В тени чар и времени

Жар был вязким, словно мед — густой, обволакивающий, оставляющий следы на коже и в лёгких. Християна стерла пот со лба и выдохнула: артефакт не отзывался, как будто прятался в камне, не желая быть потревоженным. Они с Марком уже три дня копались в этом выжженном солнцем слое — где-то глубоко под руинами старого храма. — Стой, не трогай! — его голос разрезал тишину, прежде чем она успела дотянуться до плиты. Слишком поздно. Камень под её пальцами щёлкнул, и земля под ногами дрогнула, будто вздохнула. — Марк? Он рванулся к ней и, чёрт возьми, успел. Толчок — сильный, как удар сердца в горле — отбросил их в сторону. Механизм обрушился с потолка, выпуская острые копья, выдвинутые словно клыки древнего зверя. Времени не было. Он схватил её, закрыл собой, толкнул — и в следующую секунду она услышала глухой хруст и его резкий, сдержанный стон. — Марк! — в голосе был панический надрыв. — Ты… — Всё нормально, — выдохнул он, криво, слишком спокойно. — Рука… кажется, сломана. Главное, ты не пострадала. Християна смотрела на него, как сквозь воду. Внутри всё ломалось. Только сейчас, в этом жарком, душном саркофаге камней и пыли, она поняла, насколько слепо верила, что опасности больше не будет. Что с артефактами можно флиртовать, не платя цену. Что она уже взрослая, что умеет быть осторожной. — Я… я не знала, что здесь может быть ловушка. Прости… — её пальцы дрожали, когда она прикасалась к его щеке, к грубой линии челюсти, испачканной пылью. Он смотрел на неё снизу вверх, зрачки расширены от боли — и от чего-то другого. — Знала бы — не было бы интереса, да? — Я могла тебя потерять. — Ты бы справилась, — прошептал он, и боль в его голосе была не столько физической, сколько… глубинной. Она качнула головой. Мир трещал. Песок стекал по волосам, оседал на ресницах. Она с трудом удерживалась от слёз. Марк приподнялся на локте, несмотря на боль в плече. — Християна, посмотри на меня. Она подняла взгляд. — Никогда не думай, что ты не важна. Если бы выбор стоял снова — я бы снова встал между тобой и этим проклятым потолком. Слова застряли в горле. Она наклонилась, прижалась лбом к его. Так тихо, что пыль перестала кружиться в воздухе. Так близко, что дыхание стало общим. — Я тебя не отпущу, — выдохнула она. — Никогда. Он усмехнулся сквозь боль, сухо, по-мужски. — Тогда помоги мне подняться, женщина. Иначе мы оба сдохнем тут, среди древних грёбаных проклятий. Она рассмеялась сквозь слёзы, схватила его за здоровую руку и потянула к выходу. Тепло его тела, напряжение мышц, пот, запёкшаяся кровь на плече — всё это впечатывалось в память так же ярко, как первое прикосновение, первый выбор между страхом и доверием. И она знала: всё изменилось. Теперь между ними была не только работа, но и что-то большее. Выбор. Жертва. И боль, за которую хочется быть благодарной. Шатёр знал их тепло. Он вобрал в себя запах пыли, остатков адреналина, свежей крови и соли её волос, рассыпанных по плечам. Внутри было полутемно — солнце уходило за дюны, а на столе мягко мерцал фонарь, давая только то освещение, которого достаточно, чтобы видеть, но не слишком — чтобы не прятать страхи. Марк сидел на походном стуле, рубашка была наполовину снята, оголяя плечо, где уже темнела лиловая отёчность. Руку он держал недвижимо. Губы сжаты в тонкую линию. Не стонал. Не жаловался. Но глаза — чёрт возьми, глаза смотрели на неё так, будто именно в ней — центр всей боли и всего покоя одновременно. Християна стерилизовала лезвие ножа огнём, потом вытерла его спиртовой тканью. Пальцы дрожали. В этот момент она ненавидела свою неуверенность. Хотела быть уверенной. Быть сильной. Быть