В тени чар и времени

На следующий день всё изменилось. Не словами. Не поступками. А настроением, которое повисло между ними, как благословение и проклятие одновременно. Взгляды стали дольше. Прикосновения — чуть увереннее. Молчание — насыщеннее. Их мир трещал по швам от невысказанного желания, и Марк… стал другим. Не в действиях — в теле. В том, как держал на ней взгляд, как останавливался рядом дольше обычного. Как будто его терпение, долгое и благородное, начало таять. И вместо него проступало нечто, чего Християна боялась и жаждала одновременно: жажда. Ночью он снова лёг рядом. На её половину. Это больше не обсуждалось. Это стало естественным, как дыхание. Она лежала на спине, прикрывшись только тонкой простынёй, когда он скользнул под неё — тёплый, разгорячённый, всё такой же терпеливый, но… менее сдержанный. Он не спрашивал. Не шептал извинений. Просто прикоснулся. Его ладонь легла на её бедро, провела по внутренней стороне медленным, неторопливым движением — и задержалась. Она вздрогнула. Но это не был испуг. Это была дрожь, теплая, глубокая, отдающаяся в животе и груди, в дыхании и сердце. Он ощутил это — её телесный отклик — и… пошёл глубже. Пальцы скользнули по её коже, осторожно, не нарушая границ, но уже не прося разрешения. Не сейчас. Он не мог. Не после того, как ночь назад она молча позволила ему быть ближе, чем кто-либо. Не после того, как её тело спало в его руках — открытое, влажное, пульсирующее от сдержанного желания. Он прикоснулся к ткани белья — и застыл. Ощущение её жара под его рукой было чем-то невыносимым. Она лежала, не шевелясь. Не отстраняясь. Не прогоняя. Её губы приоткрылись, дыхание участилось, грудь поднялась и опустилась чуть быстрее, чем мгновением назад. Марк медленно наклонился, коснулся губами её шеи, прошептал, чуть хрипло, почти сдержанно: — Ты такая тёплая… такая живая… Он не двигался дальше. Только прижался ближе, его бедро легло между её, его грудь прижалась к её боку, и всё в его теле кричало о том, как он хочет. Но он всё ещё ждал. Он ждал сигнала. Слова. Движения. Вдоха. Открытых глаз. Позволения. А она… Она лежала в тишине, с глазами, закрытыми от напряжения. Она горела. И, может быть, сегодня она позволит. Может быть — впервые. Его ладонь всё ещё покоилась на её бедре. Теплая, плотная, такая настоящая. А её дыхание — уже не поддавалось контролю. Каждый вдох обжигал. Каждый выдох был слишком громким. Она чувствовала его с каждым миллиметром кожи, и в этой тишине между ними созревало решение. Она медленно повернулась на бок, встретившись с ним лицом. В темноте их взгляды нашли друг друга без света, как будто тело само знало, куда повернуться. Християна провела пальцами по его щеке. Он был слишком красив — в этом молчании, в сдержанном напряжении. И слишком добрый. Слишком терпеливый. Слишком хороший её. — Марк… — выдохнула она, едва слышно. Он затаил дыхание. Ждал. Она кивнула — коротко, дрожащим движением подбородка. — Я… готова. В его глазах вспыхнуло нечто большее, чем желание. Там была благодарность. Обожание. Почти молитва. Он не набросился. Не сорвался. Он потянулся к её губам — и поцеловал медленно. С тем вкусом, который бывает только тогда, когда ждут слишком долго.А потом… его рука скользнула по её талии — ниже, к животу, к тонкой ткани её белья. Но на этот раз — не остановился. Он медленно поднял её рубашку, провёл пальцами по груди, и, когда обнажил её, на секунду просто замер, как будто не мог поверить, что она действительно позволила. Он накрыл ладонью её грудь — тёплую, полную, живую — и сдавленно выдохнул. — Ты… прекрасна, — прошептал он в кожу. Его пальцы были внимательны, как у скульптора. Он не спешил, он изучал её. Не торопя страсть, а позволяя ей раскрываться, слой за слоем. Она выгнулась навстречу — неосознанно. И