжалостно манящего. Не задумываясь, он взял бокал. Первый глоток — обжигающая горечь и терпкое тепло. Второй — мягкий огонь, растекающийся по венам, ослабляющий внутренние барьеры. Третий… Он вдруг застыл, словно поражённый молнией. Что-то было не так. Слишком знакомый привкус чего-то чужеродного, чего-то, что не должно было там быть. Он резко перевёл взгляд на неё. И заметил. Она не пила. Бокал всё ещё нетронутый в её тонких пальцах, в глазах затаилась интрига и спокойствие, пугающее своей абсолютностью. Она словно ждала именно этого момента. — Что ты сделала? — резко, почти шёпотом спросил он, ставя бокал на стол с громким звоном. В его голосе сквозила угроза. Она не ответила. Только смотрела, не отводя взгляда, словно испытывая его на прочность. Его терпение лопнуло. Он резко вскочил, инстинктивно потянулся к ней и вместо мантии его пальцы сжали тонкую ткань её блузки, резко притягивая девушку к себе. Его дыхание сбилось, сердце бешено заколотилось, а в груди внезапно вспыхнул огонь, совершенно не похожий на обычный гнев. Её глаза распахнулись от неожиданности, но она не отступила. Напротив, позволила себе оказаться ближе—опасно, мучительно, непозволительно близко. — Что ты мне подмешала, Брейдс?! — прохрипел он, чувствуя, как голос дрожит от внезапного возбуждения, смешанного с яростью и страхом потерять контроль. Но в следующую секунду мир вокруг вдруг дрогнул, закачался, утягивая сознание в горячий, вязкий туман, пропитанный её ароматом. Это не было опьянение—это было нечто гораздо сильнее, тёмное, сладкое и неумолимо влекущее. Он слишком отчётливо ощущал её запах: лаванда смешивалась с запахом её кожи, чистым, нежным, чуть солоноватым от волнения. Ощущения резко обострились, пробуждая в нём что-то дикое, первобытное, запретное. Его взгляд невольно опустился вниз—блузка чуть распахнулась от его резкого движения, позволяя увидеть тонкие линии её ключиц, намёк на нежную кожу груди, которая чуть вздымалась от прерывистого дыхания. Он стиснул зубы до боли, понимая, что теряет последние остатки самообладания. Её губы были мучительно близко, такие соблазнительные, чуть приоткрытые. Он чувствовал её тёплое, прерывистое дыхание, мягко касающееся его щеки, и это сводило с ума, разбивало вдребезги всю его волю. Она что-то шептала—он видел её губы, двигающиеся медленно и чувственно, но слова уже не имели значения. Северус не должен был. Не имел права. Но чёрт возьми… Он уже не мог остановиться. Его губы срывались с её, только чтобы снова вернуться, глубже, жаднее, будто он пытался вобрать её в себя, запомнить вкус, запечатлеть этот момент на своей коже. Он целовал её так, словно был голоден, словно годами держал себя на грани и теперь не мог насытиться. Она отвечала с той же жадностью, с той же потерей контроля. Её пальцы впивались в его плечи, ногти царапали сквозь ткань, оставляя тонкие следы, горячие, пульсирующие. Она прижалась к нему, почти вжимаясь, и он застонал в её рот, чувствуя, как это разжигает его ещё больше. Северус рванул её вперёд, столкнувшись с ней так жёстко, что воздух вырвался из её лёгких судорожным вдохом. Её спина ударилась о край дивана, но она не отстранилась, не ослабила хватку. Наоборот. Её тело напряглось, будто готовясь к дальнейшему натиску, её ногти впились в его плечи, словно она хотела удержать его здесь, удержать в этом безумии. Он не дал ей передышки. Даже не думал о том, чтобы остановиться. Его губы накрыли её снова, грубо, требовательно, будто он пытался стереть границы между ними, пропитать её собой. Язык проник внутрь, жёстко, глубоко, впиваясь в её губы с той яростью, которую он не мог больше контролировать. Она застонала в его рот, и этот звук разорвал остатки его терпения. Он сжал её запястья, рывком поднял их вверх, прижимая к стене позади дивана. Он чувствовал, как её тело дрожит под ним, как бешено колотится сердце под его пальцами, как она пытается сохранить хоть какую-то устойчивость, но её ноги уже предательски подгибались. Она стояла только потому, что он удерживал её. Северус был на грани. На чёртовой грани. Её дыхание сбилось, грудь прижалась к его телу, её губы уже были припухшими, влажными от его поцелуев, её тело — горячим, мягким, поддающимся. Но не сдающимся. И это только больше сводило его с ума. Он чувствовал, как она сжимает его рубашку, как выгибается навстречу, словно провоцируя. Чёрт, она знала, что делает. Она знала, как глубоко он погружается в это безумие. Его рука скользнула вниз, по её бокам, крепко, почти болезненно, пока не сомкнулась на её бедре, притягивая ближе. Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда почувствовал её так близко, так чертовски близко. Его губы разорвали поцелуй и скользнули вниз, к её шее. Он не был нежен. Он не хотел быть нежным. Его зубы прикусили кожу, жёстко, требовательно, оставляя след, от которого она резко дёрнулась, едва не вскрикнув. Но не отстранилась. Напротив — её тело подалось к нему ещё ближе, её бедро скользнуло между его ног, и он зарычал, сжимая её талию так, что наверняка оставит синяки. — Северус… — её голос был ломким, тёмным, сорванным от дыхания и желания. И это было его конец. Ему нравилось, как его имя звучит на её губах. Ему нравилось, как она реагировала на него. Он больше не мог думать. Только чувствовать. Только требовать её всю, без остатка. И он знал, что уже не сможет отпустить её. Потому что она принадлежала ему. И она это знала. Он озверел. Все границы стерлись. Все запреты рухнули. Он больше не пытался бороться. Он толкнул её назад, сильнее, чем хотел, заставляя упасть на диван. Её глаза расширились, но в них не было страха. Только ожидание. Только разжигающая безумие уверенность. Он почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Контроль. Терпение. Всё к чёрту. Его терпение было разорвано в клочья. Последние оковы самоконтроля рассыпались в прах. Он навис над ней, его дыхание было тяжёлым, горячим, обжигающим её губы. Его пальцы сжимали её запястья, прижимая к дивану, как к чёртову алтарю. Его колено вжалось между её бёдер, требовательно, собственнически, не оставляя ей ни шанса на побег. — Ты же этого хотела? — его голос был низким, тёмным, наполненным той яростью, что кипела в его венах. — Хотела, чтобы я потерял контроль? Хотела увидеть, что будет, если я перестану сдерживаться? Её губы дрогнули, дыхание сорвалось на прерывистый вдох, но она не ответила. Она не собиралась его успокаивать. Она наслаждалась этим. Чёртова девчонка. Чёртова соблазнительница. Северус зашипел сквозь стиснутые зубы, пальцы разжались на её запястьях и тут же скользнули вниз, захватывая её талию, притягивая её ближе, плотнее, крепче. Он чувствовал её жар, чувствовал, как её тело отзывалось на каждое его прикосновение. Она выгнулась под ним, извиваясь, провоцируя. И он не выдержал. Его губы накрыли её с такой яростью, будто он хотел стереть её дерзкую улыбку. Он целовал её грубо, жадно, без пощады, разрывая этот поцелуй на рваные, требовательные прикосновения. Его язык ворвался в её рот, подчинил, завоевал, не оставляя ни шанса на контроль. Она застонала в его рот, её пальцы зарылись в его волосы, дёрнули, цепляясь за него так, будто она боялась, что он исчезнет. Но он никуда не собирался уходить. Северус толкнул её глубже в подушки, ладони жёстко скользнули по её бёдрам, по талии, сжимая её с силой, от которой на её коже наверняка останутся следы. Он хотел оставить следы. Хотел, чтобы она ощущала его даже тогда, когда он уйдёт. Он резко дёрнул её юбку вверх, обнажая кожу её ног. Горячая, гладкая, дрожащая от напряжения. Её дыхание сбилось. Его тоже. Чёрт возьми, он был на грани. Северус зарычал, сжав её бедро, притянул её к себе резким, хищным движением, заставляя почувствовать, насколько он твёрд, насколько он нужен ей прямо сейчас. Она ахнула, выгибаясь под ним, прижимаясь ближе. Мерлин, она убьёт его. Он вдавил её в подушки, прижимаясь к её телу, к её коже, губы переместились к её шее. Он втянул её запах, этот проклятый запах лаванды, который сводил его с ума. Затем прикусил кожу, жёстко, требовательно, оставляя метку. — Ты моя, — прорычал он, его голос был наполнен таким жаром, что он сам его не узнал. Она дёрнулась, но не отстранилась. Её пальцы скользнули под его рубашку, касаясь его кожи, горячие, смелые, требовательные. Она хотела его. Он это чувствовал. — Северус… — её голос был сорванным, дрожащим, наполненным чем-то, от чего у него по венам прошёл электрический разряд. Ему было плевать на последствия. Ему было плевать на Альбуса. Ему было плевать на правила. Он схватил её за шею, не сжимая, но удерживая, заставляя смотреть в его глаза. — Скажи это, — его голос был низким, властным, пропитанным жаждой. Она сглотнула, её губы раскрылись, но слова не сразу сорвались с её языка. Северус зарычал, его рука скользнула ниже, вниз по её телу, дразня её, мучая, приближаясь к тому месту, где она нуждалась в нём больше всего. — Скажи это, чёрт возьми, — его дыхание обожгло её ухо. Она дёрнулась, её бедра чуть приподнялись, будто прося большего. — Я… — её голос был слабым, сломанным. Она теряла контроль. И он это знал. Северус медленно усмехнулся, тёмно, хищно, глядя на неё с тем самым выражением, которое означало лишь одно — он победил. — Я хочу тебя, — её признание сорвалось с её губ в судорожном выдохе. Этого было достаточно. Последняя грань разлетелась вдребезги. Он сжал её бедро, накрыл её губы своими, захватывая, завладевая, погружаясь в неё с той необузданной яростью, с которой боролся слишком долго. Его язык ворвался внутрь, захватывая её, подавляя её сопротивление, разбивая остатки её сдержанности на куски. Она задохнулась в его поцелуе, её пальцы вцепились в его рубашку, но Северус не дал ей даже секунды контроля. Он вырвал её руки, резко оторвал их от своей одежды, прижал к подлокотнику дивана, полностью лишая движения. Ее губы дрогнули в какой-то призрачной ухмылке. — Что, милая? — его голос был низким, глубоким, насыщенным жаром, который пульсировал в воздухе между ними. — Где твоя дерзость теперь? Она не ответила. Только смотрела на него снизу вверх, губы приоткрыты, грудь вздымается в рваном дыхании. Её зрачки расширены, веки дрожат. Но это не страх. Это что-то другое. Это чистое, необузданное желание. Северус почувствовал, как что-то внутри него разрывается. Все доводы, все границы, всё здравомыслие — к чёрту. Он хотел быть