той, ради кого не придётся умирать под рухнувшими плитами. — Будет больно, — хрипло сказала она, вколачивая в голос спокойствие, которого в ней не было. — Уже, — хмыкнул он. — Держи дыхание. На счёт три. — Или сразу? Она вскинула на него взгляд. Он чуть усмехнулся, но в этой усмешке было что-то сдавленное, почти исповедальное. Словно это не плечо, а сердце было выбито из сустава, и он ждал, когда она поставит его на место. — Один, — прошептала она и резко, с выдохом, потянула руку и вправила кость. Он зашипел, но не закричал. Только вцепился в край стола, стиснув зубы. Она почти почувствовала, как его боль прошла сквозь неё, волной. — Прости, — шепнула она, опускаясь на колени перед ним, дрожащими пальцами вытирая кровь, обрабатывая кожу. Он молчал, но смотрел. Так, будто хотел сказать слишком многое — и не смел даже одного слова. Пока она наматывала бинт, он взял её запястье и медленно потянул к себе, прижав её ладонь к своей щеке. Закрыл глаза. — Я жив только потому, что ты рядом, — тихо выдохнул он. — Не надо, — сказала она. — Не превращай это в исповедь. Я не хочу слушать, как ты чуть не погиб ради меня. Я хочу… — голос сорвался. — Я просто хочу, чтобы ты жил. Без героизма. Без боли. — Ты боишься? Она кивнула. — Не за себя? — Нет. — Пауза. — За тебя. И за то, что чувствую, когда вижу, как ты молчишь от боли. Он открыл глаза. Его взгляд — плотный, чёрный, как ночь над пустыней, вбирал её всю, до дыхания, до обнажённых нервов. Он притянул её ближе, так, чтобы она почти сидела у него на коленях, их лбы соприкоснулись. — Знаешь, что я почувствовал, когда понял, что тебя могло не быть? Она сглотнула. Он не дал ей ответить. — Пустоту. Жгучую. Безысходную. Словно без тебя в мире не осталось воздуха. Тишина была тяжёлой, как бархатный саван. Она чувствовала его дыхание. Его боль. Его желание. Её пальцы уже не бинтовали — они касались, гладили, искали опоры. Он держал её за талию, не давая отстраниться. Но и не торопил. — Поцелуй меня, — прошептала она. — Просто поцелуй. Ничего больше. Он поцеловал. Медленно. Осторожно. Сдержанно, несмотря на дрожь в пальцах. Это был не страстный поцелуй, а якорь. Молитва. Обещание. Она прижалась к нему, уткнулась носом в его шею и прошептала: — Потом — хоть когда — ты можешь разбить мне сердце. Но сейчас… просто будь. Он обнял её крепче, не отвечая. И был. Тишина в шатре была плотной, тёплой, почти живой. Християна сидела рядом с ним, не отстраняясь, не скрывая, что нуждается в его близости — так же, как он нуждался в её. Его рука, перевязанная, лежала на коленях, пульсирующая боль отступила, но внутри всё ещё гудело — не от раны, от чего-то куда глубже. Она коснулась его плеча, мягко, будто невзначай. Он ответил кивком, не оборачиваясь — просто позволил себе быть рядом, позволил ей быть рядом. Было слишком много чувств, чтобы пытаться прятаться за словами. — Помнишь… тот бал? — тихо спросила она. Он усмехнулся, уголком губ, но в этой усмешке была почти нежность. — Тот самый? Где ты появилась в чёрном платье с открытой спиной и заставила половину зала забыть, зачем они вообще пришли? — Я не про платье, — усмехнулась она, уткнувшись носом в его плечо. — Хотя ты тогда смотрел на меня так, будто собирался сорвать его прямо на месте. Он хмыкнул: — Я и собирался. Они оба засмеялись, но в этом смехе был нерв. Он вспомнил. Она тоже. Музыку. Танец. Её руки на его плечах. Его ладони на её талии. И тот момент, когда всё вокруг исчезло, кроме неё. — А потом… терраса, — проговорил он, и в его голосе появилась тень. — Чёрт, я до сих пор слышу, как Калеб кашлянул. Так демонстративно, что даже совы с балкона улетели. Християна