в этот момент его бедро снова легло между её ног. На этот раз — осознанно. И он почувствовал её. Влажность. Тепло. Приглашение. Он не произнёс ни звука. Только закрыл глаза на миг и поцеловал её грудь — с благоговением, с тем томлением, в котором было всё: восхищение, голод, уважение. Её пальцы скользнули по его спине, по напряжённым мышцам. Она больше не боялась. Сейчас она была собой. Женщиной, которая не просит прощения за желание. Которая любит. Это должно было быть легко — наконец-то позволить себе прикосновение. Разрешить рукам быть, губам искать, телу — говорить. Но не было легко. В ту самую секунду, когда его рот коснулся её обнажённой груди, когда его ладонь прошлась по изгибу её талии, когда она почувствовала, как он прижимается бедром между её ног — внутри что-то взорвалось. Магия. Старая. Инстинктивная. Та, что годами оберегала её, удерживала, била по запястьям и сердцу, если кто-то пытался забрать её себе. Та, что была связана с другим именем. С другим мужчиной. С узы брака, которые она так и не разорвала. Она почувствовала это, как резкую боль — не физическую, а магическую. Тонкий импульс — по позвоночнику. Сначала прохладой, потом обжигающим уколом, словно её ядро застонало от предательства. Её дыхание сбилось. Тело инстинктивно хотело отстраниться, отодвинуться, спрятаться. Где-то в глубине раздался голос: Ты не имеешь права. Ты принадлежишь другому. Но в этот раз… она не послушала. Её рука напряжённо сжалась на плечах Марка, и прежде чем он успел почувствовать её сомнение — она резко прижала его к себе. — Не останавливайся, — прошептала она. Не просьбой. Указанием. Магия сопротивлялась. Она чувствовала, как что-то внутри пульсирует с каждой секундой всё яростнее. Как будто её собственная сущность кричала: Назад. Это больно. Это опасно. Это — измена. А она… игнорировала. Потому что не он предал её. Потому что он — тот, кого она когда-то любила, — давно ушёл. А тот, кто сейчас, здесь, целует её с таким трепетом, гладит с таким вниманием, терпел так долго, что сам стал частью её дыхания — не заслуживает отказа. Християна прижала его лицо к своей груди. Плотно. С дрожью — но не от страха. От силы. Она шептала ему в волосы: — Пусть боль. Пусть магия. Я больше не хочу прятаться. И в этот момент боль утихла. Она не исчезла. Нет. Но отступила. Словно сама магия — древняя, упрямая, ревнивая — наконец признала: этот мужчина — не враг. Он нужен ей. Магия не ушла. Она пульсировала, как недовольное сердце, как предупреждение — холодное, резкое, врывающееся в глубины её ядра. Но Християна — не прислушалась. Она дышала тяжело, рвано, но больше не от тревоги. А от решимости. Она не принадлежит прошлому. Не обязана оставаться в оковах. Не обязана быть одинокой. Марк всё чувствовал. Он не спрашивал, но его пальцы не двигались быстрее, чем нужно. Он прикасался к ней с той самой сдержанной жаждой, которую она так долго чувствовала ночью — в прикосновениях, что замирали на полпути, во взглядах, что отворачивались слишком рано. Теперь он не отворачивался. Его губы были везде — на ключице, между грудей, в ямке под горлом. Он будто переписывал её тело заново, вкладывая в каждый поцелуй то, что молчал столько времени: «Я ждал. Я хочу. Я здесь.» Християна лежала под ним, тёплая, хрупкая, и одновременно сильная — будто та же магия, что раньше удерживала, теперь раскрывалась. Она проводила пальцами по его спине, чувствуя, как каждая мышца под ней вздрагивает, напряжена до предела. Он сдерживал себя. Всё ещё. Но уже плохо. — Смотри на меня, — прошептала она. Он поднял взгляд. Золотой. Глубокий. Обожающий. И в этом взгляде она поняла: он не возьмёт её, чтобы утолить желание. Он будет рядом. Марк снова склонился к её груди — теперь не нежно, а с голодом, который больше не прятал. Его губы