осторожным. Хотел дать ей время привыкнуть, впитать его близость, подчиниться медленно, шаг за шагом. Но эта чёртова ухмылка… Она играла с огнём. Она знала, что делает. Её провокация была неосознанной, но от этого только сильнее. Он не выдержал. Пальцы резко сомкнулись на её рубашке, ткань натянулась, зазвучал треск разрываемых нитей, пуговицы отлетели в стороны, одна из них со стуком ударилась о каминную решётку. Северус застыл. Проклятье. Её кожа, гладкая, горячая, подрагивающая от его близости, обнажилась перед ним. Он медленно выдохнул, стиснув зубы, пытаясь удержать последние остатки самоконтроля. Но удержаться было невозможно. Потому что она не носила нижнего белья. Перед ним. Перед мужчиной, который уже не мог думать. Он резко подался вперёд, его дыхание обожгло её ухо. Она вздрогнула, почти незаметно. Но он чувствовал всё. Каждый её вздох. Каждую дрожь. Каждый крошечный отклик её тела. — Развратная девчонка, — он прорычал это едва слышно, но его голос вибрировал от сдержанной ярости и чего-то тёмного, хищного. — Ты же знала, что так будет, да? Её тело напряглось. Грудь высоко вздымается, зрачки расширены, губы дрожат. Северус медленно, жестоко растягивая момент, скользнул пальцами вниз. Провёл по ключице. По её животу. Опустился ниже, замирая у края её юбки, не спеша, заставляя её ощущать каждое его касание. Она выгнулась, инстинктивно прижимаясь к нему ближе. Грёбаное наваждение. Её реакция сводила его с ума. — Ответь мне. — его губы прошлись вдоль её шеи, оставляя влажный, тлеющий след. — Ты ведь знала? Она судорожно вдохнула. — Да. — Голос сорвался на хриплый, едва слышный звук. Она сказала «да». И это было всё, что ему нужно. Северус улыбнулся, но в этой улыбке не было ничего доброго. Она подыгрывала огню. И он сжигал её заживо. Его пальцы замерли у края её юбки, но не двинулись ниже. Он хотел её. Но он также хотел, чтобы она почувствовала, что принадлежит только ему. Каждой клеточкой, каждой дрожью, каждым проклятым вдохом. Северус резко разжал пальцы, отпуская ткань юбки, и его руки скользнули вверх. По животу. Выше. До её груди. Её тело отозвалось мгновенно. Глухой стон сорвался с её губ, когда его ладони накрыли её, жёстко, властно, не давая шанса на побег. Он впитывал её тепло. Ощущал, как она замирает под его прикосновением. Как её спина выгибается, словно под электрическим разрядом. Как её дыхание становится рваным, беспомощным. Его пальцы сжались, едва, дразняще, заставляя её почувствовать его силу. — Такого ты хотела? — его голос звучал глухо, низко, напоминая звериный рык. Она дрожала. Она растекалась в его руках. Но не отталкивала его. Она прижималась сильнее. Грудь плавилась в его ладонях, откликаясь на каждое движение. Он наслаждался этим ощущением. Властность. Контроль. Проклятое, мучительное удовольствие от её податливости. Её руки вцепились в его рубашку, пальцы сжались в ткани, словно единственная точка опоры в этом водовороте чувств. Северус сжал её сильнее. Её стон был самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал. Но ему было мало. Его губы сорвались с её шеи. Он опустился ниже. Оставляя горячие поцелуи. Вкус её кожи… Чистый, солоноватый от жара, манящий. Он обвел языком контур её груди, медленно, мучительно, дразня её каждым движением. Она судорожно вздохнула, когда он прикусил её кожу, оставляя на ней отметку. Она принадлежала ему. И она знала это. Слишком поздно отступать. Его пальцы сжались на её груди, подушечками ладони лаская чувствительную кожу, проводя круги, заставляя её тело выгибаться в ответ. Она не могла сдержаться. Не хотела. Глухой стон вырвался из её губ, когда его пальцы нажали сильнее, обхватив её сосок, потянув, дразня. Её дыхание сбилось. Её тело сдалось. Губы Северуса скользнули к её плечу, оставляя влажный след поцелуев, пока он не прикусил кожу, нежно, но требовательно. Она резко вдохнула, чувствительный разряд пробежал по всему телу, сводя её с ума. — Ты любишь, когда я так делаю? — его голос был хриплым, низким, пропитанным тьмой и чем-то ещё. Она не ответила. Она не могла. Только сильнее сжала его плечи, вонзая ногти в его кожу, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Но он не дал ей этой возможности. Его пальцы скользнули ниже. Дальше. Глубже. Его пальцы прошлись по её телу, скользнули ниже, оглаживая бедро, сжали его крепче, заставляя раздвинуть ноги шире. Християна выгнулась, неосознанно приглашая его ближе, ловя его дыхание своими губами. Но он медлил. Будто смаковал момент. Будто хотел, чтобы она осознала, что произойдёт дальше. Северус выглядел иначе. Тёмные, наполненные жаром глаза, заострившиеся черты лица, влажные пряди, прилипшие к вискам. Взгляд, от которого невозможно оторваться, взгляд, в котором — обладание. Его дыхание тяжёлое, рваное, как у человека, который пытался бороться, но проиграл. Християна всхлипывает, не в силах сдержать звуки, рвущиеся наружу при каждом его движении. Ахнула, когда он ввёл один палец — осторожно, медленно, пробуя, как её тело отзывается на прикосновение. Жарким, влажным трепетом, в который он немедленно погружается. Северус сжимает зубы, глухо выдыхает, чувствуя, насколько она тесная, насколько она ещё не готова