захихикала, закрыв рот ладонью. — А Марго? С её взглядом «Что, по-твоему, ты делаешь с моей дочерью?» — Я почти извинился, — выдохнул Марк. — Почти. — Но не сделал этого. — Потому что нечего было. Я просто держал тебя в объятиях. На секунду. Пока ты не дрожала от холода… или от меня. Она замолчала. Глаза смотрели в пространство, куда-то туда, в пустыню за тонкими стенами шатра. — Тогда я испугалась, — призналась она. — Не потому что нас застали. А потому что поняла, что больше не могу просто скрывать тебя. Он смотрел на неё. Долго. Молча. Потом потянулся здоровой рукой, взял её ладонь и прижал к своей груди — к сердцу, которое билось неровно, сильно. — А я… я знал, что если ещё раз прикоснусь к тебе не по делу, то уже не смогу остановиться. И всё это к чертям — должности, границы, мнения… Я бы поцеловал тебя тогда, если бы не… — Калеб и Марго, — одновременно сказали они. И снова — смех. Неловкий, согревающий. Как будто эта маленькая, почти забытая неловкость смыла остатки страха между ними. — Они ничего не сказали тогда, — сказала она. — Только переглянулись. А на следующее утро Марго оставила на моём столе письмо. Короткое. «Ты знаешь, что делаешь?» Он вскинул брови: — А ты знала? Християна посмотрела ему в глаза. Долго. Честно. — Нет. Но я знала, что чувствую. И это было достаточно, чтобы хотеть ещё одну ночь. Ещё один танец. Ещё один поцелуй. Он притянул её ближе, не целуя, не торопясь. Просто — чтобы она чувствовала: он здесь. Что всё, что между ними — уже не вспышка, а огонь. Горящий. Глубокий. Настоящий. И пусть пока рано — слишком рано — для чего-то большего, они оба знали: скоро это произойдёт. И мир уже не станет прежним.

***

Шёпот раздавался как эхо — липкий, противный, заползающий под кожу. — Говорят, она ночевала у него в шатре… — А ты видела, как он на неё смотрит? Там явно не только артефакты обсуждаются. — И всё это под носом у Калеба… смело. Или глупо. Християна сжимала зубы, проходя мимо. Она чувствовала взгляды в спину. Пронзительные, цепкие, будто её одежда была из стекла. Вчера — спасение, кровь, жар от страха. А сегодня — шепотки, подколки, сальные намёки и фальшивые улыбки. Она вбежала в прохладный проём гробницы, гулкий коридор встретил её сыростью и тишиной. Следом за ней вошёл Марк — в своей обычной расслабленной манере, будто ничего не произошло. — Ты слышал? — бросила она, не оборачиваясь. — Как стая шакалов. Ещё бы косточки начали грызть. — Слышал, конечно, — спокойно ответил он, с интересом разглядывая барельеф на стене. — Один даже назвал меня «любовником ассистентки». Приятно звучит, правда? Почти как титул. — Это не смешно, Марк. Он подошёл ближе, так чтобы между ними осталась только пыль времени. — А мне кажется, очень даже. Учитывая, как ты выглядела утром — растрёпанная, злая, в моей рубашке… — Марк! — Прости, не удержался, — усмехнулся он. — Но если серьёзно, я понимаю, что тебя это бесит. — Это не просто бесит. Это отвратительно. Они не имеют права обсуждать, кто у кого в постели. Мы профессионалы. Мы работаем. Я не какая-то «девочка на раскопках», которую Хук притащил ради забавы. — Никто и не думает, что ты «девочка». — Он посмотрел на неё, голос стал ниже. — Они просто завидуют. Потому что ты — умная, дерзкая, красивая, и, о ужас, позволяешь себе чувствовать. А я… просто везучий ублюдок, которому ты не сказала «нет». Она закатила глаза, но угол её рта дрогнул. — Ты неисправим. — Сто процентов. Но с бонусом: умею нести твои вещи, поддерживать в коридоре и молчать, когда все вокруг тупят. — Ты не молчал. Ты подмигнул той блондинке из команды артефакторов! — Чисто рефлекс. Мозг ещё не перестроился