В тени чар и времени

Он сидел в своём кабинете, в пустых, холодных стенах своего дома, где время не имело значения. Оно текло мимо него, капля за каплей, день за днём, ночь за ночью, стирая грань между реальностью и иллюзией. За окном гудел ветер. Где-то далеко, в другом мире, жизнь продолжалась — люди смеялись, пили вино, целовали друг друга в тёмных переулках, праздновали рождение детей, мечтали. Но не он. Он не жил. Он существовал. Скрип пера по пергаменту был единственным звуком в комнате. Время от времени он окунал его в чернильницу, но даже эта рутина была механической. Он не думал о том, что пишет. Не думал о значении слов. Всё было пустым, лишённым вкуса. Как долго он уже так живёт? С момента, как поклялся быть верным Тёмному Лорду? Или с момента, как упал на колени перед Дамблдором, умоляя спасти её? Иронично. Он стал двойным агентом, но на самом деле предал всех. Он предал Лорда, выбрав другую сторону. Он предал Дамблдора, потому что никогда не мог быть по-настоящему чистым. Но хуже всего… Он предал себя. — Когда вынужден жить один… Каково это? Он вздрогнул. Этот голос. Она. Мираж.мОна стояла у окна, глядя на него с лёгкой насмешкой, но в её глазах не было радости. Они отражали только его пустоту. Он не ответил сразу. Просто отложил перо, сцепил пальцы в замок и посмотрел на неё. На неё? Или на себя? На ту часть себя, которую он давно потерял? Мираж не требовала ответа. Она просто стояла, почти невесомая, почти прозрачная, и ждала. — Оно съедает заживо, — выдохнул он наконец. Слова сорвались с губ, горькие, как полынь. Мираж наклонила голову, наблюдая за ним, как смотрят на умирающего. — Ты знал, что так будет. Он усмехнулся. Конечно, знал. Но одно дело знать. Совсем другое — чувствовать. Одиночество было во всём. В этих стенах, пропитанных холодом. В этой постели, в которой он не мог спать, потому что его сны были отравлены призраками прошлого. В этой еде, которая потеряла вкус. В этих коридорах, по которым он ходил один. Он чувствовал его в каждом вздохе. В каждом взгляде, которым Лорд осматривал его, ожидая преданности, которой не было. В каждом слове, которым Дамблдор наставлял его, зная, что использует. Оно было в его пальцах, когда он раз за разом варил зелья, потому что это был единственный способ занять руки. Оно было в его голосе, когда он говорил с Миражом, зная, что говорит с самим собой. Оно было внутри. И оно грызло его. Как крысы, что пожирают плоть изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. — Почему ты позволяешь этому продолжаться? — Её голос был мягким, но в нём звучала усталость. Он закрыл глаза. — Потому что у меня нет выбора. Мираж усмехнулась. — Ложь. У тебя всегда был выбор, Северус. Он скрипнул зубами. — Тогда скажи мне, какой? Она подошла ближе, почти касаясь его плеча. Её дыхание было холодным, будто ледяной туман. — Умереть, — шепнула она. Тишина. Ему даже не нужно было думать. Он знал этот вариант. Знал его слишком хорошо. Каждую ночь. Каждую ночь он думал об этом. Но не мог. Не смел. Потому что Дамблдор сказал: «Ты нужен мне.» Потому что Лорд сказал: «Ты не можешь уйти.» Потому что его клятвы впились в него, как цепи, и он не мог их разорвать. Он был проклят своей преданностью. — Я бы хотел, — наконец сказал он. Мираж кивнула. — Но ты не можешь. — Нет. Она грустно улыбнулась. — Значит, ты обречён. Ему нечего было сказать. Потому что она была права. Он не жил. Он существовал. Он был мертвецом, который ещё дышал. И он продолжит дышать. Столько, сколько потребуется. Столько, сколько потребуется, чтобы искупить грехи, которые никто не простит.

***

Северус больше не знал, где заканчивается ночь и начинается день. Где заканчивается тьма внутри и начинается та, что снаружи. Всё смешалось в одну бесконечную серую пустоту, в которой он жил, как тень. Каждое утро он просыпался в одной и той же тишине. Каждую ночь он засыпал в том же самом мраке. И каждую секунду, когда он был один, он слышал её голос. — Ты сам себя закопал, Северус. Он моргнул, поднимая взгляд. Она стояла перед ним. Бледная, почти прозрачная. Глаза, в которых когда-то отражался свет свечей, теперь были пустыми, словно выцветшими. — Ты глух. Ты больше не слышишь меня. Он сжал челюсти, откидываясь в кресле. — Я слышу тебя слишком отчётливо. Мираж качнула головой, медленно подходя ближе. — Нет, Северус. Ты слышишь, но не слушаешь. Он хотел отвернуться, но не смог. Она выглядела иначе. Её очертания расплывались, словно она таяла в воздухе. Её голос, обычно наполненный насмешками и сарказмом, стал тихим. Почти неживым. Он моргнул, и её уже не было видно. Только шёпот. — Сердцу из камня всё ни по чём, наверно. — Тонкие пальцы скользнули по его виску, исчезая в воздухе, как дым. — Но там нет счастья. Он сжал кулаки. — Ты… это всё ты. Он не мог даже сказать, злится он или сломлен. Мираж вновь появилась перед ним, её губы дрогнули в печальной улыбке. — Нет, Северус. Это всё ты. Он перестал считать дни. Когда он последний раз выходил из своего дома, кроме как по необходимости? Когда в последний раз смотрел на кого-то, не ожидая удара в спину? Он уже не различал, где настоящее, а где её голос. Где сон, а где реальность. Он видел её в отражении стекла, в уголках тёмных коридоров, в бликах свечей, но больше всего — внутри себя. Она говорила с ним. Тихо. Почти ласково. Но с каждым днём её голос становился слабее. Он знал, почему. Он