к нему. — Расслабься, — его голос низкий, осипший, полный той власти, от которой она только сильнее сжимается вокруг него. Северус уже не торопился. Он наслаждался каждым её вздохом, каждым едва слышным всхлипом, каждым дергающимся мускулом под его пальцами. Её грудь была совершенством — мягкая, тёплая, податливая в его ладонях. Християна сглатывает, пытаясь подчиниться. Но когда он начинает двигаться, медленно, осторожно, изучая её, следя за каждым откликом, напряжение растворяется в дрожи. Он чувствует. Чувствует, как она принимает его, как её тело раскрывается под его прикосновениями. — Вот так… — вырывается у него, едва слышно. Она вся горит. Он делает паузу, не торопится, но внутри пульсирует нетерпение. Его пальцы скользят глубже, дразнят, растягивают, готовят, прежде чем он добавляет второй. С трудом. Слишком тесно. Слишком плотно. Она судорожно вдыхает, захватывает воздух дрожащими губами, вцепляется пальцами за его плечо, пока он медленно продавливает барьер сопротивления, заставляя её принять его полностью. — Северус… — вырывается у неё, ломко, срываясь на стон. Он резко выдыхает, голова опускается к её шее, губы едва касаются чувствительной кожи. — Потерпи, — его голос звучит почти грубо. Но он не отстраняется. Пальцы двигаются, с каждым движением всё глубже, всё легче. Он чувствует, как она привыкает к нему, как её тело принимает его внутри. Её дыхание сбивается. Её бёдра начинают двигаться навстречу. Он чувствует, что она уже готова. И тогда он меняет угол. Нажимает чуть сильнее. И наблюдает, как её тело содрогается от первого всплеска наслаждения. Он позволил себе на мгновение просто ощутить её — сжал сильнее, с лёгким надавливанием, изучая упругую плоть, наблюдая, как её спина чуть прогнулась навстречу его рукам. Она была слишком узкой. Северус чувствовал это с каждым движением, с каждым медленным толчком пальцев, с каждым разом, когда она сжималась вокруг него, мешая продвинуться глубже. Это не было просто напряжением. Это было что-то большее. Он нахмурился, на мгновение замерев. Она не могла… Этого не могло быть. Он знал, что она была не невинной. Знал это наверняка. Или, по крайней мере, считал, что знал. Но её тело говорило обратное. Слишком тугая. Слишком закрытая. Его челюсти сжались. В груди что-то странно закололо, странная смесь осознания и раздражённого недоверия пронзила его сознание. Но его разум был слишком затуманен. Слишком разгорячённый, слишком пропитанный желанием, слишком приглушённый тем дурманом, что она подмешала ему. Северус чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как жар разливается по телу, сжигая остатки самоконтроля. Думать было сложно. Почти невозможно. Её тело слишком горячее, слишком тугое, слишком… Но он не позволил себе докопаться до истины. Просто не готова. Так он решил. Так было легче. Её напряжение, её сжатость, её дрожь — всё списал на её неопытность, на их первый раз, на зелье, туманящее разум, размывающее границы реальности. Всё это не имело значения сейчас. Его губы прижались к её шее, прерывая ненужные мысли, впитывая вкус её кожи, вдыхая её запах. Её тело, её стоны, её прерывистое дыхание — вот, что было важно. Она требовала большего. Он чувствовал это по тому, как её соски напряглись под его пальцами. По тому, как её дыхание сбилось в нетерпении. По тому, как её ногти впились в его запястье, словно умоляя. Но Северус никогда не спешил. Его пальцы лениво скользнули по её коже, изучая её изгибы, прежде чем он легонько потянул за чувствительный сосок, закручивая его между большим и указательным пальцем, одновременно проводя языком по другому. Тихий стон сорвался с её губ. Музыка. Чистая, божественная музыка. Он повторил движение — сжал немного сильнее, позволив зубам коснуться нежной кожи, а затем прикусил. Её тело выгнулось дугой. Он знал, что доводит её до грани. Но разве не в этом был смысл? Его язык снова прошёлся по её коже, горячий, влажный, дразнящий, перед тем как он снова втянул её сосок в рот, одновременно надавливая пальцами на вторую грудь, пощипывая, дразня. Северус больше не думал. Не размышлял, не анализировал, не пытался сдержаться. Он чувствовал. Чувствовал её кожу под своими пальцами — горячую, живую, трепещущую. Чувствовал, как её тело откликается на каждое движение его губ. Он накрыл её грудь своими ладонями, приподнял её чуть выше, чтобы почувствовать её целиком. Он хотел запомнить это. Запомнить, как её кожа нагревается от его прикосновений, как соски напрягаются под его пальцами, как её дыхание сбивается с каждым его движением. Северус втянул её сосок в рот, жадно, глубоко, впиваясь губами в её чувствительную кожу. Язык прошёлся по нему медленным, ленивым движением, влажным, горячим, дразнящим. Её тело дёрнулось в его руках, а пальцы крепче вцепились в его волосы, требуя больше. Он усмехнулся, почувствовав, как она выгибается под ним, как её дыхание превращается в сбитые, нетерпеливые стоны. Но Северус не собирался спешить. Он был беспощаден. Его пальцы нежно обвели второй сосок, затем надавили сильнее, пощипывая, дразня, заполняя её ощущения жаром и нетерпением. Он прикусил её, не слишком сильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула. Этот