замкнулись на чувствительном участке, а пальцы медленно скользнули вниз — по животу, к бедрам, туда, где её тело уже было готово. Християна всхлипнула. Это не был стон — скорее облегчение. Её спина выгнулась навстречу, ноги сами распахнулись, пригласив его ближе. Магия снова дрогнула. Но она уже не имела власти. Слишком поздно. Християна закрыла глаза, и всё её существо сосредоточилось только на нём. На том, как его дыхание жарко касается её кожи. На том, как пальцы — неторопливо, сдержанно — скользят всё глубже. На том, как между ними больше нет тени страха. Он был над ней. Не просто телом — всем собой. Он опирался на локти, чтобы не навалиться, чтобы не раздавить её весом своего желания, но она чувствовала: если он не прикоснётся к ней полностью, если он не станет частью её, они оба сойдут с ума. Марк провёл ладонью по её щеке. Смотрел в глаза, как будто хотел вычитать в них разрешение, уверенность, силу. Но Християна уже не боялась. Её пальцы скользнули по его спине, вниз, туда, где сплетение напряжённых мышц выдаёт то, что мужчина сдерживает себя на последнем дыхании. — Да, — прошептала она. И в этом было всё. Разрешение. Желание. Любовь. Жажда быть наконец-то. Он чуть опустил бёдра. Ткань между ними натянулась — и исчезла, когда он осторожно, но твёрдо вошёл в неё. Медленно. Плавно. Бережно. Но даже в этом — было нечто огромное. Разрушительное. Настоящее. Её губы приоткрылись в немом вдохе. Грудь вздрогнула. Он входил глубже, сантиметр за сантиметром, пока не оказался полностью внутри — и застыл. Девушка чувствовала всё. Тепло. Заполнение. Как её тело распахивается навстречу. Как магия внутри дрожит, будто к ней прикоснулись впервые не через боль. А через принятие. Он замер. Словно сам воздух в комнате застыл, когда его взгляд на ней застрял. Тело тяжело дышало, пальцы впивались в простыню, чтобы хоть как-то удержать себя, но каждый нерв был напряжён до предела. — Ты… — его голос сорвался, едва различимый, горький. — Ты даже не представляешь, как долго я мечтал об этом. Она не стала ждать. Легко приподнялась навстречу, её губы скользнули по его шее, затем по челюсти, оставляя за собой следы вожделения. Она ощущала его дыхание на своей коже и знала, что теперь не уйдёт. Её руки сжали его спину, не давая ему уйти, заставляя оставаться. — Тогда не тяни, — прошептала она, её слова были острыми, как нож. — Я тоже… не могу больше. Его тело отреагировало первым, движением, которое казалось настолько естественным, что не требовало объяснений. В ней. С ней. Без спешки, но с неизбежной силой, с каждым движением всё более глубоким, тем более горьким, тем более нужным. С каждым жестом он оставлял часть себя, не в теле, а в этом пространстве между ними, между тем, что было и тем, что могло бы быть. И с каждым вдохом, с каждым выдохом, с каждым моментом, когда он углублялся в неё, он оставался там, где не было пути назад. Магия сопротивлялась. Теперь не импульсом. А всей собой — волнением, как будто чёрная река внутри неё бурлила, пытаясь сорвать её с этого пути. Её тело будто бы отказывалось принять чужую плоть, как нечто запретное, и всё же… принимало. С каждым его толчком. С каждым новым входом, глубоким, медленным, горящим. Християна чувствовала, как что-то внутри сопротивляется, как будто каждый миллиметр этой близости — борьба с собственным проклятьем. Но она не остановилась. Наоборот. Она обвила его ногами, прижалась бедрами ближе, сильнее, глубже. Сжалась на нём, впуская в себя ещё сильнее, будто говорила этой магии: «Ты больше не мой господин. Я — не чья собственность.» Марк вздрогнул. Не как мужчина, а как тот, кто больше не мог сдерживаться. Он замер, выдохнул резко, судорожно, в её шею. Его пальцы впились в её бёдра, тело задрожало от внезапного прилива удовольствия. Он