В тени чар и времени

Регулус сидел в полумраке своего кабинета, перед камином, где огонь тихо плясал, отбрасывая мерцающие тени на стопки старинных протоколов и рукописей. Его руки, едва способные скрыть трепет усталости, мягко перелистывали пожелтевшие страницы отчётов и заключений. Каждый документ был как шрам прошлого, напоминание о том, как всё докатилось до этого момента. Он уже давно оставил позади имя Регулус Блэк, приняв новое, — Эдвард Мэйсон, которое теперь скрывало его истинную сущность: Эдвард Регулус Брейдс, — имя, данное ему Християной, принявшей его в свой род. Сейчас он — правая рука Калеба Хука, главы Департамента регулирования законов, и его голос на совещаниях, где выносятся судьбы Пожирателей, звучал с неумолимой холодной точностью. В тишине своего убежища он размышлял о том, как всё оказалось настолько идеально и в то же время ужасающе неправдоподобно. Он вспоминал, как Беллатриса, некогда грозная, сошла с ума и была заточена в тюрьму, как Сириус, его брат, предавший Поттеров, теперь сидел в тюрьме. Сириус никогда не ожидал такого от самого себя — даже если их род разделил холод отчуждения, тот факт, что он предал лучшего друга, оставался для Регулуса невыносимым ударом. Он наблюдал за забвенными друзьями Поттеров, ведь, как говорил Калеб, нужно брать ситуацию под свой контроль. Сириус заперт, Люпин блуждает где-то в тумане доброты, которую никто не в силах предать, а Питер пропал. С ним вообще открыто дело, которое всё ещё преследовало их: обвинения в убийстве, находка лишь пальца, без тела — слишком много противоречий, слишком много теней. И история со Снейпом… Если бы не настойчивость Калеба и собственное требование Альбуса, чтобы Северуса не заточали, то он уже давно был бы заточён в Азкабане. Поддержка Дамблдора, его слова — всё складывалось в одну идеальную, но ядовитую головоломку. Регулус чувствовал, как внутри всё переворачивается. В его груди кипели противоречивые чувства: боль, гнев, ужас и неутолимая жажда контроля. Темный Лорд мёртв, но что-то внутри подсказывало ему, что зло не исчезло окончательно. Как будто незримая рука судьбы тянула за ниточки, и он упустил нечто важное, что теперь не давало ему покоя. Он закрыл глаза, пытаясь собрать мысли, и в голове мелькали образы: разрушенные судьбы, предательство, холодный взгляд Сириуса, потерянные обещания, что больше никогда не вернутся. Каждый вздох, каждый шорох огня в камине напоминал ему о тех моментах, когда всё было иначе, когда еще можно было надеяться. В этот миг он понял, что должен действовать — взять ситуацию под свой контроль, как когда-то учил его Калибр Хук. Но страх и сожаление смешивались с решимостью. Он знал: ответов не будет, пока прошлое не будет полностью расправлено. И внутри него зародилось чувство, что эта бездна — только начало, что зло всё ещё витает в мире. Регулус поднялся, аккуратно сложил бумаги, и, взглянув в огонь, тихо прошептал: — Что же ты скрывал Том? Эта фраза была не просто заключением дня, а криком души, знающим, что борьба ещё не окончена, и темные силы, скрытые за фасадом давно минувших дней, ещё ждут своего часа.

***

Регулус все еще сидел в полумраке своего кабинета, когда свежие новости о Нарциссе ворвались в его сердце, как ледяной нож. Эта история, словно злая игра судьбы, сжимала его душу в неумолимых тисках. Нарцисса ушла от Люциуса в начале ноября, сразу после того, как Беллатрису поймали. Он помнил, как следил за ней издали — её глаза, полные ужаса и шока, говорили больше, чем любые слова. Она основалась во Франции, на одном из поместий Люциуса, где холодная роскошь и горечь предательства смешивались в воздухе. Регулус видел, как Нарцисса пыталась убежать от того мира, в котором всё было пропитано насилием и ложью, где даже родственные узы казались разрушенными. Он чувствовал, как её страдания отразились в каждом её взгляде, заставляя его сердце сжиматься от боли. А Люциуса… Люциуса вот уже проверяли несколько месяцев. Он был окружён деньгами и неоспоримой невиновностью, в отличие от Снейпа, у которого была поддержка и доверие. Люциус обладал всем, кроме той крепкой опоры, которую можно было назвать семейной. И вот, наблюдая за судьбой Нарциссы и зная, что у его бывшего покровителя нет тех связей, которые могли бы спасти его честь, Регулус усмехнулся — этот жест был одновременно горьким и насмешливым, отражая его своротливую натуру. С одной стороны, он был уверен: Люциус оправдается. Деньги, власть, старые связи — всё это могло сыграть ему на руку. Но с другой стороны, в глубине души, Регулус хотел его засадить, отомстить за ту боль, которую тот причинил его кузине. Однако нечто в нём сдерживало эту разрушительную порывистость. Он верил, что даже самый порочный отец должен дать шанс своему ребенку, пусть даже его внешность и поступки кажутся уродливыми. Эта дилемма мучила Регулуса, напоминая ему о том, что зло редко бывает однозначным. Каждый его вздох, каждая мысль о Нарциссе и Люциусе отдавала ему горечь утраты и противоречивую жажду мести. Он понимал, что на кону стоит не просто судьба одного человека, а сама ткань их мира, где любовь и предательство сплетаются в неразрывный узор. В тишине своего кабинета, среди теней прошлого и документов, Регулус осознавал: всё ещё есть надежда, но надежда эта окутана холодом и болью. Он знал, что грядущие дни изменят всё — и его собственную жизнь, и судьбы тех, кто когда-то верил в свет.