с режима «обаятельный ублюдок» на «моногамный спутник археолога». — Убью, — прошипела она, но уже без настоящего гнева. Он разоружал её за считаные секунды. — Обещаешь? — Прекрати, — она ткнула его в грудь. — Я серьёзно, Марк. Я не хочу, чтобы наши отношения стали тем, из-за чего перестанут воспринимать мою работу. Или нас. Он положил ладонь на её руку. — Тогда, может, продолжим делать то, ради чего мы здесь? Пусть шепчутся. Пока они сплетничают — мы идём дальше. Глубже. Умнее. Вместе. Они замолчали. Лишь где-то внизу, под ногами, гробница издавала странные звуки — будто древние духи, услышав всё, переговаривались между собой на мёртвом языке. — И, кстати, — сказал Марк уже вполголоса, наклоняясь к её уху, — ты знаешь, как можно утихомирить сплетни? — Как? — Начать по-настоящему давать им повод. Она покачала головой, пряча улыбку, и толкнула его в плечо. Он пошёл вперёд, с факелом, как будто и не было шепота, насмешек, осуждающих взглядов. А она стояла на миг — в прохладе древней гробницы — и понимала, что ей плевать. На всё. Пока он рядом.

***

Прошло полгода. Полгода после бала, полгода после терассы, где она впервые разрешила кому-то приблизиться. Не к телу — к душе. Полгода, в которых было множество всего: миссий, алхимических поисков, заклинаний, опасностей, магических рукописей, долгих переездов и ночей под шатром. Полгода, в которых всё между ними было одновременно очень просто… и мучительно сложно. Они по-прежнему работали вместе. Пара — официально профессиональная, неофициально… ткань из тишины, прикосновений, взглядов и поцелуев. Она не дала ему большего — не потому, что не хотела, а потому что не могла. Магия внутри неё всё ещё дышала напряжённо, как зверь, готовый разорвать любой контакт, который воспримет как предательство брачного узла. И всё же… Марк не отступал. Он был рядом. В каждой экспедиции. В каждом трудном решении. В каждой ночи, где рядом стояла только одна кровать — и он не делал ничего, чтобы воспользоваться ситуацией. Только укрывал их одним заклинанием от холода и сном ложился рядом, оставляя пространство — тёплое, надёжное, невторгающееся. Но с каждым разом Християна ощущала, как это пространство становится всё тоньше. Как в его дыхании рядом зреет терпеливая тоска. Как в его пальцах, обнимающих её сквозь полусон, живёт жажда, спрятанная под уважением. Однажды вечером, когда они вернулись с раскопок — уставшие, запылённые, но спокойные, — он стоял у огня, сняв куртку и закатывая рукава. Его запястья были покрыты тонкими ожогами от древних ловушек, но он не жаловался. Християна подошла, чтобы наложить охлаждающее заклинание. — Опять полез без перчаток, — тихо заметила она, проводя пальцами по обожжённой коже. — Мне не хотелось терять хватку, — усмехнулся он. — А ты же рядом, всё равно спасёшь. Он повернул голову, и в его взгляде было что-то мягкое. Медленно, без спешки, он взял её за руку — ту самую, что дрожала, когда к ней приближался кто-то слишком близко. Но теперь она не дрожала. — Знаешь… — начал он, всё ещё глядя ей в глаза. — Я не спешу. Я правда не спешу. Он сделал паузу. — Но… я хочу, чтобы ты позволила мне встретиться с твоей семьёй. Християна резко вдохнула. Она отпрянула не телом — сердцем. Это было как удар в грудь, не потому что больно, а потому что близко. Слишком близко. Это не было просто признанием. Это был шаг, равный обнажению магического ядра. — Марк… — прошептала она. — Зачем? Это… рано. Мы даже… — Мы даже не спали вместе? — мягко подхватил он. Он улыбался, но в его голосе не было ни шутки, ни укора. — Я знаю. Знаю, что ты не готова к этому. И я не заставляю. Он провёл пальцами по её щеке — с той самой бережностью, которая заставляла её гореть больше, чем страсть. — Но я уже люблю тебя, Християна. Она замерла. Слова, которых она боялась. И которые… хотела. — Я не играю. Я не ищу проходной близости. Я хочу быть рядом. — Он задержал взгляд. — По-настоящему. С твоими страхами. С твоей силой. С твоей историей. С твоими людьми. Християна молчала. Она слышала своё сердцебиение в ушах. И в груди расправлялось что-то другое. Тёплое. Чистое. Настоящее. Она не знала, готова ли. Но она знала — если кто-то и может быть рядом, не разрушая её, не требуя, не обвиняя, то только он. Она не ответила словами. Только шагнула ближе, прижалась к нему грудью, лбом в его плечо. И он обнял её. Молча. Надёжно. Словно она — его мир. И он подождёт столько, сколько потребуется. Християна стояла в его объятиях — тепло, надёжно, будто ничего страшного не существовало. Его руки на её спине были ровно такими, какими она научилась их помнить за эти полгода: мягкими, терпеливыми, упрямо добрыми. Но её тело — напряглось. Чуть, почти неощутимо, но он, конечно, это почувствовал. Слова «познакомиться с семьёй» отозвались в ней не радостью. Не доверием. Опасностью. Потому что семья — это не просто «Марго, Калеб, Регулус, Мария». Это история. Тайна. Гарри. Северус. Узы. Вина. Это всё, что она прятала даже от себя. И пускать туда Марка… означало признать, что он не временный, не просто «пока я не разобралась в себе». Он — здесь надолго. Может быть, навсегда. Она чуть отстранилась, опуская взгляд. Грудь сжалась, будто ей пришлось снова выдохнуть в воду — туда, где темно и давит. — Я… подумаю, — только и сказала она. Тихо. Сдержанно. Он не удивился. Не обиделся. Не нажал. — Хорошо, — просто ответил он. Его голос был всё такой же спокойный. — Подумай. Он поцеловал её в висок, так же мягко, как и прежде, будто знал — если нажмёт хоть чуть-чуть, она исчезнет. Снова спрячется. Снова станет Тенеброй. Снова наденет маску, которую он с таким трудом помог ей снять. — Мне не нужно сразу. — Его голос был у самой её кожи. — Но мне важно, что ты вообще об этом думаешь. Он отпустил её. Не резко — бережно. Дал ей воздух. Она осталась стоять, глядя в пол, в пространство между ними, которое только что было любовью, а теперь стало ожиданием. Она чувствовала, как внутри всё перекручивается в тугой узел: вина, страх, нежность, усталость, благодарность. Она хотела сказать: «Я не могу. Это слишком рано. Это небезопасно. Это для тебя опасно». Но не сказала. Потому что если бы он услышал, он бы ушёл. Не потому, что бросил бы. А потому что уважал бы её границы. А она… вдруг поняла, что не хочет, чтобы он уходил. — Я правда подумаю, — повторила она чуть тише. — Просто… мне нужно время. Он кивнул. — Я никуда не спешу, Християна. И ушёл первым. Чтобы она могла остаться — и не чувствовать себя загнанной. Она стояла в тишине, глядя, как Марк уходит прочь по коридору. Его шаги звучали в каменных стенах лагерного флигеля глухо, размеренно, но каждый отдаляющийся звук резал по коже. Он не сказал ничего лишнего. Не упрекнул. Не просил. Но в том, как он ушёл, было больше боли, чем в любом обвинении. Християна медленно опустилась на край своей кровати. В палатке было прохладно, свечи почти догорели, тонкая ткань шатра колыхалась под вечерним ветром, принося аромат пыли и алоэ. Она провела ладонью по лицу — кожа горела, как будто в ней всё ещё сохранялось его прикосновение. То самое, мягкое и сильное, от которого тело вспоминает себя — не как оружие. Не как сосуд магии. А как женщину. Женщину, которую хотят полностью. Она сжала колени, обхватив их руками, уткнулась лбом в собственные плечи. В груди