закапывал себя всё глубже. Запечатывал сердце в броню, в глухую оболочку, в стену, которую не мог пробить даже он сам. — Мелкие трещины скоро затянутся, — шептала она. Он ненавидел эти слова. Потому что знал, что это правда. Рано или поздно он забудет, как звучит её голос. Забудет, как её глаза смотрели на него. Забудет, что когда-то чувствовал хоть что-то. Сны были вещими. Пусть так и останется. Но больше он не хотел видеть сны. Северус уже не помнил, когда в последний раз видел Миража так ясно, как прежде. Когда-то она появлялась перед ним с саркастичной ухмылкой, играя словами, доводя его до бешенства, заставляя сомневаться в собственном разуме. Она подшучивала, наблюдала, насмехалась, а иногда—молчала, смотрела на него глазами, полными непонятной печали. Но теперь… теперь её голос становился тише, а образ растворялся в темноте. Она исчезала, оставляя после себя лишь странную пустоту, которую он не мог заполнить. Зато другая связь становилась всё ощутимее. Связь с девчонкой Брейдс. Он не думал о ней. Или, по крайней мере, пытался себя в этом убедить. Но каждый раз, когда Альбус невзначай задавал вопросы о ней, когда его голос приобретал едва уловимые нотки любопытства и осторожности, Северус замечал, что его руки сжимались в кулаки, а в груди разливалось что-то тревожное. — Какие-нибудь новости о мисс Брейдс? — спросил Дамблдор однажды, его голос звучал ровно, но в глазах таилось что-то большее, чем простое любопытство. Что-то внутри Северуса взревело. Он поднял взгляд, и на секунду в его глазах вспыхнул первобытный гнев. Лёд, сдерживающий его эмоции, дал трещину. Он не мог позволить этому человеку, манипулятору, прикасаться к ней даже словами. — Нет, — голос его был низким, глухим, опасным. — И не будет. Дамблдор слегка наклонил голову, наблюдая за ним с тем же спокойствием, но Северус видел: старик понял. И в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он запоздало осознал, что его пальцы вонзились в столешницу так сильно, что побелели костяшки. Он заставил себя разжать их, откинуться на спинку кресла, изобразив привычную отстранённость. — Если появятся, — продолжил Альбус, будто ничего не заметил, — дайте знать. Северус не ответил. Он просто смотрел на него в ответ. Когда Дамблдор ушёл, он прикрыл глаза. Внутри него продолжала бушевать та же, незнакомая доселе ярость. Нечто тёмное, глубокое, не поддающееся контролю. Это было неправильно. Он не должен был так чувствовать. Но он знал одно: если кто-то попытается дотронуться до неё, то пожалеет об этом. И Дамблдор… Дамблдор тоже знал. А сегодня… Сегодня что-то изменилось окончательно. Боль от удара всё ещё отдавалась в боку, когда он сидел в лазарете за ширмой, наблюдая, как капли крови стекают с пальцев. Проклятие, которое он получил на задании, оказалось слабее, чем могло быть, но даже его хватило, чтобы Дамблдор настоял на лечении. — Северус, мальчик мой, иногда стоит позволить себе заботу. Северус ничего не ответил, только раздражённо сцепил зубы и позволил мадам Помфри сделать свою работу. Её руки были осторожны, но ему казалось, что любое прикосновение прожигало кожу, оставляя за собой не физическую, а иную, глубокую, почти невыносимую боль. Когда-то он бы усмехнулся — он, Северус Снейп, действительно ли может нуждаться в заботе? В мягкости? Он, кто давно отказался от всего, что хоть как-то напоминало о тепле? Сейчас он молчал. Лазарет был наполнен тихими шорохами, глухими голосами и приглушённым светом. Он не любил это место. Здесь всегда пахло чем-то, что напоминало о хрупкости человеческой жизни, о её неизбежном конце. Когда мадам Помфри ушла в дальний конец комнаты, принимая студентов с мелкими травмами, Северус остался один. Он не двигался. Только слушал, как за пределами ширмы кто-то тихо переговаривался, как за окном шумел ветер, срывая последние листья с деревьев. Он опустил взгляд на свои руки. И замер. Его запястье… На коже вспыхнули руны. Тонкие, почти незаметные, но пульсирующие мягким, едва уловимым светом. Они мерцали в такт его сердцебиению, будто что-то внутри него отзывалось на этот ритм. Северус задержал дыхание. Эти символы… Они были живыми. Он знал их. Или, возможно, чувствовал. Как если бы они были частью его, чего-то забытого, чего-то, что он не мог объяснить, но что безмолвно отзывалось внутри. Они исчезли так же внезапно, как появились. Северус медленно выдохнул, но странное, смутное чувство не оставило его. Как будто он ещё что-то теряет. Как будто последняя нить, соединявшая его с чем-то важным, вот-вот порвётся. И тогда он останется совсем один. Сердце сжалось. Девчонка. Она была где-то рядом. Он не понимал, как, не понимал, почему сейчас, но это чувство было невыносимо ясным, не оставляло места для сомнений. Связь ожила. Он вздрогнул, почувствовав, как мурашки пробежали по коже. И в этот момент… — Осторожнее, Северус. Он замер. Тихий голос, полный шёпота, раздался у самого уха. Слишком знакомый. Слишком родной. Мираж. Она появилась прямо перед ним, её образ колыхался, словно тень на воде, но глаза… глаза были ясными, смотрели на него с той же укоризненной нежностью, которую он так ненавидел. — Ты же не хочешь, чтобы тебя заметили, правда? — она наклонила голову, прищурившись. Северус почувствовал, как сердце пропустило удар. Каплями эмоции на руки. Ему показалось, или он услышал голос девчонки Брейдс внутри своей головы? Как тебе