***

Первые дни на посту преподавателя проходили как в аду. Пары первых занятий прошли в молчаливом наблюдении. Он видел, как они смотрели на него — с интересом, с недоверием, с плохо скрытым раздражением. Гриффиндорцы ждали, что он проявит себя как очередной слизеринский покровитель своих, а слизеринцы — что он станет их спасением от напыщенных гриффиндорцев. Всё это было до смешного предсказуемо. Северус не обращал внимания. Он читал лекции, задавал вопросы, ставил оценки. Отрабатывал свой чёртов долг перед Дамблдором, пока… Пока с каждым днем, все больше и больше понимал, в какую ещё катастрофу его втянули. Вот и сейчас он стоял перед классом, глядя на десятки пар глаз. Гриффиндор и Слизерин. Всё те же, извечно враждующие факультеты. Северус говорил размеренно, холодно, чётко. Он не повышал голоса. Не шутил. Не улыбался. Он видел, как ученики настораживались, как начинали чувствовать эту атмосферу — атмосферу ледяной дисциплины, требовательности, бескомпромиссности. Он не был Слизнортом. Он не был тем профессором, к которому можно прийти за похвалой. Северус Снейп был другим. Он видел их ошибки ещё до того, как они их совершили. Он пресекал беспорядок раньше, чем он начинался. Ему не нужны были друзья среди учеников. Ему нужна была тишина. Порядок. Контроль. И он получил его. Северус понимал, что со временем эти дети запомнят его не как доброго наставника, а как мрачного, сурового, пугающего профессора. Они будут ненавидеть его. Будут бояться. И именно это станет для него лучшей наградой. Он выжил. Он остался здесь. И теперь он определяет правила. Северус закрыл журнал, закончив перекличку. Затем, окинув класс мрачным взглядом, произнёс: — Сегодня вы начнёте учиться по-настоящему.

***

Камин в его покоях горел слишком ярко, словно отражая внутренний шторм, который Северус больше не мог сдерживать. Он метался по комнате, как дикий зверь, запертый в клетке. Взгляд его был пылающим, а пальцы дрожали от напряжения. Её образ снова всплыл перед глазами, как непрошеная тень, которая преследует его дни и ночи. Каждое прикосновение, каждый взгляд девчонки был словно заклинание, разъедающее его изнутри. — Чёртова ведьма, — прошипел он сквозь зубы, ударяя кулаком по ближайшей полке. Банки с ингредиентами зазвенели, одна из них упала и разбилась. Его дыхание было тяжёлым, грудь резко вздымалась, словно он только что вырвался из-под воды. — Почему ты не уходишь из моей головы?! — Он швырнул ближайший стул в стену, звук раскалывающегося дерева эхом разнёсся по комнате. Северус чувствовал её магию, тёплую, мягкую, но неумолимую, как вода, которая подтачивает камень. Эта связь, наложенная без его воли, словно цепь, которой он ненавидел, но не мог разорвать. — Это… невозможно, — его голос дрогнул, и он опустил голову, сжимая виски ладонями, словно пытаясь выдавить её из своей головы. Образ Християны всплывал снова и снова. Её глаза, полные силы и нежности, её голос, который звучал в его ушах, шепча его имя. Но хуже всего были чувства. Эти проклятые чувства, которые он не мог контролировать. Желание — это было бы легко. Желание можно подавить. Но эта болезненная потребность быть рядом с ней, защищать её, знать, что она в безопасности, это сводило его с ума. — Нет! — Северус резко выпрямился, его лицо было искажено гневом. — Я не позволю этому управлять мной! Он схватил бокал с вином, стоящий на столе, и с силой швырнул его об каменную стену. Красные капли, словно кровь, стекали вниз, и это зрелище только усилило его ярость. — Ты этого хотела, Мираж? Ты хотела, чтобы я потерял себя? Чтобы я… — его голос дрогнул, он сжал кулаки, чувствуя, как магия в нём кипит, готовая вырваться наружу. Внезапно его тело ослабло, и он рухнул в кресло, тяжело дыша. Голова упала на руки, а длинные пальцы запутались в чёрных волосах. — Ты даже не понимаешь, что делаешь, — прошептал он, голос был едва слышен. В его сознании возник её образ — спокойный, мягкий, такой невыносимо близкий. Губы Северуса дрогнули, и он закрыл глаза, пытаясь изгнать из сознания её имя, её улыбку, звук её голоса. — Я не могу… — выдохнул он, опуская голову ещё ниже. Но это была ложь. Он знал. Знал, что уже проиграл. Потому что в тот самый миг, когда он закрыл глаза, перед ним больше не было Миража, как раньше. Её место заняла другая. Християна. Яркая. Живая. Рваная. Слишком настоящая. Этот образ пророс в нём, впился в сознание, вплёлся в саму суть его магии, как дыхание, как пульс, как боль, от которой не сбежать. Как наказание. Как неизбежность.