щемило. Она всё чувствовала: как в её животе сжимается желание, как соски напряглись под тонкой тканью рубашки, как её бёдра ноют от сдержанного огня, который копится уже полгода. Он рядом. Каждую ночь. Дышит рядом. Спит рядом. И ни разу — не переступил границу. Она вспоминала, как он ложился в постель рядом с ней, раздетый до пояса, тёплый, сильный. Как его грудь вздымалась под рукой, случайно скользнувшей ночью. Как его пальцы иногда касались её талии во сне. И как она просыпалась в два часа ночи, прижимаясь к нему ближе, будто к теплу, будто к ответу. Но каждый раз — останавливалась. Потому что внутри пульсировало проклятое «если ты с кем-то, кроме него — будет больно.» Северус. Его имя всё ещё было замуровано в её магическом ядре. Как заноза. Как заклятие, от которого не спастись. Его узы были невидимыми, но магия чувствовала, как она предаёт. Даже если душа давно ушла. Даже если любовь давно обернулась шрамом. А Марк… Он терпел. Он целовал её сдержанно, как будто держал сгорающую свечу — боясь, что расплавит. Он никогда не трогал её под одеждой, никогда не навязывал себя. Но она видела. Как в его взгляде вспыхивал жар. Как его дыхание сбивалось, когда она стояла перед ним в одной рубашке после купания. Как он уходил из палатки, если чувствовал, что его желание становится опасно сильным. Християна провела рукой по животу. Неспешно, по коже. Тело отзывалось. Хрупкая, напряжённая дрожь прокатилась по ней, заставляя зажмуриться. Она представляла, как было бы — если бы не узы. Если бы она могла просто лечь рядом с ним и не бояться. Его руки — сильные, уверенные — на её талии. Его губы на шее. Его вес, прижимающий её к постели. Тепло его бедер. Медленные движения, в которых не было бы ни спешки, ни игры. Только желание. Настоящее. Чистое. Ты не представляешь, сколько раз я хотел вот так. Просто прикасаться… — звучало в голове. Она провела пальцами между ног. Кожа вспыхнула. Но тут же остановилась. Сжалась. Нет. Слишком опасно. Слишком похоже на измену. Даже в одиночестве. Даже в мыслях. Магия, её магия, не прощает. Християна резко выдохнула, сдерживая слёзы и вожделение. Открыла глаза, глядя в полумрак палатки. Она не может ему этого дать. Пока что — не может. Но отчего-то, с каждым днём, с каждой ночью, с каждым поцелуем и каждым сдержанным движением — желание дать, желание отдать себя ему, росло. И когда-нибудь — она решится. Но не сегодня. Сегодня — она просто свернулась калачиком в его половине постели. Ощущая, как его запах впитывается в её кожу. И в темноте, едва слышно, шепнула: — Потерпи ещё немного… Он вернулся, как всегда — тихо, не зажигая свет, не задавая лишних вопросов. Только легкий шелест ткани, движение у входа, запах его кожи, прогретой дневным солнцем и пылью древностей, и звук снятого ремня. Християна не двигалась. Она лежала, лицом к стенке палатки, с выровненным дыханием, но внутри — всё уже затаилось в предчувствии. Он молча стянул рубашку. И, как всегда, лёг — на её половину. Она чувствовала его кожу — горячую, живую, с тонкими шрамами от старых сражений, чуть влажную после вечернего душа. Его торс прижался к её спине, его ладонь скользнула под её руку, обняв за талию — и притянул её к себе. Без разрешения. Без слов. Просто. Потому что они оба знали — это уже не нуждается в согласии. Она прижалась к нему, как по инерции. Тело знало, что делать. Он не касался её дальше. Его ладонь просто лежала на её животе — тихо, уверенно, ощущая её дыхание. Но именно от этого — от того, как бережно он прикасался — внизу живота нарастал тяжёлый, вязкий отклик. Как будто невидимое пламя просыпалось между её ног, напоминая о себе тупым, глубоким