смеётся в разлуке? Он сжал кулаки, чувствуя, как дыхание сбивается. Он хотел скорее бы забыть друг о друге… Но он не мог. И, кажется, больше не мог этого отрицать. Он думал, что сможет это контролировать. Думал, что сумеет отстраниться, сделать вид, что ничего не происходит. Но с каждым днём, с каждым часом эта связь становилась сильнее. Он ловил себя на том, что его мысли всё чаще возвращаются к ней. К девчонке, которая не должна иметь над ним власти. К той, кто ускользнула, но почему-то оставила в его сознании тонкую нить, притягивающую обратно. Ему казалось, что он чувствует её эмоции всё чаще. Иногда — вспышками гнева. Иногда… Он закрыл глаза, обхватив голову руками. Нет. Этого не может быть. Он просто устал. Просто всё это тянется слишком долго. Может быть, это всего лишь последствия стресса? Может быть, он просто… истощён? Он провёл рукой по лицу, задержавшись на висках, как будто мог стереть из себя этот нарастающий дискомфорт. Но ещё больше его тревожило другое. Он не должен был быть здесь. Никто не должен был видеть его в лазарете. Это было их с Дамблдором секретом, известным лишь деканам и мадам Помфри. Здесь он латал себя в те редкие моменты, когда был на грани. И сейчас… Сейчас он чувствовал, что она где-то близко. Совсем рядом. Но он не мог выдать себя. — Ты врёшь сам себе, Северус. Он вздрогнул. Мираж вновь стояла перед ним, скрестив руки на груди. Её взгляд был спокойным, но пронизывающим, слишком хорошо читающим его мысли. — Ты хочешь её видеть. — Мне плевать, — отрезал он, но даже сам услышал, насколько фальшиво это прозвучало. Мираж наклонила голову, улыбнувшись криво, насмешливо. — Да, конечно. Ты всегда был мастером самообмана. Северус резко дёрнулся вперёд, но тут же зашипел от боли, схватившись за бок. Рваные раны от проклятия покрывали его кожу, алые следы уже пропитали повязки. Он сидел на кровати, раздетый по пояс, а дыхание сбивалось от боли и раздражения. — Прекрати, — прошипел он, в ярости сжимая пальцы в кулаки. — Мне не нужны твои лекции. — Тогда не веди себя как глупый мальчишка. — Мираж медленно подошла ближе, её взгляд опустился вниз. — Ты видел себя в зеркало, Северус? Ты похож на труп. Он усмехнулся, резко, ядовито. — Ты выглядишь не лучше. Она грустно улыбнулась, её взгляд скользнул по его истощённому телу, по бледной коже, по теням под глазами. — А я ведь твоё отражение, Северус. Мы связаны. Наша магия… она едина. — Мираж опустила руку, легко коснувшись кончиками пальцев его плеча. Он не почувствовал ничего, но внутри что-то сжалось. — А если я в таком состоянии… значит, ты сейчас разрушаешь и себя, и меня. Он отдёрнулся, пряча в этом движении нечто большее, чем просто раздражение. — Хватит драматизировать. — Это не драма. Это факт. — Голос Миража был спокоен, но в нём звучал укор. — И если ты не перестанешь кипеть от злости, тебя заметят. Он скрипнул зубами, заставляя себя замедлить дыхание. Он не мог себе этого позволить. Мираж склонила голову, продолжая изучать его взглядом. — Ты же знаешь, что она здесь. Северус не ответил. Но внутри всё уже разрывалось на части. Он резко поднялся со своего места, и резкая боль пронзила его бок, но он проигнорировал её, сжимая пальцы в кулаки. Злость внутри скручивала его в узел, требовала выхода. — Мне просто нужно развеяться. — Голос его прозвучал резко, отрывисто, будто он не пытался убедить Мираж, а оттолкнуть от себя собственные мысли. Он бросил короткий взгляд в зеркало, надеясь увидеть там уверенность, но отразилось лишь измождённое лицо с тенями под глазами. — Мне нужно снять напряжение. Мираж не исчезла. Она смотрела на него так, что внутри всё холодело. Её улыбка была мягкой, почти печальной, как будто она уже знала ответ на то, чего он сам ещё не осознал. — И ты правда думаешь, что это поможет? — Почему бы и нет? — Он пожал плечами, заставляя голос звучать отстранённо. — Я найду подходящее заведение в Косом переулке. В квартале развлечений всегда найдётся что-то… подходящее. Она рассмеялась. Коротко, сухо, с оттенком горечи. — Ты собираешься искать её в чужих руках? Северус замер. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони. — Мне всё равно. — Неужели? Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, почти угрожающе. — Мираж, ты мне надоела. Исчезни. Она не пошевелилась. Только покачала головой, её глаза вспыхнули чем-то пронизывающе мягким, но непреклонным. Она знала его лучше, чем он сам. — Северус… ты можешь лгать себе. Можешь пытаться заглушить это. Можешь искать разрядку в чужих телах. — Она приблизилась, едва касаясь его своей иллюзорной сущностью. Он не чувствовал её, но ощущал давление, которое она оставляла на его сознание. — Но разве это поможет? — Голос её стал шёпотом. Почти ласковым, почти сочувствующим. Почти безжалостным. — Разве это заменит её? Тонкая нить связи внутри него дрогнула, заставив сердце сжаться. Северус резко выдохнул, отворачиваясь, как будто мог сбежать от самого себя. Нет. Ничто не заменит. Но он не был готов признаться в этом. Ни ей. Ни себе. А связь становилась сильнее. С каждым днём. С каждым часом. С каждой секундой, когда он пытался забыть. Он рвано выдохнул, но отпустился обратно на койку, как вдруг голос мадам Помфри раздался и отвлёк его от мыслей. — Сколько раз повторять, нельзя заходить за ширмы без разрешения! — резкий голос мадам Помфри ударил по пространству, заставляя воздух дрогнуть