застонал — низко, почти срываясь: — Мерлин… ты сжимаешь меня, как… Он не закончил. Только зарычал сквозь сжатые зубы. Она почувствовала, как его бёдра дрогнули, как дыхание сбилось, как он почти теряет ритм, потому что её ответ был не просто физическим — он был внутренним отказом от оков. — Чёрт, Хрис… — прошипел он, погружаясь снова, мощнее, медленнее, так, что у неё всё внутри запульсировало от трения, от жара, от глубокого, невыносимо близкого движения. Он не спрашивал больше. И она не думала. Они просто двигались вместе, каждый вдох, каждый выдох был борьбой с магией, с болью, с прошлым — и торжеством настоящего. Марк прижался лбом к её лбу. Голос хрипел. — Ты сводишь меня с ума. — Ты… ад, ты… Он снова вошёл — глубоко. Она зажмурилась от наслаждения, от дрожи, от того, насколько это было правильно. Магия ещё сопротивлялась. Но она больше не мешала. Она просто… ревновала. А Християна впервые за много лет не слушала её голос. С каждой минутой он двигался быстрее. Не резко — но с той одержимой силой, которая приходит, когда больше не можешь притворяться, что этого не хочешь. Он держал её крепче, глубже прижимался, будто боялся, что она исчезнет, если он хоть на мгновение ослабит хватку. Тела стучались друг о друга, влажно, глухо, будто музыка, которой не было, но которую слышали только они. Девушка уже не сдерживалась. Она стонала — тихо, прерывисто, едва касаясь губами его плеча, его скулы, шепча бессвязные звуки, теряясь в ощущениях. Она больше не боролась. Ни с собой. Ни с ним. Ни с тем, что внутри — влажное, горячее, пульсирующее от каждого его толчка. — Мерлин, ты такая… — его голос был сорван, он чуть прикусил её плечо, вздрогнул. — Я не… не продержусь, если ты будешь так… Он замолчал, потому что её ногти вонзились в его спину, и она сжалась на нём снова — в ответ. Сама. Без просьбы. Без страха. Он зарычал, как зверь, потерявший контроль. — Ты хочешь, чтобы я сошёл с ума, да? — прохрипел он, целуя её ниже ключицы, между грудей, туда, где билось сердце. — Проклятье, Хрис… — Это ты. Это всегда была ты. Он не смог больше быть сдержанным. Ритм стал отчётливым. Чётким. Он двигался глубоко, влажно, жарко, так, что у неё всё внутри пульсировало от сладкой муки. Каждый толчок был ударом в её суть. Каждое движение — прощанием со всеми прошлыми касаниями, которые не были настоящими. Магия внутри шипела, как раненый зверь. Но она больше не имела власти. Потому что теперь всё её тело хотело одного. Его. Християна не знала, где заканчивается её тело и начинается его. Всё стало единым — влажным, пульсирующим, наполненным. Он был в ней, как будто так было всегда, как будто каждый сантиметр её плоти помнил его ещё до того, как он вошёл в неё впервые. И теперь — с каждым толчком, с каждым выдохом, с каждым шорохом простыней — она таяла. Марк двигался в ней жадно, глубоко, срываясь с ритма, как будто интуитивно искал точку, где её дыхание срывалось сильнее, где её бедра прижимались плотнее, где её стон дрожал сильнее — и находил её снова и снова. Он был сосредоточен на ней. Целиком. Не на себе. Не на своей кульминации. А на ней. На женщине, которая лежала под ним и впервые в жизни позволяла себе не держать контроль при нем. Она не сразу поняла, что подходит к краю. Всё нарастало медленно — будто бы её тело, никогда прежде не знавшее полного удовольствия, училось принимать. Тёплая пульсация внутри. Тонкая дрожь в нижней части живота. Сладкое напряжение в бедрах. Судорожные вздохи, которые уже невозможно было сделать молча. Он услышал это. Он почувствовал. Он опустил ладонь между их телами, нашёл её точку чувствительности и осторожно коснулся. Один раз. Потом ещё. Медленно. Уверенно. Как будто он точно знал. И тогда всё взорвалось. Оргазм накрыл её, как лавина — не резким толчком, а