***

Декан. Солидно. Почётно. Ответственно. А на деле? Невыносимо. Каждая минута — пытка. Каждое слово — раздражает. Каждое движение — словно трещина по стеклу, отзывается гулкой головной болью. Слизерин теперь ослаблен. После войны факультет загнали в угол, и змеи впервые за долгие годы свернулись в комок, затаив дыхание. Они стали осторожнее, тише. И это его бесило. Не то чтобы он любил их напускное высокомерие и холодные ухмылки — но, чёрт возьми, он привык к этому. Привык к их спесивости, к их уверенности в себе, к тому, как они смотрели на мир сверху вниз, даже если не всегда имели на это право. А теперь? Теперь они больше походили на зверей, загнанных в клетку, прислушивающихся к каждому шороху, ждущих удара. Но худшее было не это. Худшее ждало его за пределами факультета. Она. Он не будет об этом думать. Брейдс — не проблема. Нет. Она не может быть проблемой. Он твердил себе это каждый раз, когда слышал её имя. Когда случайно ловил её в коридоре. Когда видел её за партой, склонившейся над зельем, с этим непроницаемым, спокойным выражением лица. Когда её взгляд, случайный, мимолётный, касался его — так, будто ничего не происходило. Будто она не чувствовала. Будто не ощущала этой связи. Этого жара. Этого проклятого электрического разряда, что бил его с первого дня. Он убеждал себя: это магия. Остатки магической связи. Иллюзия, привязанность, которая вот-вот развеется. Но потом наступала ночь. И всё летело к чертям. Он думал, что всё это сгорело в прошлом, что выгорело, истлело, рассыпалось в пыль. Что он давно не способен чувствовать. Что все сможет контролировать. Но нет. Она не покидала его разум и ночью. Она приходила в его сны, властно, без предупреждения, заполняя собой каждый угол его разума, каждую затенённую мысль, каждый дрожащий вдох. Сначала — тенью. Легким, призрачным эхом. А потом всё яснее. Чётче. Реальнее. Он чувствовал её прикосновения. Будто кто-то стянул границы между сном и явью, будто его тело откликалось на этот бред, предавало его. Её пальцы — мягкие, тонкие — скользили по его коже, оставляя горячий след. Её дыхание касалось его шеи, обжигало ухо. Шепот — приглушённый, низкий, тягучий, манящий. Он не мог разобрать слов, но это не имело значения. Она смеялась. Дразнила. Вызывала его на этот опасный поединок, в котором он не мог победить. Он не мог её остановить. Не мог отвернуться, не мог сбежать. Тепло её тела сжимало его, обволакивало, заполняло. Оно стирало холод, которым он так долго себя окружал. Оно разъедало стены, рушило преграды, ломало его самого. А потом — ночь исчезала. И он просыпался. Резко, тяжело. Судорожный вдох. Грудь сдавлена, сердце колотится, пульс рвётся к черту. Пальцы судорожно сжимают простыню, словно это единственное, что ещё связывает его с реальностью. Чёрт. Это не просто сны. Не просто иллюзия. Связь становилась сильнее. И если он не найдёт способ остановить это, она поглотит его полностью. После таких ночей встреча с ней в реальности становилась пыткой. Он ненавидел это ощущение. Ненавидел её за то, что она проникала в его голову, разрушала границы между дозволенным и запретным. Ненавидел себя за слабость, за то, что позволял этому происходить. И всё же… Каждое утро, когда он входил в Большой зал, его взгляд неизменно находил её. Она сидела за столом — как всегда, с прямой спиной, с тем выражением лица, в котором никогда не было лишних эмоций, когда она оставалась одна. Спокойная. Сдержанная. Будто ничего не происходило. Будто она не знала, не чувствовала, не понимала. Но он знал. Знал, что стоит ей повернуть голову, и их взгляды пересекутся. И если это случалось — чёрт возьми, если она смотрела на него — в этот миг он ощущал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Этот взгляд — быстрый, оценивающий, совершенно обычный, ничего не значащий для окружающих — казался ему пыткой. Потому что в этом взгляде он искал ответ. Но не находил. А потом начинался день. Учёба. Обязанности. Обычная рутина. Но с каждым её вопросом, с каждым моментом, когда она поднимала руку в его классе, когда её голос разрезал тишину аудитории, ему приходилось прилагать все усилия, чтобы удерживать привычную маску. Отвечать ровно, жёстко, бесстрастно. Не позволять себе ничего лишнего. Не думать о том, что ночью он слышал этот голос, но совсем не в учебных целях. Не вспоминать, как её губы произносили совсем другие слова. Не ловить себя на том, что он хочет, чтобы она задала ещё один вопрос. Что он хочет, чтобы этот момент длился дольше. А потом — снова ночь. Снова сны. И снова невозможность избавиться от них. Он пытался сохранять холод, выстраивать вокруг себя ледяные стены, отгораживаться от неё, словно это могло спасти. Словно это могло стереть то, что уже въелось под кожу, просочилось в кровь. Он знал, что должен держать дистанцию. Должен избегать её. Но она была повсюду. Её голос — мягкий, но уверенный — пробирался в сознание, даже если он делал вид, что не слышит. Её присутствие — даже если она просто сидела в уголке аудитории, погружённая в записи, — заполняло пространство. Даже если он не смотрел, он чувствовал. И это сводило с ума. Однажды, в конце занятий, она задела его. Мгновение. Касание. Случайность. Или нет? Её пальцы — тёплые, лёгкие — на одно бесконечное мгновение задержались на его