от напряжения. Северус вздрогнул, тут же инстинктивно напрягая плечи, хотя его руки всё ещё оставались неподвижно сцепленными на коленях. Он не двигался. Не дышал. Кто-то хотел войти. Он услышал торопливые шаги студента, смущённое бормотание извинений, а затем звук удаляющихся шагов. Северус не шелохнулся. Мираж смотрела на него. Не ухмылялась. Не насмехалась. Просто смотрела. — Ты боишься быть найденным? — её голос был мягче, чем раньше. Почти заботливый. Он молчал. — Боишься, что тебя увидят слабым? — Мираж сделала шаг ближе, её очертания слегка дрогнули, будто она была лишь теневой проекцией его сознания. Северус закрыл глаза. Он не мог позволить этому случиться. Не мог позволить никому увидеть его таким. Он выдохнул, заставляя себя вернуться в реальность. Ощущение слабого жжения на правом запястье осталось, но теперь оно казалось глуше, приглушённым, будто бы сама связь решила спрятаться вместе с ним. Он медленно поднял руку, взглянул на кожу. Руны почти угасли, оставив после себя лишь слабый намёк на присутствие. Но это ничего не значило. Оно всё ещё здесь. Где-то рядом. И она — где-то рядом. Мираж вздохнула, скрестив руки на груди. — Ты не можешь прятаться вечно, Северус. Он не ответил. Но в глубине души понимал — она права. Северус слушал в пол-уха, что происходит за ширмой. Голос мадам Помфри звучал приглушённо, словно сквозь плотный слой воды. Она что-то говорила студенткам, кого-то отпускала, а затем, наконец, дошла очередь до последнего студента, что остался в лазарете. — Дорогая, что случилось? Дайте посмотреть… О, Моргана… — Голос мадам Помфри дрогнул, но тут же обрёл привычную уверенность. — Кто наслал на вас это заклятье? Или вы выпили что-то неподобающее? Он слышал, как зашуршала ткань, словно целительница наклонилась ближе, её движения оставались быстрыми и точными. — У вас воспаление едва ли не до ожога, — Помфри фыркнула, явно раздражённая. — Вы пробовали глотать лёд на спор или решили проверить, насколько глубоко можете вдохнуть драконье пламя? Не было ответа. Только приглушённое покашливание, едва слышное через ширму. — Не говорите ничего. Я вижу, что вам сложно… — Помфри тяжело вздохнула. — Видимо, ангина. Северус моргнул, выныривая из вязких мыслей. Он следил за Миражом. Она стояла так, что видела и его, и мадам Помфри. Её силуэт был чуть размытым, как будто она одновременно существовала и исчезала. Что-то в её взгляде было невыносимым. Не укором, не насмешкой. Скорее… пониманием. — Ты чувствуешь? — её голос был тихим, почти шёпотом. Он не ответил. Не мог. Но… Он чувствовал. Где-то в груди сжалось что-то горячее, давящее, разливающееся по телу словно медленно растекающийся яд. Знакомое ощущение. Слишком знакомое. Связь. Его пальцы невольно дрогнули, но он тут же сжал их в кулак. Нет. Не может быть. Но запястье снова ныло, руны на мгновение вспыхнули, прежде чем снова погасли, оставив после себя тень ощущения, что кто-то рядом. Кто-то важный. Северус перевёл взгляд на Мираж. Она не говорила ни слова. Но в её глазах отражалось нечто, от чего у него пересохло во рту. Она знала. А он… он тоже знал, но не хотел признавать. Ведь это невозможно. Не может быть, чтобы всё совпало. Не может быть, чтобы она была здесь. Не может быть… Слова мадам Помфри разрезали воздух, будто проклятие. — Мисс Брейдс, в следующий раз сразу приходите ко мне, а не ждите до последнего. Ставлю на то, что вас ко мне направила силой профессор Макгонагал. Всё вокруг застыло. Брейдс. Её фамилия. Прозвучала, будто заклятие, взорвавшееся прямо у него в голове. Она здесь. Не где-то там, в безопасной дали, не в размышлениях, не в слабых отголосках связи, которые он гнал прочь. Нет. Она рядом. Всего в нескольких шагах. Всего за ширмой. Где-то за этой проклятой ширмой стоит та, чьи эмоции он порой чувствовал раньше, чем свои собственные. Та, к которой возвращались его мысли. Та, к которой возвращалась его… душа. Он не должен выходить. Не должен её видеть. Не должен встречаться с ней взглядом. Но его тело не слушалось. Сердце билось медленно, но с каждым ударом оно будто тянуло его вперёд, рвало на части. В запястье снова проступило пульсирование, лёгкое, но настойчивое. Призыв, который он пытался заглушить столько месяцев. Связь. Чёртова связь, которую он не смог разорвать. Северус сжал пальцы на краю стола так сильно, что костяшки побелели. Мираж склонила голову, наблюдая за ним с вниманием, её губы тронула слабая тень улыбки. Ни насмешка, ни издёвка. Просто констатация факта. — Ты не сможешь уйти, не так ли? — шёпот Миражи был почти ласковым. Он медленно выдохнул, стиснув зубы. Нет. Он не мог. Проклятье. Он не должен выходить. Но он хочет. Хочет увидеть её. Проклятье. Северус остался в тени. Он не должен выглядывать. Не должен показывать себя. Но стоило ему сделать хотя бы одно осторожное движение, как связь на его запястье откликнулась горячей пульсацией, словно призывая его. Он слышал её. Хриплый, ослабленный голос девочки, которая пыталась сказать что-то мадам Помфри. Но её дыхание было тяжёлым, а слова — едва разборчивыми. — Не напрягайтесь, мисс Брейдс, — мягко, но строго сказала мадам Помфри. — Я всё вижу и без слов. Звук передвигаемого металлического подноса. Тихий звон стеклянных бутылочек с зельями. Колдомедик двигалась быстро, уверенно, но в её голосе звучала искренняя забота… и что-то ещё. Едва уловимое напряжение. Северус заметил его