волной, медленной, глубокой, захватывающей всё: позвоночник, грудь, горло, разум. Её бёдра выгнулись навстречу, пальцы вонзились в спину Марка, и она закричала. Глухо, низко, с хрипотцой, не стесняясь, не думая, не прячась. Он прижал её крепче, всё ещё двигаясь внутри, но замедлившись, позволяя её телу выплеснуть всю боль, всю жажду, всю недолюбленность. Девушка сотрясалась в его руках — как в лихорадке, как в освобождении. И впервые за долгие годы в этом не было страха. Только жизнь. Чистая, настоящая, горячая. А Марк… он смотрел на неё, словно был на грани молитвы. — Ты… боги, Хрис… ты такая красивая, — выдохнул он. — Я больше не могу… держаться… Он ещё не достиг своего края. Но она уже сорвалась — и позволила себе в этом остаться. Не убежать. Не закрыться. Просто лежать — раскрывшись, дрожа, с разметанными волосами и сердцем, стучащим в такт с его. Она дрожала в его руках. Под ним, с ним, вокруг него. Християна была вся — распахнутая, мокрая, горячая, оглушённая только что прошедшей через неё бурей. И он это чувствовал. Он жил этим. Марк смотрел, как её грудь вздымалась. Как губы приоткрыты, щеки румяны, волосы прилипли к вискам. Она была не идеальной — она была настоящей. Обнажённой не только телом, но и доверием. Он больше не мог держаться. Бёдра сами нашли ритм — более резкий, менее сдержанный. В нём было всё: молитва, голод, преданность, безумие. Его движения стали мощнее, глубже, каждый толчок отдавался в его позвоночнике, в пальцах, в голосе, который он больше не контролировал. — Чёрт… — выдохнул он, прерывисто, с надрывом. — Ты… сводишь меня с ума… Так узко… так тёплая… как будто ты… создана быть моей. Он зарывался лицом в её шею, сжимал её бёдра, чуть не дрожа от того, насколько она чувствовала его. Християна не отстранялась. Наоборот. Она встретила его взгляд — глаза чуть прищурены, губы чуть дрожат — и прошептала: — Не сдерживайся, Марк. И всё. Этого было достаточно. Он толкнулся ещё — один, второй — и взорвался. Внутри неё. Полностью. Без остатка. Его тело напряглось дугой, спина выгнулась, бедра сжались. Он застонал, не сдерживаясь, так, как будто его сорвало с цепи. Это был не просто оргазм. Это была капитуляция. Он упал на неё грудью, обняв крепко, как будто боялся, что исчезнет, если не почувствует её сердце под своим. Они дышали вместе. Хрипло. Бешено. И в этой дикой, лихорадочной тишине было только одно: двое. Те, кто ждали. Терпели. Прятались. Но теперь — были. Он не сразу отстранился. Наоборот — остался в ней, уткнувшись лбом в её шею, укрывая её собой, тёплый, тяжёлый, выдохшийся от близости, но не уходящий. Он дышал неровно, шептал что-то бессвязное, и она чувствовала, как всё его тело ещё сотрясается легкими остаточными судорогами. — Чертова соблазнительница, — наконец выдохнул он ей на кожу, покрывая её плечо поцелуями, тёплыми, медленными. — Мучила меня так долго… До предела. Она улыбнулась. Только краешком губ. Пальцы погладили его по спине, и он почти замурлыкал, как зверь, нашедший свою нору. Но внутри… всё было не так. Левая рука, зажатая между телом и подушкой, горела. Пульсация становилась всё острее, будто сама магия в ней вопила, не принимая то, что только что произошло. Каждое биение сердца было ударом — в кость, в мышцы, в нерв. Но Християна не показывала. Она научилась за столько лет: Боль — не повод рушить момент. Пусть думает, что всё хорошо. Пусть дышит на неё. Пусть целует. Пусть отдыхает — он заслужил этот миг. Она сжала пальцы в кулак, ногти впились в ладонь. Слёзы, которых не было в глазах, сжались в груди. Но лицо её было спокойным. Нежным. Она погладила его по волосам, прижалась губами к виску и тихо прошептала: — Если это сон — не буди меня. Марк прижался крепче. Он был счастлив. Он думал, что всё хорошо. А Християна — просто… выдерживала.