звук пробудил в нём первобытное удовольствие. Она была его. Полностью. Он медленно поднял голову, впиваясь взглядом в её затуманенные, зелёные, полные жара и желания глаза. — Северус… — её голос дрожал, срывался, но не от страха. Северус резко оторвался от её тела, тяжело дыша, глаза горели лихорадочным огнём. В груди глухо рвался хриплый выдох, в котором сквозило слишком много звериной одержимости. Он смотрел на неё — разбитую, тёплую, дрожащую под ним. Голова запрокинута, дыхание сбито, губы покраснели от его поцелуев, кожа покрыта следами его зубов и засосами, разбросанными хаотично, как метки принадлежности. Чёртова девчонка. Его самый безумный, запретный сон. Но это была не иллюзия. Она была настоящей. Тёплой. Под ним. Северус прищурился, жадно следя за тем, как её грудь вздымается, отражая дрожь, которой она уже не могла скрыть. Ждать? К чёрту. Он резко потянулся к пряжке брюк, ремень с треском слетел, хлёстко ударившись о каменный пол. Резким движением он рванул пуговицы рубашки, ткань разошлась в стороны, обнажая его напряжённое тело. Но его взгляд неотрывно следил за ней. Каждое движение его пальцев, каждый выдох, каждый вздрог её тела он ловил с болезненной точностью. Она сжала губы, её взгляд метнулся вниз, к тому, как его руки бесцеремонно освобождали себя от одежды, и Северус не смог не усмехнуться. — Слишком поздно передумывать, — прорычал он, хватая её за бёдра, рывком притягивая ближе. Она вскрикнула, не от боли — от шока. От осознания, что он больше не сдерживается. Что он уже не остановится. Северус вжался в неё, его горячая, тяжёлая грудь прижалась к её, и он поймал её взгляд — зелёные глаза затуманены, дыхание прерывистое, но в них не было страха. Только жажда. Только нетерпение. Только полное осознание того, что сейчас произойдёт. — Ты хотела этого, — его голос был низким, срывающимся, наполненным густым жаром. Она не ответила. Только пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили царапины на коже. Она сгорала в этом так же, как он. И Северус уже не мог остановиться. Не мог и не собирался. Что-то изменилось. Это был не просто момент. Не просто акт. Не просто удовлетворение жажды. Это было нечто большее. Что-то, что отзывалось в самой структуре мира, что-то, что за гранью понимания. Когда он вошёл в неё — резко, без предупреждения, — что-то хлестнуло по нему, как раскалённое лезвие. Преграда. Рывок. И резкий, слепящий удар. Но не только телесный. Магический. Он почувствовал это всем своим существом. Будто не только их тела соединились. Будто сама вселенная содрогнулась, признав этот момент, принимая его в свою ткань. Глухой толчок в воздухе. Словно замок, срывающий последнюю защиту. Полыхнул свет — ослепительно-яркий, белый, едва уловимый боковым зрением. Вспышки, словно молнии. Гул, где-то в глубине разума, в самых основах их магии. Но он не мог оторваться от её глаз. Зелёных. Но теперь… Теперь в них играла магия. Золотой отсвет. Живой. Пульсирующий. Тёплый. Будто само заклинание завершалось. Какое-то древнее притяжение. Какое-то тайное обещание. Какое-то незримое клеймо, связывающее их. Но он ничего не мог осознать. Потому что его поглощало желание. Потому что он был слишком далеко за чертой. Но затем… Её лицо исказила боль. Не резкий крик. Не всхлип. Только дрожь. Лёгкая, почти незаметная. Сжатые губы, тонкая гримаса боли, которая так и не оформилась в звук. Дрожащие ресницы, прикрывающие взгляд. И слеза. Крошечная капля, сорвавшаяся с уголка её глаза, медленно скользнувшая по виску, растворившаяся в тени. Она отвернулась. Повернула голову в сторону, будто не желая, чтобы он видел её в этот момент. Будто не желая, чтобы он знал. Но он заметил. Заметил слишком поздно. Что-то глухо ударило в груди. Он застыл. Её первый раз. И он даже не понял этого сразу. Вошёл грубо. Резко. Не спрашивая. Не чувствуя. Уверенный, что она уже знала, что значит принадлежать другому. Уверенный, что он просто берёт своё. Он ошибся. Её тело говорило ему правду. Тесное, неготовое, подрагивающее от боли, а не от наслаждения. Она не оттолкнула его. Не вскрикнула. Не попыталась остановить. Она просто приняла. Но теперь, когда он смотрел на неё, когда видел, как напряжены её плечи, как она отчаянно пытается скрыть слезу, как тяжело она дышит, сдерживая дрожь… Что-то внутри перевернулось. Он был первым. И он не знал, что делать с этим знанием. Он думал… Он предполагал… Он был уверен, что она… Но она не была. Тяжёлое дыхание. Глубокое, прерывистое, сдавленное в груди. Северус склонился ниже, почти не касаясь, но достаточно близко, чтобы ощущать её тепло. Чтобы видеть её. Зелёные глаза. Как яд. Как Авада. Как проклятие, от которого ему уже не спастись. Едкая горечь подкатила к горлу, слова ложились на язык, острые, резкие, как лезвие: — Дурочка. Она вздрогнула, но не отвернулась. Он сузил глаза. — Ты… Выдохнул, стиснув зубы, словно пытаясь подавить внутри нечто неконтролируемое. — Всё это время?.. Пальцы сильнее сжали её запястье. Не отпуская. — А я… — он почти усмехнулся. Горько. Жёстко. Он-то думал. Он думал, что её уже касались другие руки. Что она знала, как это бывает. Что её тело помнит чужие прикосновения. Но она