сразу. Её голос не был таким, когда она лечила других. Он знал. Она нервничала. Потому что он был здесь. Потому что знала, что ему нельзя выходить, но и не могла выгнать девочку, которая нуждалась в помощи. Скрипнула табуретка. Она села рядом с кроватью. — Гланды воспалены… Чёрт побери, у вас буквально обморожение горла. Северус нахмурился, едва сдержав себя, чтобы не выглянуть. Обморожение? Что она сделала? Он внимательно прислушивался, чувствуя, как странное напряжение нарастает внутри него, словно магия в нём тянулась к ней. Но мадам Помфри продолжала, разговаривая больше сама с собой, нежели с пациенткой. — Думаю, ничего, что не поправится, но вам придётся посидеть здесь некоторое время… Небольшая пауза, шелест переворачиваемых страниц. — Так, мисс Брейдс… — задумчивый голос мадам Помфри. — Дайте-ка взглянуть в вашу карточку… Тихое щёлканье зажимов. Северус слушал каждый звук. Ему казалось, что он чувствует каждую букву, которую та сейчас читает. — Хм… 25 января… — Голос мадам Помфри смягчился. — О, так у вас сегодня день рождения! Северус застыл. Сегодня. Сегодня её день. Он не знал. Чёрт… Он не знал. Связь на мгновение вспыхнула, будто в знак того, что его эмоции отозвались на этот факт слишком сильно. — Большое горе, что вы столкнулись с таким в день рождения, — продолжила мадам Помфри сочувственно, но в её голосе сквозило беспокойство. Её нервозность становилась явной — он слышал, как она торопливо листала страницы, как дрожали пробки у бутылочек, когда она брала нужное зелье. Она хотела управиться быстро. Будто знала, что если девочка задержится слишком долго, Северус не сдержится. Она говорила ещё что-то, но он больше не слышал. Он был раздавлен этим осознанием. Она здесь. Она болеет. И сегодня её день рождения. А он… Он стоит за этой чёртовой ширмой и даже не может посмотреть на неё. Не может сказать ничего. Не может поздравить. Он сжал зубы. Пальцы медленно сжались в кулаки. Он должен уходить. Но он не мог. — Ты всё ещё боишься, Северус. — Её голос прозвучал мягко, почти с сожалением. Он не шевельнулся, не выдал себя ни малейшим движением, но каждой клеткой чувствовал Миража за своей спиной. Она была здесь. Как всегда. Как его собственная тень, как отражение тех чувств, которые он отказывался признавать. — Боишься осознать, что она тебе не безразлична. Он стиснул зубы. — Боишься признать, что думаешь о ней слишком часто. Он знал, что если посмотрит в сторону, то увидит её печальный взгляд. Но он не повернулся. Каждое слово Миража отзывалось в его сознании, как удары плети. Он только тихо, почти беззвучно зашипел, еле шевеля губами: — Никаких чувств нет. Мираж тихо усмехнулась, но в её голосе была грусть. — Ложь, Северус. Ты врал всю жизнь, но мне ты не можешь солгать. Он сжал кулаки. Не слушай. Не слушай. Не слушай. Но Мираж не умолкала. — Ты стоишь здесь, слушаешь, как её голос дрожит, когда она пытается что-то сказать, и вместо того, чтобы просто заглянуть за эту чёртову ширму, ты стоишь тут, как трус. Он резко вдохнул. — Но ты ведь знаешь, почему, да? — её голос стал почти бархатным, проникая глубоко, под кожу. — Потому что, если ты заглянешь… Она сделала паузу. И он сам в голове закончил её фразу. …ты больше не сможешь сделать вид, что тебе всё равно. Северус стиснул зубы, стараясь не издать ни звука. Он почти не дышал, сидел так неподвижно, что мышцы свело от напряжения. Он не мог позволить даже случайному вдоху сорваться в звук. Если мадам Помфри поймёт, что он всё ещё здесь… Мираж склонилась ближе, её голос стал шёлковым, задорным: — Ты всё ещё грезишь обо мне, Северус? Он сжал кулаки ещё сильнее, ногти врезались в ладони, оставляя болезненные отметины. — Ты ведь помнишь… — Её губы почти касались его уха. — Помнишь наш разговор? Северус напрягся. Конечно, он помнил. Как-то, давно, в одной из своих иллюзий, Мираж шептала ему: «Если ты будешь хорошим мальчиком, Северус, я позволю тебе сделать со мной всё, что ты хочешь… но только в реальности.» И тогда он проклял себя за то, что его разум мог породить такую дьявольскую игру. Он закрыл глаза. Но от этого голос Миража не исчез. — А ты всё ещё мечтаешь, Северус? Он стиснул зубы, едва слышно прошипев сквозь сжатые губы: — Заткнись. Мираж рассмеялась. Но в этом смехе не было радости. Только грусть. Только неизбежность. Она знала. Он знал. Что бы он ни говорил — это не изменит правды. Северус застыл. Он так глубоко погрузился в разговор с Миражом, что упустил момент, когда мадам Помфри велела студентке пройти за ширму к свободной койке. Тихий скрип деревянного пола. Лёгкие шаги. Едва слышные, но неизбежные. Она здесь. Так близко. Связь вспыхнула. Горячей, требовательной пульсацией на запястье. Его магия откликнулась первой, как будто узнав её раньше, чем он сам. Хриплый, ослабленный голос. Её голос. Слабый, но живой. — Хорошо, мисс Брейдс, — голос мадам Помфри был деловитым, но тёплым. — Вы останетесь здесь на ночь. Вам нужно восстановиться. Она что-то ответила — слишком тихо, почти шёпотом, но Северус не пропустил этого имени. Чёрт. Звякнули склянки, скользнули по столу стеклянные пузырьки. Колдомедик быстро выкладывала зелья на тумбочку. — Вам нужно будет пить это три раза в день, — продолжала она. — Это облегчит воспаление. А вот это… Северус отвёл взгляд в пол, стараясь не прислушиваться слишком пристально, но было поздно. — Разденьтесь, переоденьтесь в пижаму. Она