запястье. Ничего особенного. Абсолютно ничего. Но его дыхание на мгновение сорвалось. Тепло её кожи разлилось по нему, словно капля горячего зелья, впитываясь в кости, разъедая разум. Он вздрогнул. Она заметила. Замерла. А потом, едва заметно, медленно убрала руку, но этого было достаточно. На долю секунды ему показалось, что его окутывает жар, что мир снова потерял устойчивость. И это было невыносимо. Он отшатнулся резко, слишком резко. Будто касание её руки было ожогом. Будто оно обнажило в нём то, что он всеми силами пытался скрыть. Она ничего не сказала. Только посмотрела. Глаза — зеленые, оттенок ярче, чем можно было бы подумать. В них было что-то, чего он боялся. Понимание. Будто она знала. Будто чувствовала то же самое, что и он. И это был удар. Он должен держать контроль. Должен выбросить это из головы. Но как, когда он уже замечал вещи, на которые не должен был обращать внимания? Как она вздрагивает от резкого шума. Как её плечи на мгновение напрягаются, если кто-то вдруг выкрикивает что-то слишком громко. Как её пальцы сжимаются сильнее, когда в коридорах гремит чей-то смех или вспыхивает очередная потасовка. Как иногда её взгляд цепляется за него, будто она ищет точку опоры. И от этого в нём что-то сжималось. Что-то опасное. Он не должен этого чувствовать. Но ночь всё равно приходила. И вместе с ней — она и так по кругу. Он всегда знал, что подростки неуправляемы. Особенно в замкнутом пространстве, где уровень драматизма зашкаливал, а гормоны разгонялись быстрее, чем полёт снитча. Но вот чего он точно не ожидал — так это того, что в этом хаосе найдутся те, кто проявит нездоровый интерес к нему. Сначала он не обращал внимания. Ну, уронила девчонка перо — с кем не бывает? Ну, разлила чернила — глупая случайность. Но потом… Потом это стало систематическим. Кто-то слишком часто проходил мимо его стола, оставляя за собой аромат духов, от которых у него начинала болеть голова. Кто-то слишком «случайно» задевал его рукой при передаче учебников. А потом… Потом они начали ронять вещи. Причём исключительно перед ним. Северус быстро заметил закономерность: учебники, свитки, перья, даже чертовы котлы — всё это падало на пол ровно в тот момент, когда он оказывался рядом. И, разумеется, нагибались. Будто случайно, будто не специально, но он-то видел. Видел всё, что не должен был видеть. И это было чрезвычайно неприятно. Он старался игнорировать. Старался не замечать, не думать, не задумываться, но всё равно его взгляд цеплялся за эти мельчайшие движения, за подол мантии, слишком коротко задранный во время очередного акта «случайного» падения. И вот тут он впервые задумался, что к черту происходит. Неужели у этих девиц в этом замке совсем сносит крышу? Или они, находясь в вечном гормональном угаре, решили, что преподаватель по зельям — это новый объект их «невинных» флиртов? Впрочем… он знал. Он прекрасно знал, что начиная с пятого курса все в этом замке ведут себя, как… Как кролики. Бесконтрольные, вечно ищущие приключений, движимые одними инстинктами. Это было омерзительно. И, что самое раздражающее, он начал замечать, как именно они смотрят на него. Как прикусывают губу, как делают вид, что что-то внимательно изучают в своих записях, но на деле лишь украдкой бросают на него взгляды. И это не были взгляды, которые должны быть у учениц, смотрящих на преподавателя. Он не мог даже представить, что творилось у них в головах. И не собирался выяснять. Одно он знал точно: Следующий, кто уронит что-то перед ним, отработает наказание до конца учебного года. Северус был уверен, что за всю свою жизнь повидал достаточно глупости. Но, похоже, юные представительницы старших курсов Хогвартса решили доказать, что её пределов не существует. Какие-то изощрённые попытки соблазнения, эти нелепые падения, чересчур невинные взгляды из-под ресниц — всё это было… жалким. И, если быть откровенным, до отвращения смешным. Он видел их насквозь. Видел не только нарочитую небрежность движений, но и явное предвкушение на их лицах, когда они «случайно» роняли перед ним перо или, что хуже, книгу. Тупые, малолетние идиотки. Северус мог справляться с этим — с легкостью, холодностью, с ледяным равнодушием. Он мог делать вид, что не замечает. Но, как бы он ни старался сосредоточиться только на этом абсурде, его внимание неизменно притягивало другое. Она. Он мог поклясться, что чувствовал её взгляд всякий раз, когда разыгрывалось очередное «случайное» представление. Но то, что он увидел в её глазах… Это была не просто раздражённость. Это была ярость. Чистая, концентрированная, прожигающая. Как будто сам воздух вокруг неё начинал дрожать, когда очередная глупая слизеринка склонялась чуть ниже, чем следовало бы, собирая очередную «упавшую» вещь. Как будто в этот момент в помещении сгущалась гроза, и он, черт возьми, знал, что эта ярость не принадлежала ему. Но в то же время она была в нём. Будто его собственная кровь начинала закипать, будто его руки сжимались в кулаки сами собой, будто что-то внутри него требовало поставить этих девиц на место. Чушь. Иллюзия. Или нет? Он всегда отворачивался, едва не скрипнув зубами. Не его это дело. Не его эмоции. Но, когда он краем глаза заметил, как её пальцы судорожно сжались на перьях, и как в следующую секунду перо в её руке сломалось, он понял — ее тоже бесил этот цирк. Он знал, что должен игнорировать. Должен не замечать. Должен вести себя так, словно ничего не происходит. Но чем больше он пытался, тем сильнее его внимание цеплялось за неё. Он ловил её взгляд, пусть и случайно. Замечал напряжённый изгиб её пальцев, когда очередная слизеринка начинала эту игру. И что-то в нём… ожидало реакции. В один из вечеров, на очередном ужине в Большом зале, он увидел, как очередная глупая старшекурсница, сидя напротив неё, снова начала свою жалкую комедию. Сначала — медленный взгляд на него. Потом — лёгкая улыбка. Потом — громкое падение учебника на пол. О, вот только в этот раз всё пошло не по плану. Потому что в ту же секунду, когда девушка наклонилась, Християна, сидевшая рядом, резко двинула руку. Почти незаметно. Совсем легко. Но… Но учебник, вместо того чтобы спокойно упасть, отлетел в сторону, ударившись об ногу падавшей девушки с глухим стуком. Слишком громко. Слишком резко. Слишком… неожиданно. В зале на мгновение повисла тишина. Девица вскрикнула, выпрямилась, но встречный взгляд Християны был таким ледяным, что она даже не осмелилась открыть рот. И это было… весело. Северус чувствовал, как в груди поднимается что-то похожее на смех — сухой, тёмный, почти забытый. Она действительно злилась. И её эти детские показные проказы, эта едва скрытая дерзость, это демонстративное презрение к нелепым попыткам других — это его даже развлекало. Но вот что не развлекало, так это другое. Эти странные моменты. Когда он путался, где его злость, а где её. Когда границы между тем, что чувствует он, и тем, что чувствует она, стирались. Когда он ловил себя на том, что её раздражение отдавало в его собственном теле. Когда он чувствовал, как чужой гнев отдаётся в его крови будто собственный. Это он ненавидел. Всеми фибрами души. Северус шагал по тёмным коридорам, зубы стиснуты, плечи напряжены. Ночное дежурство. Как будто ему мало было головной боли. Как будто ему не хватало проблем с идиотами-старшекурсниками, с бесконечными слизеринскими интригами, с остальными коллегами, которые то пытались с ним заговорить, то смотрели, будто ждут, когда он взорвётся. Как будто ему не хватало её. Он проклинал всё это. Проклинал этот замок, этот идиотский фарс, свою жизнь. И, в особенности, себя. Потому что он позволил этому зайти слишком далеко. Потому что, когда в очередной раз проходил мимо неё и почувствовал напряжение в её взгляде, он понял — он не может это контролировать. Но он держался за одну мысль. Перетерпеть. Два с половиной года. Всего лишь. Только два с половиной года — и она уедет. Закончит Хогвартс. Исчезнет. И он никогда её больше не увидит. Никогда. Это слово обрушилось на него с тяжестью удара. Его пальцы судорожно сжались, ногти больно впились в ладони. Никогда. Что-то внутри заскрежетало, взвыло, забилось в клетке. Он не должен об этом думать. Не должен ощущать это странное, глухое, тяжёлое чувство, не имеющее названия. Он не хотел её. Не мог хотеть. Но тело плевало на разум. А сны… Сны плевали ещё сильнее. Он чувствовал, как раздражение накатывает волной, жаркой, давящей. Он выжил у Тёмного Лорда. Выжил среди предателей, убийц, безумцев. Выжил после пыток, крови, боли, страха. Выжил, когда стоял перед существом, которое называло себя Богом, и клялся в верности, в то время как внутри всё горело. Выжил, когда видел, как гибли другие. Выжил. И теперь… Теперь он выживет в этом замке, полном сопливых идиотов, чужих ненужных эмоций, ненависти, подозрений. Выживет. Но глубоко внутри, там, куда он старательно не заглядывал, он знал — он лжёт. Потому что если дело касалось её — он больше ни в чём не был уверен.

***

Минерва явно решила его убить. Других объяснений не было. Второй раз за неделю — ночное дежурство. ВТОРОЙ. Как будто он недостаточно страдает. Как будто мало того, что его методику преподавания критикуют на каждом грёбаном совете. Как будто мало того, что ему приходится терпеть этих тупых, похотливых старшекурсниц и их убогие попытки соблазнения. Как будто мало её. Он шёл по коридору, злобно стискивая зубы, пальцы судорожно сжаты за спиной. Чёртова связь. Чёртовы два с половиной года. Какого хрена она вообще существует? Какого хрена он чувствует? Он ненавидел её. Ненавидел её взгляд. Ненавидел, как его тело реагирует на этот взгляд, даже когда он приказал ему не сметь. Ненавидел её запах. Чёрт возьми, он даже запомнил его. Это должно было пройти. Он пытался игнорировать, но вместо этого всё становилось только хуже. С каждым днём. С каждым взглядом. С каждым прикосновением, которое никогда не должно было случиться. И тут — БАХ! Что-то врезалось в него. Он резко дёрнулся назад, но уже рефлекторно сжал пальцы вокруг тонкого запястья. Чёрные глаза сузились. КТО?! Он ещё не осознавал, что произошло. Но она — перед ним. Она. ЧЁРТ. Её дыхание сбито. Она явно бежала. Широко раскрытые глаза. Расширенные зрачки. Волосы в беспорядке, как будто ей было наплевать на то, как она выглядит. Она настоящее несчастье. Но он застыл. Всё тело сжалось, напряглось, будто готовясь к удару. Он не верил. Не мог. Но она стояла здесь. Реальная. Тёплая. Слишком близко. И смотрела прямо на него. Она дышала слишком тяжело. Слишком громко. Северус сжал челюсти, его пальцы всё ещё крепко удерживали её запястье, не