не знала. Она не помнила. Потому что до него не было никого. Проклятье. Он отстранился, проводя языком по сухим губам, наклоняя голову так, что его дыхание обжигало её кожу. — Почему я? — его голос был низким, хриплым, почти сломанным. Она прикрыла глаза, словно пытаясь собрать мысли в кучу. Не ответила. Только медленно подняла руку, заправляя прядь его волос за ухо. Такой обычный жест. Но Северус не мог отвести взгляд. Слишком долго. Слишком пристально. Будто этот едва заметный, небрежный жест сказал больше, чем любой ответ. Он дотронулся до её щеки. Провёл пальцем по влажной дорожке, оставленной слезой, ощущая, как её кожа под его прикосновением трепещет, горячая, податливая. И вдруг… Гнев. Не на неё. На себя. За то, что был слеп. За то, что не видел очевидного. За то, что сам запер себя в своих убеждениях, в своих догадках, в своей уверенности, что она — уже принадлежала кому-то другому. Его пальцы скользнули ниже. К подбородку. Задержались. Подняли её лицо так, чтобы она снова посмотрела ему в глаза. Он выдохнул, медленно, глубоко, будто пытаясь вытолкнуть из себя этот разрывающий грудь гул. И наклонился. Близко. Их лбы почти соприкоснулись. Воздух между ними дрожал, напоённый её дыханием — горячим, рваным, сбитым. Она была так близко, что он ощущал каждую дрожь её тела, каждый нервный выдох, каждый оттенок её запаха, пропитанный жаром их прикосновений. Он не собирался говорить. Но слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. — Я думал, что ты… Он запнулся. Не смог договорить. Не смог выдавить из себя это проклятое признание, которое разрывало его изнутри уже несколько лет. Что в тот год, когда он опоздал, когда искал её, он думал, что её похитители дошли до конца. Что он не успел её спасти. Что она была… сломлена. Что её забрали. Что от неё осталось только имя. Но она была здесь. Её губы дрогнули. Глаза — широко распахнутые, наполненные чем-то, что он не мог разобрать. Глубиной. Тёплой, обжигающей нежностью. Терпением. Пониманием. Она всегда понимала его лучше, чем он сам. — Ты ошибался. Тихо. Просто. Но в этих словах было всё. Северус судорожно втянул воздух. В горле стоял ком. В груди разливалось нечто удушающее, болезненно сладкое. Ему стало тяжело дышать. Слишком поздно. Слишком поздно понимать, что она — его. Что она всегда была его. Что он боялся её потерять… но ещё больше боялся поверить, что он её никогда и не терял. Что она ждала. Что никого другого не было. Что она отдала себя ему. И что теперь… Теперь он не мог её отпустить. Он прижался к ней. Не думая. Не сдерживаясь. Его губы накрыли её губы — требовательно, глубоко, жадно, как будто он пытался стереть всё, что было до этого момента. Как будто пытался запечатать в ней это знание: Она принадлежит ему. Это осознание ударило в виски, опустилось в живот, растеклось по венам горячей, кипящей волной. Он чувствовал её. Каждый сантиметр. Каждую дрожь. Как она принимает его. Как её тело сжимается вокруг него, затягивает в себя, впечатывая в сознание этот момент — первый, необратимый, разрывающий. Она захватила его полностью. Её пальцы скользнули по его плечам, ногти сжались в кожу, будто она искала опору, будто не знала, что делать с тем, что происходит. Северус выдохнул резко, глухо, стиснув зубы. — Расслабься… — его голос был низким, прерывистым, таким, каким он сам себя никогда прежде не слышал. Она попыталась. Он чувствовал, как её тело медленно, неохотно отпускает напряжение. Он прижался к её шее, оставляя тёплые, едва ощутимые поцелуи, позволяя ей привыкнуть, позволяя ей понять, что он здесь, что он не собирается причинять ей боль. Он будет её первым. Но он хотел, чтобы она вспомнила этот момент не как нечто резкое, грубое. А как-то, что навсегда свяжет их. Её губы дрогнули, вырвался короткий, едва слышный выдох. — Северус… Он поднял голову, его взгляд впился в её лицо, в этот раскрасневшийся, потерянный, но доверчивый взгляд. — Ты готова? Её руки обвили его за шею, губы коснулись его кожи, горячим, влажным дыханием оставляя на ней отпечаток. — Да. Он не мог больше ждать. Его движения были медленными, но настойчивыми, глубже, сильнее, заставляя её чувствовать каждый дюйм, растягивая её, наполняя её, пока её тело не приняло его полностью. Она выгнулась, едва сдерживая тихий, дрожащий стон, прижимаясь к нему, будто пыталась спрятаться от нахлынувшего на неё потока ощущений. Северус был уверен, что вот сейчас, когда он внутри неё, когда она впервые чувствует его по-настоящему, он не сможет больше сдерживаться. Но она была слишком тесной. Слишком тёплой. Слишком нежной. Слишком… его. Северус терял себя. Её тепло, её дрожь, её движения, сперва робкие, а теперь смелее, жаднее, растворяли его в этом мгновении. Он чувствовал, как её тело принимает его, как оно уже не сопротивляется, а требует большего. И он даёт. Он не мог больше сдерживаться. Слишком тугая. Слишком влажная. Слишком его. С каждым новым толчком она открывалась, принимала его глубже, крепче сжимала пальцы на его спине, оставляя тонкие царапины, которые он хотел ощущать ещё долго. Он был внутри неё полностью. Без остатка. И с каждым движением он видел, как боль на её лице сменяется чем-то