***

Ванная была наполнена полумраком. Християна не включала свет. Ей не нужно было зеркала. Не хотелось видеть собственное отражение — не сейчас. Оно только мешало бы. Единственное, что она включила — кран. Горячая вода хлынула в глубокую каменную ванну. Пар поднимался вверх, ложился на стены, на её кожу, на лицо, которое больше не держалось. Она закрыла дверь. Медленно сбросила с себя простыню. По позвоночнику прошёл холод. А потом — волна жара. Изнутри. Левая рука горела. Теперь, когда она осталась одна, ей не нужно было прятать, не нужно было молчать. И она не успела даже дотянуться до края ванны — упёрлась лбом в холодный кафель, пальцы второй руки схватились за край, а сама выдохнула, как будто только сейчас смогла дышать. Боль пришла. Не телесная. Суть. Тело ещё хранило отпечатки Марка. Его губ, его рук, его тяжести. Она должна была быть наполнена теплом. Она действительно была. Но в том же месте, где лежала его грудь — жгло. Словно магия, ещё не разорванная, шептала ей: Ты перешла черту. Ты принадлежишь другому. И ты знаешь это. Християна сжала левую руку в кулак. Боль ударила до плеча, волной. Как кнут. Она захныкала — тихо. Не как женщина, а как человек, который больше не может сдерживать то, что сдерживал годы. Пальцы дрожали. На губах стоял привкус Марка. На коже — его поцелуи. В сердце — вина. Она села в воду. Медленно. Горячие капли стекали по ногам. Вода обнимала, не спрашивала, не упрекала. Вода была честной. И тогда она позволила себе плакать. Тихо. Без звука. Слёзы падали в воду, растворяясь. Как растворялась она.

***

День был пасмурный. Дом Брейдс затих после отъезда Нарциссы с детьми. В саду шелестели ветки, ветер, как шёпот, скользил по каменным дорожкам. Християна стояла у окна, с чашкой в руках, но кофе давно остыл. Она даже не пробовала. Сзади послышались шаги. — Ты приехала, — Мария вошла без стука, как всегда. Голос был ровный, но в нём чувствовалась настороженность. — Я думала, ты задержишься в Египте ещё на пару недель. — Я думала тоже, — тихо ответила Християна, не поворачиваясь. Несколько секунд — тишина. Потом Мария подошла ближе, села на подоконник напротив, скрестив ноги. — Что случилось? Християна сделала глоток, и только потом заговорила. — Я была с Марком. Всё это время. Мы… были вместе. Мария подняла бровь, но не перебила. — И не только работали. — Християна усмехнулась, устало. — Я разрешила себе быть с ним. Спать с ним. Жить, дышать, смеяться… Даже мечтать. На мгновения. Маленькие. Мария кивнула. — А теперь ты вернулась. — Да. — Потому что? Християна посмотрела на неё. Долго. Потом выдохнула: — Потому что я чувствую, что предаю. Не его — а… себя. Что всё это — как жизнь в долг. Что я могу дать ему прикосновения, поцелуи, оргазмы, даже любовь — но я не уверена, что могу дать ему жизнь рядом со мной. Мария прищурилась, наклонив голову. — Из-за магии? Християна слабо кивнула. — Я думала, я справлюсь. Что если я буду просто сильнее боли — она уйдёт. Но она не уходит. Даже когда я смеюсь. Даже когда я хочу его всем телом. Даже после… — она осеклась, не договаривая. — Я всё равно чувствую, что… связана. — С ним? — Мария не уточняла имени. — С Северусом. Мария на секунду замерла, потом прошептала: — Ты всё ещё любишь его? Християна опустила голову. Тишина. — Я не знаю, — сказала она. — Но он — в моей крови. И я не знаю, как от него