позволяя сделать даже шаг. Она была напряжена, будто в любую секунду готова сорваться и убежать. Но он не отпускал. — Какого чёрта, Брейдс? — его голос был низким, сухим, резким, как удар хлыста. — Что вы здесь делаете в такой поздний час? Она моргнула, её губы дрогнули, но быстро сжались в тонкую линию. Она молчала. И это его раздражало. Ему не нравилось выражение её лица — слишком осмысленное, слишком напряжённое. Будто она что-то знала. Он сузил глаза, чуть склонив голову, чувствуя, как её дыхание касается его кожи. Дьявол. Она попыталась вывернуться. Его пальцы сжались крепче. — Я… — её голос дрогнул, но быстро стал твёрдым. — Я просто… Замялась. Чушь. Она врёт. Это было во всём — в том, как её зрачки метнулись в сторону, как она чуть сильнее сжала пальцы. — Просто? — его голос стал ещё холоднее. — Просто гуляете ночью в одиночестве, когда весь замок спит? Она сглотнула, но ничего не ответила. И тогда он увидел это. Его взгляд зацепился за нечто странное. На её шее. Чуть ниже ключицы. Что-то маленькое. Что-то блестящее. Металл? Нет… Часы. Его тело застыло. Мозг уже сложил картину, но он отказывался верить. Секунда. Одна долбаная секунда — и всё в нём перекосило. Он знал, что это. Маховик времени. Она. Шестнадцатилетняя девчонка. С МАХОВИКОМ ВРЕМЕНИ. Пальцы сами по себе сжались сильнее. — Что. Это. За. Чёрт? Её глаза вздрогнули, на миг в них мелькнул страх, но она быстро собралась. — Отпустите меня, — сказала она тихо. — Ни за что. — Голос Северуса стал опасно низким. Всё его существо кричало — это не должно быть у неё. Он смотрел ей в глаза, и что-то в них было… Что-то, что ему не нравилось. Что-то слишком взрослое. Слишком осознанное. Она была слишком дёрганной. Её плечи вздрагивали при каждом шорохе. Она тяжело дышала, взгляд метался, пальцы дрожали, хоть она и пыталась это скрыть. И ему это не нравилось. Её реакция была неестественной. Что-то её напугало. Что-то происходило. Но, прежде чем он успел об этом подумать, прежде чем он снова сжал её запястье, оно ударило. Связь. Резкая. Горячая. Пропитанная магией до самых костей. Как будто кто-то дёрнул его за нити. Как будто кто-то вплёл её в его мысли, в его сознание, в его тело. Как будто кто-то хотел напомнить ему, что она здесь. Что она живая. Что она — его проклятие. Его сердце гулко ударило в рёбра. Он замер. Раздражение, которое только что бурлило в нём, испарилось, уступая место чему-то другому. Он посмотрел на неё, уже не осознавая, что делает. Её губы были приоткрыты. Щёки всё ещё алели от пробежки. Грудь тяжело вздымалась. И только тогда он понял, насколько она легко одета. Тонкая ткань свитера. Тонкая до смешного. Его взгляд остановился, подмечая все детали. Как холод пробежался по её телу. Как сквозь ткань проступили её соски. Он застыл. Чёрт. ЧЁРТ! Северус резко сжал пальцы, подавляя вспышку чего-то, чего не должно было быть. Ему нужно было отпустить её. Разжать пальцы. Сделать шаг назад. Сказать что-то. ЧТО-УГОДНО. Но она смотрела на него. И в этом взгляде было что-то такое, что заставило его… Застыть. Там было осознание. Это уже было. Старое, призрачное воспоминание, которое он не мог ухватить, не мог разобрать, но оно уже скользило под кожей, прорастало в сознании. Дежавю. Словно он уже стоял так. Словно уже держал её вот так. Словно этот миг уже был записан где-то в глубине его памяти, но он не помнил, когда. Не мог вспомнить, почему. Но тело… Тело помнило. Тело узнавало. Его пальцы сжались на её запястье чуть сильнее, как будто они уже когда-то делали это. Как будто он уже стоял перед ней, вот так, слишком близко. Как будто уже чувствовал этот зов, этот молчаливый, непонятный сигнал, что-то, что рвалось наружу, требуя отклика. Что-то должно было произойти. Как тогда. Как где-то, когда-то, в другой жизни. Он не знал, что это за воспоминание. Но оно уже пульсировало в его венах. Будто его кровь узнавала её. Будто его магия откликалась на неё. Будто он уже делал этот шаг вперёд. Будто должен сделать его снова. Сейчас. Он чувствовал это каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Что-то в ней звало его. Что-то в нём требовало. «Поддайся. Сделай это.» Он не думал. Разум тёрся о грани, но тело уже не слушалось. Слишком много напряжения, слишком долгое сдерживание, слишком много запретов, которым он покорно следовал. Но сейчас — сейчас всё рухнуло. Он сорвался. Рывок. Его пальцы врезались в её запястья, но теперь это не было жестом препятствия — это было владение. Она ахнула, глаза расширились, но он уже не мог остановиться. Не хотел. Он поддался своим демонам. Её губы. Тёплые. Мягкие. Живые. Он почувствовал это в тот миг, когда их дыхания смешались. Глухой стон вырвался помимо воли, срываясь с его губ. Он даже не понял, чей он — его или её. Разрядка. Как удар тока, пробежавший по позвоночнику. Его тело было натянуто до предела — столько недель, столько подавленных импульсов, столько раз, когда он не позволял себе думать об этом. Но теперь… Теперь это было по-настоящему. Головокружительное. Обжигающее. Сводящее с ума. Эйфория. Проклятая, запретная, но восхитительная. Он хотел её. Так, как не хотел никого прежде. Он ощущал вкус её губ, тепло её дыхания, слышал, как их сердца бьются слишком быстро, слишком громко. Её тело горело под его пальцами. Он почувствовал, как