на кровати, я сейчас принесу вам ещё одно одеяло. Он замер. В комнате стало слишком тихо. — И зелья тут нет, — пробормотала мадам Помфри сама себе. — Будьте умницей, мисс Брейдс, переодевайтесь, а я через минуту вернусь. Северус услышал, как её шаги заскрипели по деревянному полу, как приоткрылась дверь, впуская в помещение холодный воздух из коридора. Её присутствие таяло, исчезало за стенами лазарета. Она ушла. Они остались вдвоём. Северус не дышал. Он услышал лёгкое движение ткани. Как она протянула руку, ощупывая поверхность койки, находя пижаму. Как задержала дыхание, словно колебалась. Как будто знала, что он здесь. Мираж была рядом. Он чувствовал её взгляд. Он знал, что она смотрит на него. Ждёт. — Ты ведь знаешь, что сделаешь, — прошептала она. Он закрыл глаза, стиснув зубы. Не делай этого. Он не должен. Он не имеет права. Но мгновение спустя, словно ведомый запретным импульсом, он всё же выглянул. Тени. На тонкой ткани ширмы проступал силуэт. Размытый, но до ужаса чёткий в деталях… Северус не дышал. Он видел, как её руки медленно потянулись вверх, как ткань плавно сползала с её плеч, открывая очертания тела. Уже не девичьего. Женского. Грудь, плавные линии талии, изгиб спины. Мягкие очертания бедер, скрытые тенью, но неуловимо читаемые его взглядом. Его пальцы рефлекторно сжались в кулаки. Сердце ударило раз — слишком глухо. Второй — слишком резко. Он не должен. Но уже увидел. И это было неправильно. Было? Он отводит взгляд, но глаза сами находят её вновь, скользят по плавности движений, по тому, как её спина едва прогибается, как губы, возможно, прикушены в сосредоточенности. Брось. Это всего лишь свет и тени. Но чёрт бы его побрал, почему дыхание стало таким тяжёлым? Он почувствовал, как горячая пульсация бьёт в висках, как в желудке сжимается что-то острое, но опасно приятное. Он задержал дыхание. Внутри что-то сжалось, болезненно сдавливая грудь. Он должен уйти. Но тело не двигается. Она двигается медленно. Слишком медленно. Он замечает, как её пальцы проходят по изгибам собственного тела, поправляя что-то, но в этом движении есть что-то интимное, не предназначенное для чужого взгляда. Особенно его. Северус запрокинул голову, стиснув зубы. Он чувствует привкус крови. Прокусил губу? Он должен стереть это из памяти. Но он не сможет. Грудь сдавило. Пальцы дрожали. Не ребёнок. Не та девочка, что носилась по замку, раздражая его своим смехом. Нет. Женщина, связанная с ним магией. Женщина, от которой он бежал, но к которой его тянуло обратно. Он не моргал. Не дышал. Время застыло в тусклом свете свечи. Он видел, как её пальцы пробежались по ткани, как она натянула пижаму, как провела рукой по волосам, поправляя их. Он резко отступил назад, ударившись плечом о каменную стену. Чёрт. Какого чёрта ты делаешь? Какого чёрта с тобой происходит? Грудь вздымается слишком резко, вены пульсируют в висках. Ощущение, которого он не хотел испытывать. Он стиснул кулаки до боли, до того, как костяшки побелели. Это не должно было произойти. Но уже произошло. И что-то внутри прошептало. Ты не сможешь её забыть. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за то, что позволил себе увидеть её иначе. За то, что его сердце сейчас билось не так, как должно. За то, что её образ врезался в его память так, как уже не сможет исчезнуть. Ты — ей никто. Ты — взрослый мужчина. Ты — чудовище. Но он уже не мог стереть это из своей головы. Не мог сделать вид, что этого не было. Она была там. И она больше не была девочкой. Ребёнок. Северус заставил себя думать об этом. Приказал разуму не поддаваться на игру теней, на обман света, на силуэт, который остался у него перед глазами. Ребёнок. Она ведь совсем недавно была этой маленькой девочкой, с пухлыми щеками, с широко раскрытыми зелёными глазами, смотрящими на него с наивностью, с детским восхищением. Она не могла измениться так сильно. Не могла. Просто свет. Просто тени. Просто кто-то другой. Он себя знал. Если бы это была она, он бы почувствовал. Он убеждал себя в этом, потому что всё остальное было слишком опасно, слишком неправильно. Северус заставил себя оторваться от стены, отвести взгляд от ширмы. Помфри уже должна была вернуться. Он дёрнулся, стянув с себя остатки бинтов, быстро выпил зелье, которое она оставила, схватил мантию. Его пальцы дрожали, но он сделал вид, что этого не замечает. Невидимость. Одно движение палочки — и он исчез из глаз всех, кто мог бы его увидеть. Он должен уйти. Сейчас же. Развернулся и пулей вылетел из лазарета, не обращая внимания ни на что вокруг. Но в последний момент он заметил её силуэт. Она застыла. Её рука сжимала что-то у груди. Что? Он не видел. Он не мог видеть. Но он видел, как её грудь вздымается. Как она дышит. Как её плечи дрожат. Он не слышал её, но чувствовал. Она знала. Она чувствовала, что он здесь. И в этот момент он испугался. Испугался её взгляда, которого даже не видел. Испугался её осознания. Испугался того, что если он останется ещё хоть секунду, он сделает ошибку. Непоправимую. Хриплый звук. Он слышал его за спиной. Она что-то пыталась сказать. Но он не дал себе времени осознать, что именно. Он просто ушёл. Исчез. Сбежал. Как трус. Но он не мог позволить себе иначе. Потому что если бы он остался — он бы взглянул на неё. А если бы взглянул — уже не смог бы отвлечься. И тогда всё, что он так старательно разрушал, сломалось бы окончательно.