освободиться, не разрушив себя. Мария медленно подошла и села рядом, взяв её за руку. — А хочешь — по-настоящему — быть с Марком? Ответ прозвучал сразу. — Да. — Тогда ты должна выбрать. Не Марка или Снейпа. А себя. Мария держала её за руку — просто, крепко. Не как сестра, не как целитель, не как подруга. Как единственный человек, который знал, как она умеет молчать. Как умеет прятать боль. И как тяжело ей теперь вытащить эту боль наружу. Християна смотрела на чашку — её пальцы побелели от напряжения, как будто она сжимала не фарфор, а страх. — Ты любишь Марка, — сказала Мария мягко, — но… он не твоя первая любовь. — Я никогда не говорила, что люблю Снейпа, — сжала губы Християна. — Ты никогда этого не говорила, — кивнула Мария. — Но ты перестаёшь дышать, когда о нём заходит речь. Християна опустила голову. Горло сжалось. — Я ненавижу, что он всё ещё живет во мне. Ненавижу, что даже когда я улыбаюсь Марку… я вспоминаю его. — Что вспоминаешь? Она замерла. Потом прошептала: — Глаза. Как он смотрел, когда думал, что я сплю. Как гладил мою спину, думая, что я не чувствую. Как не знал, как держать счастье — и потому выталкивал его. — Ты всё ещё ждёшь его? Християна посмотрела в окно. Долго. — Нет. — Голос сорвался. — Я больше не жду. Я просто… всё ещё люблю. Словно он — моя рана, которая зарубцевалась неправильно. Как будто он — моя вина. Моя привычка. Моя боль, к которой я привыкла. И каждый раз, когда я с Марком, и мне хорошо, — мне хочется… — Поделиться этим с ним, — закончила за неё Мария. Християна посмотрела на неё широко открытыми глазами. Мария кивнула. — Ты всё ещё любишь его. И знаешь, в этом нет преступления. Любовь не всегда исцеляется новой любовью. Иногда она просто… живёт в нас. Иногда — навсегда. Християна уткнулась лбом в её плечо. Глухо прошептала: — Что мне делать, Мария? — Перестать врать себе, — мягко. — И тогда, может быть, ты сможешь выбрать: не кого любить… а как жить с этим.

***

Он стоял у окна своей лаборатории, всё такой же — прямой, с усталым взглядом, который никогда не терял глубины. Только волосы стали чуть длиннее, а тени под глазами чуть тяжелее. Когда дверь скрипнула, он даже не обернулся — только тихо сказал: — Прошло слишком много времени, Християна. Она вошла. Словно никогда не уходила. И всё же — была другой. — Целых два года, — согласилась она. Голос её был тише, спокойнее. Она будто замедлилась за эти годы — не сломалась, нет. Просто устала быть быстрой. Наконец, он обернулся. И увидел её. Глаза его чуть прищурились, будто он ловил то, что невозможно назвать словами. — Ты изменилась, — сказал он. Християна усмехнулась, качнула головой. — Жизнь в Египте сказывается. — Это не Египет, — вздохнул он. — Это твои глаза. В них стало меньше ярости. Но больше огня. Уму непостижимо, как Калеб уговорил тебя быть на первых фронтах. Она на секунду замерла, но потом только улыбнулась. — Он не уговаривал. Он просто… дал понять, что никто другой не сделает этого так, как я. Фламель покачал головой, подходя ближе. — Безрассудная. Упрямая. Всё такая же. — Потому что мы не можем позволить себе больше ошибок, Николас, — голос её стал жёстче. — У нас остался только дневник. Только один. А сколько их было — никто не знает. Если мы не найдём остальные, если мы не уничтожим их, если хоть один останется — он вернётся. Тёмный Лорд найдёт путь. Фламель вздохнул и