дрожат её губы, как они раскрываются, и его разум сорвался с цепи. Чувства рванулись наружу, разрывая все барьеры. Губы требовательно прижались сильнее, руки сами скользнули по её спине, прижимая ближе. Она была здесь. Настоящая. Реальная. Его. Он не думал. Только чувствовал. Как её дыхание обжигает его кожу. Как её пальцы сжимаются на его запястье. Как связь между ними дрожит, как будто вот-вот лопнет, разорвав границы между дозволенным и запретным. Он потерялся. В её губах. В её теле. В её тепле, сладком, запретном, ненормальном желании. Чёрт. Она чувствовалась так, как никто прежде. Горячая. Дрожащая. Живая. Он впитывал её, каждый вздох, каждый сжатый импульс, каждую частичку близости, от которой не мог оторваться. Но… Чёртово «но». В её губах дрогнуло что-то иное. Что-то, что холодом разлилось по его венам. Что-то, что разорвало момент. Что-то, что он почувствовал сильнее, чем желание. Страх. Будто остриё ножа полоснуло его изнутри. Он замер. Сердце дрогнуло, пропустило удар. Воздух стал тяжёлым, давящим, как будто что-то вытянуло из комнаты кислород. Она не отвечала. Не дрогнула. Просто стояла. Застывшая. Охваченная чужими воспоминаниями, в которые он только что вторгся. Будто он сломал что-то важное. Будто разрушил то, что невозможно восстановить. Она задохнулась. Резкий толчок. Глухой хлопок. Острая боль вспыхнула на щеке. Пощёчина. Громкий удар. Но этого было мало. Мало, чтобы выбить из него остатки жара. Мало, чтобы вернуть его в реальность. Мало, чтобы заглушить собственный рваный выдох. Только теперь он осознал. Только теперь понял. Слишком резко. Слишком внезапно. Слишком неправильно. Он увидел её лицо. И в этот миг его разорвало. Страх. Ужас. Паника. Но это не его. Это её. Горькая правда врезалась в него, как лезвие. Это не было желанием с её стороны. Это не было ответом. Он не освободил её — он загнал её в ловушку. И это осознание, глухое и мучительное, оказалось хуже, чем пощёчина. Он видел, как она дрожит. Как её губы сжаты в тонкую линию. Как её руки трясутся. Как он сам дрожит. Вместе с ней. Чёрт. Что он натворил? Что они натворили? Осознание. Как удар кнута — резкое, хлёсткое, немедленное. И тут… Боль. Острая. Холодная. Пронзающая каждую клетку, каждый нерв, разрывающая его изнутри. Но это не его боль. Это её. Она обрушилась на него вспышками. Разрезала сознание, расколола реальность. Как всполох молнии в темноте — резкий, ослепительный, оставляющий за собой выжженную пустоту. Он почувствовал это. Не понял, как. Не понял, почему. Просто вдруг оказался там. В её голове. В её кошмарах. В её прошлом. Он не мог остановить это. Не мог выбраться. Не мог отвернуться. Темнота. Густая, липкая, удушающая. Холодный камень под её кожей. Запах крови. Крик. Разрывающий глухую пустоту. Но никто не слышит. Никто не остановит. Липкие руки. Грубые пальцы. Чужие губы, оставляющие грязные, скользкие отметины. Она не хотела. Она задыхалась. Она пыталась вырваться. Но он — тот, кто сейчас смотрел её глазами — чувствовал только боль. Оглушающую. Рвущую мышцы. Выжигающую её тело. Она кричала. Но никто не слышал. Слёзы текли по её лицу — сотни, тысячи, миллионы. Но они не могли смыть этот ужас. Зеркало. Трещина в стекле. Отражение, которого она не хотела видеть. Её собственное тело. Испещрённое синяками. Ссадинами. Отметинами чужих зубов. Шрамами, глубокими, ещё тёмными, только начинающими затягиваться. На лице. На груди. На коже, которая больше не принадлежала ей. Её страх проник в него. Впитался в его кровь. В его кости. Он хотел вырваться. Мерлин, только бы вырваться! Но не мог. Он видел всё. Каждую деталь. Каждый момент. ЧЁРТ. Вырваться! СЕЙЧАС! Глухой удар боли пронзил его голову. Он резко отпрянул. Воздух. Коридор. Она перед ним. Дышит слишком быстро. Слишком громко. Глаза наполнены ужасом. Но не его. Не он это видел. Не его это воспоминание. Но он чувствовал. Как будто это было его болью. Как будто это произошло с ним. Как будто он сам был сломан. Чёрт. ЧЁРТ! Осознание ударило быстрее, чем он был к этому готов. Он узнал эти воспоминания. Тот день. Тот момент. Когда он пришёл слишком поздно. Слишком поздно, чтобы что-то изменить. Он не видел её лица тогда. Только разбитое, изуродованное тело. Кровь. Тень человека, от которого почти ничего не осталось. Тогда он не думал. Не искал причин. Не вглядывался в детали. Просто пришёл, увидел, ушёл. Не задержался. Не дал себе времени осознать. Позволил себе не видеть. Но теперь… Теперь всё встало на свои места. Каждое слово Дамблдора. Каждый взгляд Минервы. Каждый несказанный упрёк, каждая мелочь, которую он прежде игнорировал. Она пострадала больше всех. И он только что… Снова всё разрушил. Снова отнял у неё выбор. Снова прикоснулся без её согласия. Снова забрал то, чего она не давала. Молодец, Снейп. Прекрасная работа. Её плечи тряслись. Она задыхалась. Она не смотрела на него. Но ему не нужно было видеть её взгляд, чтобы понять. Паника. Ужас. Отвращение. К нему. Чёрт. ЧЁРТ. Что он только что сделал?! Она ненавидит это. Она ненавидит прикосновения. Она ненавидит мужчин. А он… Он только что это сделал. Без её ведома. Без её согласия. Он не лучше тех уродов, что сделали это с ней тогда. Мысль ударила по нему, как кнут. Разорвала кожу. Пронзила сердце. Глубоко. Так, что он почти почувствовал физическую