другим. Наслаждением. Она больше не зажималась, не пыталась спрятаться от ощущений. Её губы приоткрылись, дыхание сбилось, а затем—первый стон, тихий, тянущийся, словно она сама не ожидала его. Северус чувствовал, как внутри всё сжимается от этого звука. Проклятье. Он поймал её губы, заглушая новый стон поцелуем, впиваясь в неё глубже, требовательнее. И вдруг… Магия. Она вспыхнула вокруг них, огнём, что невозможно было увидеть, но можно было ощутить каждой клеточкой кожи. Что-то древнее. Что-то, что было здесь всегда. Его мышцы напряглись, дыхание на мгновение сбилось, когда он почувствовал резкий, колющий укол в правой руке, будто что-то выгравировало на его коже новый след. Но ему было всё равно. Потому что она была здесь. Под ним. С ним. Она выгнулась, встречая его движение, её глаза приоткрылись—затуманенные, тёмные от желания, её губы дрожали, но она не отталкивала его. Она тянулась к нему. Как будто он был тем, кого она искала всю свою жизнь. И Северус больше не сомневался. Он был внутри неё. Глубже. Сильнее. Жёстче. Её тело сжималось вокруг него, обволакивая теплом, принимая его полностью, и Северус больше не знал, где заканчивается он и начинается она. Её ноги сомкнулись у него на талии. Она хотела его. Тянулась ближе, цеплялась за него, её пальцы запутались в его волосах, тянули, царапали, оставляя следы, как метки, как доказательства того, что этот момент был реальным. Она шептала ему что-то в губы, в шею, на ухо—несвязные, туманные слова, в которых было столько же желания, сколько и обречённости. Но он не слышал. Кроме неё. Кроме себя. Кроме их общего, тяжёлого дыхания. Он не хотел её отпускать. — Ты… моя. Он не осознавал, что говорит. Просто знал, что это правда. Её тело отзывалось на его движения. Каждый её вздох, каждая дрожь, каждый стон, срывающийся с губ, заставляли его двигаться быстрее, требовательнее, глубже. Она выгнулась под ним, её ногти впились в его спину, и Северус понял, что теряет контроль. Магия окутала их. Пульсирующая. Живая. Она сжималась вокруг них, замыкая круг. Ритуал завершался. Он не знал этого. Она знала. Она пришла сюда именно ради этого. Но теперь уже не было разницы. Потому что он больше не мог остановиться. Кульминация накрыла его, словно волна. Тёплая. Разрушающая. Сжигающая его изнутри. Она ахнула, выгнулась сильнее, крепче прижалась к нему, её спина прогнулась, её губы дрожали, но она не могла говорить. Только чувствовать. Только принимать. Только быть с ним. Он почувствовал, как её тело сотрясается в судороге наслаждения, как она зарылась пальцами в его волосы, как сорвалось с её губ его имя… — Северус. И всё затихло. Только её сердце билось под его ладонью. Только его дыхание, сбивчивое, тяжёлое, всё ещё срывающееся с губ, заполняло тишину. Он не сразу понял, что что-то не так. Сначала это было просто усталость. Тяжёлый, прерывистый выдох. Влажные пряди волос, липнущие к вискам. Грудь вздымалась под ним, но дыхание уже не находило опоры. Потом пришло головокружение. Медленное, липкое, будто он пил слишком много огневиски и теперь его затягивала вязкая, дурманящая темнота. Но он не пил так много. Нет. Это было что-то другое. Что-то чужое. Что-то, что она сделала. Он хотел спросить. Хотел сказать её имя. Хотел снова впиться в эти губы, в эти глаза, которые теперь принадлежали только ему. Но язык не слушался. Слова застряли где-то глубоко в горле, не желая подниматься вверх. Темнота. Его мышцы ослабли. Руки больше не держали крепко её талию, не сжимали бёдра, не оставляли следов. Пальцы скользнули вниз, обессиленные. Чёрт. Гремучая смесь усталости, алкоголя, магии, что прошла через него, и… её. Её прикосновений. Её тела. Её дыхания. Она выпила из него всё. Его последние силы, его самообладание, его власть. Он рухнул. Его грудь прижалась к её телу, а голова—к её плечу. Горячая. Тёплая. Живая. Но он уже не мог это ощущать. Сознание погружалось в темноту, разрываясь между желанием остаться в этом моменте и беспомощностью провалиться в ничто. Её пальцы скользнули по его волосам. Осторожно. Мягко. Будто она знала. Будто ждала. Тьма. Глухая. Бесконечная. Она затянула его целиком, окутала разум липким туманом, уводя туда, где нет боли, нет мыслей, нет даже самого себя. Но голос… Её голос. Он пробился сквозь темноту. Лёгкий, почти невесомый, как прикосновение губ к его лбу. — Прости меня… Северус не мог ответить. Не мог даже осознать смысл этих слов. Он ощущал лишь утомление. Разряду. И пустоту, которая накатывала следом. Но последние слова… Лёгкий шорох ткани. Шаг. Тихий, едва слышный, но врезавшийся в сознание, словно удар. Он хотел двинуться. Хотел поймать её за запястье, удержать, прошептать что-то, что остановит её. Но тело не слушалось. Только пальцы, лёгкие, осторожные, скользнули по его щеке, задержались у подбородка. Её ладонь — последняя нить к реальности. Она склонилась ниже. Губы коснулись его губ — мягко, медленно, чуть дрожащим выдохом, которого он не почувствовал. И тогда, едва слышно, словно самое сокровенное признание: — Прощай… Он почти не слышал. Но последние слова пробились сквозь тьму: — Мы больше никогда не увидимся. Тишина. Тьма. Он провалился в неё, не успев понять, что происходит.