***

Она шла по коридорам Хогвартса, чувствуя, как с каждой секундой её тело слабеет. Горло горело, каждая попытка вдохнуть приносила боль, а в висках глухо стучала пульсирующая боль. Она знала, что заболела ещё пару дней назад. Но всё откладывала момент, когда придётся признать это. Признать, что она уязвима. Что она снова слаба. Профессор Макгонагалл не дала ей выбора. Она заставила её подняться, помочь ей добраться до больничного крыла, а потом… заперла дверь. — Дорогая, что случилось? Дайте посмотреть… О, Моргана… — Голос мадам Помфри дрогнул, но тут же обрёл привычную уверенность. — Кто наслал на вас это заклятье? Или вы выпили что-то неподобающее? Она открыла рот, чувствуя, как внутри всё обжигает огнём. Она хотела что-то сказать, но слова не шли. Каждое движение приносило боль. — Не напрягайтесь, мисс Брейдс, — мягко, но строго сказала мадам Помфри. — Я всё вижу и без слов. Она слушала в пол-уха. Но в какой-то момент в голове мелькнуло это странное чувство. Будто кто-то смотрит. Будто кто-то рядом. Она медленно перевела взгляд на полумрак лазарета, на свечи, которые отбрасывали мягкие тени на стены, на тонкие перегородки, за которыми скрывались пустые койки. Чушь. Температура. Бред. Воображение. Ей просто кажется. Она знала, что часто пытается увидеть его в случайных прохожих, в знакомых чертах лиц, в движениях, в голосах. Но это невозможно. Последний раз она видела его несколько лет назад. Он не может быть здесь. Она поймала себя на том, что её руки дрожат. От слабости? От жара? Или от чего-то другого? Она сжала пальцы, загоняя мысли глубже, заставляя себя не думать об этом. — Мисс Брейдс, в следующий раз сразу приходите ко мне, а не ждите до последнего. Ставлю на то, что вас ко мне направила силой профессор Макгонагал. Она попыталась усмехнуться, но получилось слабо. Нет. Это просто болезнь. Просто усталость. Он не здесь. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. А если он всё-таки здесь? Но это невозможно. Невозможно. Помфри что-то говорила, но она уже не слышала. Её мысли кружились вокруг одного: Почему её сердце билось так быстро? Почему казалось, что за этой тонкой перегородкой кто-то есть? Почему казалось, что кто-то стоит в тени…и боится быть замеченным? Девушка устало опустилась на кровать, чувствуя, как боль в горле отдаётся пульсирующей волной в висках. — Переодевайтесь и ложитесь. Вам нужен покой, мисс Брейдс, — строго, но заботливо сказала мадам Помфри, поправляя одеяла. — Я ненадолго отойду, но вернусь проверить вас через несколько минут. Дверь закрылась. Тишина. Она глубоко вздохнула, не торопясь подниматься. Внутри что-то сжималось — неприятное предчувствие, липкое, как паутина. Но она отмахнулась. Глупости. Она слишком устала. Ей казалось, что тело стало свинцовым, а разум затуманился до такой степени, что она едва различала реальность и свои собственные мысли. Нужно просто лечь. Но сначала… Девушка опустила взгляд на свои руки. Синяки. Глубокие, тёмные, разбросанные по коже, словно грубые мазки краски. Они тянулись от запястья до локтя, расходились тонкими дорожками по пальцам. Проклятье. Она забыла о них. Забыла наложить чары, чтобы скрыть следы тренировок с Крисом. Если Помфри увидит… Этого было нельзя допустить. Резким движением она схватила пижаму с длинными рукавами, торопливо начала расстёгивать мантию, сбрасывая её с плеч. Быстрее. Никто не должен увидеть. И вдруг… Она замерла. Будто что-то изменилось в воздухе. Будто кто-то смотрел. Резкий холодок пробежался по позвоночнику. Она вскинула голову, сердце бешено заколотилось в груди. Дверь была закрыта. Помфри? Но её шагов не было слышно. Только ровное дыхание пустого лазарета. Християна сжала ткань пижамы в кулаке, не сводя взгляда с перегородки. Галлюцинации. Это просто жар. Она продолжила переодеваться, но теперь движения стали медленными, осторожными. И в тот момент, когда она натягивала рукава, едва прикрывая следы на коже, она услышала это. Лёгкий, едва различимый шорох. Будто кто-то пробежал рядом. Она резко обернулась. Никого. Тишина, нарушаемая лишь её собственным сбивчивым дыханием. Она попыталась заговорить, спросить, кто здесь, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Тепло свечи бросало тени на тонкую перегородку. И ей вдруг показалось, что за ней… Стоит кто-то.

***

Северус шёл по коридору быстрым, решительным шагом, но внутри всё было разрушено. Каждый шаг отдавался в висках глухими ударами. Каждое дыхание обжигало грудь, как раскалённое лезвие. Он убегал. Он не мог больше оставаться здесь. Он думал, что сможет. Думал, что сможет стереть её, избавиться от этой связи, от этой проклятой девчонки, что раз за разом рушила его самоконтроль. Думал, что сможет снова носить маску хладнокровного человека, которого ничего не трогает. Но эта игра закончилась. Он должен был быть свободен. Но почему же, стоило ему остаться здесь хотя бы на секунду, стены задыхались, воздух ядовитым дымом проникал в лёгкие, выжигая всё? Почему же он чувствовал её во всём? Северус остановился. Закрыл глаза. Глубокий вдох. Ещё один. Его губы дрогнули, он прикусил их так сильно, что почувствовал привкус крови. Железо на языке. Напоминание о том, что он ещё жив. Он уходит. Больше ничего не держит его здесь. Он заставит себя забыть. Заставит. Но тишина вокруг вдруг зазвенела. Мерцающий свет факелов стал тусклым, тени на стенах изменились. Она здесь. Он не видел её, но знал, что она рядом. — Ты снова убегаешь, Северус? Он не открыл глаза. Не хотел видеть её. — Я не убегаю. — Голос сорвался, вышел хриплым, раздражённым. Мираж рассмеялась — тихо, без радости, с лёгкой насмешкой. — Правда? Тёплое дыхание у его уха. Он вздрогнул. — Что ты хочешь? — прошипел он, сжав кулаки. — Ты знаешь. Он не ответил. — Я предупреждала тебя, Северус. Её голос больше не был насмешливым. Теперь в нём звучала печаль. Она сделала шаг ближе, но он не видел. Не хотел видеть. Она всегда была лишь тенью, её голос — эхом в его голове. Но она существовала. Она была единственной, кто знал правду. — Когда тёмное примет светлое… Он стиснул зубы. — Замолчи. — …а светлое примет тёмное… Он сжал пальцы так сильно, что ногти впились в кожу. — Хватит. — Случится должное. Он резко развернулся. Никого. Пустота. Лишь тихо качался пламень факела, как будто Мираж только что стояла здесь. Но её голос всё ещё звучал в его голове. Заставляя дрожать. Заставляя верить. Заставляя сомневаться. Его дыхание сбилось, грудь сдавило огнём. Он хотел бы ненавидеть её, но ненавидел только себя. Потому что знал, что всё, что ему сейчас нужно — не уходить. Вернуться. Вернуться в этот проклятый лазарет, к той, кого он поклялся вычеркнуть из своего сознания. Но он не мог. Ещё один шаг в темноту. Больше не оборачиваясь.