боль. Невозможно. Невыносимо. Непростительно. Он разрушил её. Он разрушил себя. И перед этим не было искупления. Сжал зубы, ощущая, как внутри всё рушится. Как его собственная слабость становится самым гнусным проклятьем. Как он никогда не сможет это исправить. Ошибка. Паника. Чёртова связь. Она все дрожала. Грудная клетка вздымалась хаотично, рвано. Она не могла дышать. Он видел это. Ощущал. И сам задыхался вместе с ней. Что делать? Как ей помочь? Как исправить то, что уже случилось? Чёрт бы побрал всё это. Он не знал. Не знал! Но вдруг… Шёпот. Его собственный голос. Скользкий, насмешливый, похожий на чужой. — Обними её, и станет легче. Ещё одна ошибка. Но его тело уже двигалось. Связь. Она пульсировала между ними, жгла воздух, заставляла его чувствовать её страх. Его пальцы сами сомкнулись вокруг её запястья. Рывок. Прижал её к себе. Она задёргалась. Её пальцы вцепились в его мантию. Но он не отпускал. Не мог. Не хотел видеть, как она падает. Не хотел снова чувствовать себя бессильным. И тогда… Он сделал то, чего никогда не делал. Он шептал. — Пожалуйста… успокойся… — Губы почти касались её волос, но он не двигался. — Прости. — Я не хотел. — Ты в безопасности. Где-то в глубине него всё трескалось. Ломалось. Но сейчас… Сейчас это не имело значения. Главное, чтобы она снова смогла дышать. Проблема не исчезает. Она становится частью тебя. Она продолжала дрожать. Судорожные вдохи, хаотичные, рваные, будто каждый раз воздух врезался ей в лёгкие лезвием. Он чувствовал это. Чувствовал её. Хрупкую. Напряжённую. Тонкую, как нитка, готовая порваться. Её плечи вздрагивали под его пальцами, но он не отпускал. Держал крепко, но осторожно. Достаточно, чтобы она не рухнула. Но не настолько, чтобы испугать её ещё сильнее. Сколько он так стоял? Секунды? Минуты? Время стало вязким, расплывчатым. Она замерла в его руках. Пальцы, сжавшие его мантию, постепенно разжались. Но она не отстранилась. И он не отпускал. Он знал, что не имеет на это права. Знал, что это — ошибка. Знал, что ей ненавистны любые прикосновения. Но, чёрт побери… Он не мог её отпустить. — Дыши, — выдохнул он. Тише. Глубже. Она дёрнулась. Словно только сейчас осознала, что он здесь. Что он её держит. Что она прижата к нему. Грудь вздрагивала при каждом вдохе. Горячая. Живая. Слишком близкая. А его пальцы сами сжались на её спине, будто боялись разорвать этот контакт. Как же это было неправильно. Как же он ненавидел себя за то, что не мог остановиться. И тогда она засмеялась. Тихо. Глухо. Смех без радости. Без эмоций. Смех, который звучал разбитым стеклом. — Правда думаешь, что это поможет? — Голос сорвался, будто этот смех царапал ей горло изнутри. — Я… — Он сам не знал, что хотел сказать. Но она не слушала. Не хотела слушать. Руки дрогнули. Резкий толчок. Оттолкнула его. Не сильно. Но достаточно. Чтобы он почувствовал холод. Чтобы понял, что её тепло — не про него. Что он не тот, кто может её спасти. Что он всегда будет причиной её боли. — Твое прикосновение не лечит. — Голос был тихий. Отрывистый. Но этот удар оказался сильнее любой пощёчины. Он смотрел на неё. Не зная, что сказать. Она провела ладонью по лицу. Будто хотела стереть всё это. Будто хотела стереть его. Её пальцы дрогнули. Но в этот раз она не потянулась к нему. — Отойдите. Он не сдвинулся. — ОТОЙДИТЕ! Он понял. Понял, когда увидел боль в её глазах. Понял, когда почувствовал, как она ломается у него на глазах. Понял, когда осознал, что его прикосновение не спасло её. Оно убило её ещё раз. Он сделал шаг назад. Она больше не смотрела на него. Просто развернулась и ушла. Тишина. Но он слышал её дыхание. Слышал ритм её шагов. Слышал собственную кровь в ушах. Какого хрена он наделал? Эта мысль не давала дышать. Только теперь он осознал всю глубину своей ошибки. Какую-то жалкую секунду он думал, что… что его прикосновение поможет. Какой же он идиот. Как же он неправ. Она уже разбилась о него. И он знал — теперь собрать её не сможет никто. Но хуже было то, что он разбился вместе с ней. Она ушла. А он остался здесь. В этом проклятом коридоре, где стены давили на него со всех сторон, где воздух был тяжёлым, застывшим, будто время замедлилось. Северус не мог дышать. Его сердце колотилось где-то в горле, сбито, сбито, сбито — но этого было недостаточно, чтобы вытеснить эту удушающую пустоту. Холод разливался по телу, начиная с груди, растекаясь по венам, прокалывая кожу ледяными иглами. Его пальцы дрожали. Он не сразу понял, что всё ещё сжимает кулаки, до боли, до судорог. Магия внутри пульсировала, как рвущаяся нить, сжатая до предела. Он хотел сбросить это с себя. Эту связь. Эту чужую боль, которая, чёрт возьми, чувствовалась его собственной. Его тело ломило. Будто каждая мышца протестовала против того, что только что произошло. Будто что-то внутри треснуло. Не хватало воздуха. Чувство разрыва было слишком реальным. Будто его вырвали из её мира — грубо, резко, окончательно — оставив его в этой пустоте, в этом холоде, в этом осознании. Он не помог ей. Он уничтожил её. А ещё… он уничтожил себя. Пальцы дрожащие. Губы сжаты. Лёгкие не слушаются. Она ушла. Но что-то в нём ушло вместе с ней. Ему нужно было уйти отсюда. Прямо сейчас. Но он не мог сдвинуться с места. Словно связь, которую он пытался разорвать, ещё держала его за горло.