напряжением. Его бёдра были чуть выше её — она чувствовала каждую мышцу, каждый выдох. И чувствовала, как он тоже напрягается. Не двигаясь. Не ища контакта. Но его тело, эта плотность за её спиной, говорила больше, чем слова. Он хотел её. Желал. И в то же время — сдерживал себя с той силой, от которой в ней всё плавилось. Её дыхание участилось. Она чуть приподнялась на локте, чтобы сменить положение, но он тут же отреагировал — пальцы мягко, но цепко легли на её талию, не давая отдалиться. — Всё в порядке? — прошептал он, губами у самого её уха. И от этого дыхания у неё всё внутри сжалось. Она кивнула. Почти незаметно. Он не продолжал. Только ещё немного прижал её к себе. Его бедро оказалось плотно прижатым к её ягодицам. И она почувствовала его возбуждение. Чётко. Безошибочно. Его тело жгло её. И её собственное — предательски откликнулось. Сдавленный выдох сорвался у неё с губ. Она сжала бёдра — инстинктивно, чтобы не выдать себя. Но это только усилило ощущение пульсации. Это было пыткой. Нежной. Горячей. Бесконечной. Марк не двинулся. Он просто остался рядом. Наслаждаясь тем, что она позволяет ему быть рядом. А она лежала в его руках, с дрожью под сердцем, с огнём внизу живота, с жаром на щеках. И не знала, сколько ещё сможет жить в этом касании, не ломаясь. Но сегодня она не была готова перейти черту. И он — это знал. И снова ничего не потребовал. Сон не приходил. Она лежала с закрытыми глазами, но мысли не стихали. Они жужжали где-то в груди, в пояснице, между бёдер. Не давали телу расслабиться. Особенно сейчас. Потому что рядом — дыхание. Неравномерное. Тяжёлое. Его дыхание. Марк не спал. Она чувствовала это каждой клеточкой. Он лежал, затаив всё, кроме желания. И это желание дышало сквозь кожу. Она пошевелилась — слегка, неосознанно. Чуть сменила положение, прижалась бедром ближе. И сразу ощутила: его плоть была уже твёрдой. Горячей. Реагировала на каждое её движение. Он даже не пытался это скрыть. Но не делал ничего. Ни звука. Ни движения. Только пульсировал рядом с ней — живой, ждущий, выжженный её телом. Християна лежала, закрыв глаза, и старалась дышать ровно, но внутри всё сжалось. Он был слишком близко. Слишком… терпеливый. Слишком настоящий. Она чуть повернулась на другой бок, и этим движением — не специально — скользнула мягкой внутренней стороной бедра по его напряжённому члену, через ткань. И вот тогда она услышала это. Лёгкий, едва слышный, глухой стон. Не голос. Не слова. Только вздох, сорвавшийся сквозь стиснутые зубы. Почти животный. Почти непозволительный. Её тело откликнулось сразу. Грудь напряглась. Соски застыли от острого прилива жара. А внизу живота разлился медленный, вязкий ток. Она не двинулась. Не сказала ни слова. Только осталась в этой тишине. Притворяясь, что спит. Что не слышала. Что не чувствует. А он… он, наверное, знал. Что она не спит. Что всё её тело — внимание. Но не коснулся её. Не двинулся ближе. Снова — ни шага за грань. Только его дыхание стало ещё чуть глубже. И его бедро — чуть крепче прижалось к её ягодицам. И они лежали так. Двое взрослых. Живых. Жаждущих. В пространстве, натянутом до звона, как струна. Между «хочу» и «нельзя». Между поцелуем — и тем, что может разрушить. И в этой пытке была такая любовь, что Християна едва сдержала слёзы. Он больше не выдержал. Марк прижался ближе — так, как прежде не позволял себе. Так, как будто граница больше не могла быть соблюдена, как будто весь этот молчаливый самоконтроль, который он копил ночами, в одночасье дал трещину. Он склонился к её плечу — открытому, тёплому, хрупкому — и поцеловал его. Осторожно. Долго. Не требовательно, но… жадно. Его