***

Северус бежал. Ветер бил в лицо, отбрасывая назад полы мантии, обжигая кожу, но он не замечал. Колени гудели, дыхание рвалось из груди короткими, прерывистыми толчками, но он не замедлялся. Он несся по территории замка, будто за ним гнался дьявол, будто сам Хогвартс пытался удержать его в своих каменных стенах. Проклятье. Проклятье. Проклятье. Каждый шаг был похож на удар плети по раскалённой коже. Каждый вдох — словно глоток огня. Он должен выбросить это из головы. Он должен забыть. Забыть. Но память держала его мёртвой хваткой. Перед глазами — размытый силуэт за ширмой, изгиб спины, тонкие пальцы, пробегающие по ткани, едва ощутимое движение запястья, как она поправляет волосы. Эти мгновения врезались в его сознание, как раскалённое клеймо. Он сжал зубы так сильно, что затрещала челюсть. Нет. Бред. Это был всего лишь свет и тени. Всего лишь нечаянный взгляд. Всего лишь ошибка. Но тело помнило. Внутри закипала первобытная ярость. На себя. На неё. На Миража, который слишком громко смеялся у него в голове. — Ну давай, Северус, — насмешливо протянула она. — Беги. Беги, как бешеный пёс. Догонит ли тебя твоя совесть? Он зарычал, словно раненый зверь, с силой ударив кулаком по каменной арке, мимо которой пробегал. Боль отозвалась в костях, но не принесла облегчения. Он хотел этой боли. Хотел наказать себя за это. За то, что его тело предало его. Забыть. Забывай. Забывай. Забывай. Только память не хотела забывать. Он выскочил за пределы ворот, мимо массивных крылатых статуй, которые, казалось, смотрели на него осуждающе. Остановился на секунду, сгорбившись, упираясь ладонями в колени, жадно хватая ртом воздух. Ощущение, что он тонет. Как же это… глупо. Он не мальчишка, чтобы позволить себе такую слабость. Не пёс, чтобы бежать, затащив хвост между ног. Не проклятый идиот, которому не хватило силы воли. Ты — взрослый. Ты — хладнокровен. Ты — чудовище. Чудовище не дрожат. Не задыхаются. Не прокусывают губы в кровь, потому что разум разрывают мысли, которым не место в его голове. Он с силой закрыл глаза, загоняя её образ глубже в сознание. Он исчезнет. Обязан исчезнуть. Ещё вдох. Выдох. Ещё шаг — и мир за пределами школы вновь поглотит его. А завтра… Завтра всё будет так, как будто этой ночи никогда не было.

***

Три дня спустя. Туман стелился над землёй, вползая в коридоры, проникая сквозь трещины в камне, цепляясь за края его мантии. Было холодно. Даже в стенах замка. Северус стоял на мосту, глядя вниз, в бездну, скрытую под пеленой белесого марева. Глубоко внизу, где-то там, плескалась тёмная вода. Или ему казалось? «Я снова исчезну в тумане.» Он провёл языком по рассечённой губе. Вкус крови. Едва уловимый, металлический, настойчивый. Напоминание. Он не спал уже два дня. И не хотел. Стоило закрыть глаза — и всё возвращалось. Тени. Запах зелья. Горячее дыхание, которое он не чувствовал, но знал, что оно было. Связь. Он больше не пытался её заглушить. Бессмысленно. Она была частью его теперь. Смирился ли он? Нет. Но устал. «Доброта — это самый выигрышный вариант.» Ещё одна ложь. Северус усмехнулся, коротко, безрадостно. Он знал, что доброта ничего не меняет. Добрых людей всё равно сжигают, топят, ломают. Доброта — это иллюзия, которую он давно утратил. Три дня. И за это время он не произнёс ни слова. Не потому что не мог. Не хотел. Если счастье носят в кармане, он его обронил. На пути в ад. Проклятье, если бы он был поэтом, то написал бы себе эпитафию. Он резко выдохнул, пар клубами вырвался изо рта, растворяясь в свете факелов. Одиночество стало привычкой. И всё же… Чего-то не хватало. Он сжал пальцы, ощупывая рукоять палочки в кармане. Генератор идей? Он мог бы поджечь этот мир. Чиркнуть спичкой. И наблюдать, как всё горит. Но в этом мире было кое-что, что он не хотел видеть в огне. Вот в этом и была его слабость. Туман всё ещё стелился над землёй, как размытые мысли, как невыразимые слова, что застряли в горле и не находили выхода. Северус смотрел на замок, но не видел его. Он смотрел в себя. В темноту, которая разрослась внутри, как неприкаянный огонь, который уже не пылал — тлел, медленно, с жадным хрустом выедая остатки души. Он знал, что это не остановится. Он знал, что дальше будет только хуже. Одиночество. Ему не привыкать. Он давно сделал его частью себя, позволил стать бронёй, щитом. Но почему сейчас эта броня трещит? «Я снова должен исчезнуть в тумане.» Исчезнет ли? Или только загонит себя глубже, в это трясущееся, голодное состояние, в котором даже собственное тело чужое? В этом мире было что-то, чего он не хотел видеть в огне. Но если он снова не может это спасти — что тогда? Оставаться и гореть вместе с ним? Или просто… наблюдать? Что больнее? Быть внутри пламени или смотреть, как оно пожирает всё вокруг? Северус скользнул пальцами по карману. Палочка. Гладкая, деревянная, короткая жизнь в его ладони. Как просто. Одно движение. Чирк. Но огонь загорелся не там, где нужно. Внутри него самого. Внутри — всё уже горит. Сгореть до конца — или продолжать ходить по пеплу собственной души? Он не знал. И это было самым страшным.