***

Моя боль — твоя. Моя кровь — твоя. Знает лишь небо, как сильно я люблю тебя.

Ты — моя жизнь. Ты — мой выбор. Но ты отталкиваешь меня, как будто я — ошибка.

Сегодня я пришла сама, просила ещё один шанс. Ты не дал. Ты вновь отвернулся. Но я раскрыла карты, рассказала, что знаю.

Я знаю про иллюзию. Ту, что ты создал. Ту, что похожа на меня. Ту, к которой ты привязался. Ты говоришь, что это не я. Ты игнорируешь истину. Но я — это она.

Я прочитала это в твоих мыслях. Связь становится сильнее. Она ведёт тебя ко мне. Но ты бежишь. Бежишь так отчаянно, будто сможешь убежать от магии.

Я стучусь в твою душу. А ты закрываешь двери. Я зову тебя. А ты отвечаешь мне ненавистью.

Но я устала. Я больше не буду бороться. Один раз. Только один. Один раз, который станет последним.

Связь должна быть завершена. Хочешь ты этого или нет, магия требует своего. Я чувствую её зов, он пульсирует в моих венах, он ведёт меня к тебе. И ты знаешь это.

Марго была права. Магическая помолвка, даст мне выбор. И я сделала свой. Я выбираю тебя. А ты отвергаешь меня.

Значит, я завершу этот обряд. Завершу его так, как велит магия, как требует связь. Я сделаю это одна. Одна ночь. Одно решение. И после этого мы будем чужими.

Ты не хочешь меня в своей жизни. Я ухожу. Я сделаю выбор. Выбор в пользу того, кого ты предал. Кого ты использовал. Кого я приняла под свою защиту, чтобы искупить твой грех.

Завтра нас больше не будет. Я сожгу эту связь, и ты почувствуешь, что потерял.

Я ухожу. Оставляя за собой тень, запах, след. Оставляя тепло своих пальцев на твоей коже. Но ты не почувствуешь.

Я смотрю на тебя. Ты ещё здесь, но уже далеко. Ты даже не знаешь, что теряешь меня. А может, знаешь. Может, хочешь. Ты всегда был хорош в побеге.

Но на этот раз бегу я.

Я касаюсь тебя. Медленно, осторожно, будто рисую тебя на кончиках пальцев, будто запоминаю.

Твои волосы. Твоё лицо. Твои губы.

Я целую тебя в последний раз. Шёпот срывается с губ, Но ты не слышишь. Ты уже провалился в темноту.

Я люблю тебя.

Тишина отвечает мне эхом. Твой сон глух. Ты не узнаешь, что я сказала. Ты не узнаешь, что я выбрала его, а не нас.

Но я ухожу. На этот раз — по-настоящему.