губы скользнули чуть ниже ключицы, обжигая. Его дыхание было горячим, сбивчивым. Он шептал в её кожу: — Позволь… ещё немного… вот так. Просто быть рядом. Просто чувствовать тебя. Он не ждал ответа. Он двинулся — бедрами. Сначала несмело, почти невольно, затем чуть отчётливее. Сквозь ткань — он был напряжён до предела. И она… чувствовала всё. Каждую пульсацию. Каждую вибрацию его тела, которое было настроено на неё. Християна не шелохнулась. Не сжалась. Не ушла. Её дыхание стало тише, чуть сдавленней, но она не оттолкнула его. Это молчание — было согласием. Не сдаться. А позволить. Пусть только сейчас. Только эту ночь. Марк, уловив это, медленно провёл ладонью по её талии — вниз, к изгибу бедра. Его прикосновение было бережным, изучающим, как будто он касался артефакта, не тела. Как будто хотел запомнить каждую выемку, каждый миллиметр её кожи. И когда его пальцы коснулись края её белья, он… застыл. Он ждал. Проверял. Не дыхание — её душу. Реакцию. Ответ. А она — всё ещё молчала. И в этом молчании он, наконец, понял: он не один мучается. Что её тело так же горит. Что её бедра — напряжены. Что она дышит поверхностно, как будто боится вдохнуть слишком глубоко, иначе сорвётся. Он склонился ближе. Щекой коснулся её шеи. — Ты дрожишь, — шепнул он. И она, впервые за долгие месяцы, ответила голосом — едва слышно, хрипло: — Потому что я… не знаю, как удержаться.

***

Утро было слишком светлым. Християна проснулась не сразу — не из-за сна, а от того, что её собственное тело было непривычно… расслабленным. Уставшим. Наполненным чем-то тяжелым, тёплым. Как после плавания в глубоком озере, где вода держала, не давая утонуть, но отнимала силы. Она лежала, прижавшись к его груди, и только теперь осознала, как крепко он её обнимал. Одна его рука — всё ещё на её талии. Другая — под её шеей. А ноги переплетены, как будто они были не двое, а что-то единое. Целое. Он спал. Марк. Тот, кто всю ночь был для неё огнём под кожей — и ни разу не позволил себе сгореть. Он не зашёл за грань. Не снял с неё ни одежды, ни боли. Только был рядом, когда её собственная магия, разрываясь между страхом и доверием, позволяла ему быть ближе, чем кому-либо за последние годы. Християна чуть пошевелилась, и тут же почувствовала, как его рука на её талии рефлекторно крепче сжалась. Он не проснулся — но тело, словно на инстинктах, удержало её. Она замерла. И улыбнулась. Тихо. Почти горько. Он всё ещё ждёт. Даже во сне. Внутри неё всё было… перепутано. Бедра всё ещё хранили напряжение. Не боль, нет. Скорее — эхо. Тепло. Недосказанность. Влажный пульс между ног, который остался с ней с той самой ночи. Когда он не вошёл в неё, но был в каждой клетке. В каждом движении. В каждом шорохе. Он не просил большего. И этим самым — дал ей всё. Християна медленно отстранилась, с усилием высвобождая себя из его рук, села на край кровати, позволив тонкой прохладе утреннего воздуха коснуться разгорячённой кожи. Простыня медленно сползла по её телу, обнажая плечи, бедра, внутреннюю дрожь, которую она не могла остановить. Она не знала, что теперь. Что делать с этим… почти-счастьем. С этим мужчиной, которого она, кажется, уже любит. И с магией, которая всё ещё где-то внутри — держит её на поводке. Может быть, сегодня… Может быть, сейчас… Пора поговорить с Фламелем. С Марго. С собой. Снять связь. Раз и навсегда. За её спиной Марк чуть повернулся, брови сдвинулись, но он не проснулся. Его рука бессознательно потянулась к ней, пальцы коснулись простыни, где только что была она. Она смотрела на него — на мужчину, который мог взять, но выбрал ждать. И поняла, что больше не хочет заставлять его ждать вечно.