провёл рукой по бороде. — Ты всё ещё носишь этот огонь. Словно это твой крест. — Это не крест, — тихо сказала она. — Это… мой выбор. Я знаю, каково это — видеть его тень в теле ребёнка. Я не позволю этому случиться снова. Ни с Гарри. Ни с кем. Они замолчали. Только магия потрескивала где-то в глубине алхимических кругов. Только пар поднимался от котлов. И только в этой тишине Фламель снова посмотрел на неё — и кивнул. — Не переживай. Мы выследим их. Всех. До последнего. И Християна впервые за долгое время сказала: — Спасибо, Николас. Что всё ещё рядом. Они спустились в нижнюю часть лаборатории. Там, где стены были не камнем, а самой магией. Здесь хранились книги, которым не место в обычных библиотеках, артефакты, заключённые в защитные круги, и истина, которую не произносили вслух. Николас шёл медленно, но с тем величием, что невозможно было спутать с дряхлостью. Его возраст не тянул его вниз. Он держал его, как мантию — тяжёлую, но заслуженную. — Знаешь, Християна, — начал он, пробегая пальцами по корешкам книг, — я был там, когда маги впервые начали говорить о бессмертии. Не о философском, а о настоящем — том, что делает плоть неподвластной времени, а душу… уязвимой. — Ты говоришь о разделении? — осторожно спросила она. — Именно. — Он достал тонкий фолиант. Кожа обложки была настолько стара, что казалось, она сама дышит. — Никто тогда не понимал, что попытка остаться навсегда — это не путь сохранения. Это путь распада. Он сел за стол, раскрыл фолиант. Тексты были написаны смесью языков — древние руны, латинские формулы, символы, которые невозможно было назвать. — Волан-де-Морт пошёл дальше всех. Не потому что был гением. А потому что был лишён страха. А страх — это то, что обычно удерживает нас от грани. Християна села рядом. Взгляд её стал острым. — Сколько их может быть? — Теоретически? — Николас приподнял бровь. — До семи. Но… если пожертвовать не просто жизнью, а тем, что идёт выше, можно расколоть душу и больше. Он повернулся к ней, и в его взгляде была не просто мудрость — тревога. — Я думаю, он попытался сделать восемь. Тишина. — Восемь? — повторила она. — Но в легендах… — Легенды — это сказки, чтобы ученики не полезли туда, куда не нужно. А я — не ученик. Его рука скользнула по странице, и символы засияли мягким светом. — У меня есть теория, — тихо сказал он. — Что одна из частей души была помещена… не в предмет. А в живое существо. Он не смотрел на неё. Но Християна почувствовала, как вся её грудь сжалась. — Ты думаешь, он… знал? Что Гарри станет сосудом? — Я думаю, он не знал. Но я думаю, что… магия выбрала. Душа, оторванная от тела, хаотична. И она… цепляется. За то, что рядом. За то, что может выжить. — Он смотрел на неё с таким спокойствием, что оно било по нервам сильнее крика. — Мы должны найти все фрагменты. До последнего. Потому что если хоть один останется… — Он вернётся, — закончила Християна. — Даже без тела. Даже без имени. Николас прикрыл книгу. — Я стар. Я видел, как тьма умирает и возвращается. Но если ты здесь… — Он коснулся её руки. — У нас есть шанс. Потому что ты, как и твой отец — не из тех, кто отступает. Християна впервые за время разговора отвела взгляд. — Я боюсь, Николас. Не за себя. А за него. За Гарри. Я боюсь, что… не успеем. — Тогда мы начнём. — Его голос стал твёрдым. — Ты ведь привезла дневник? Мы начнём с него. А потом — пойдём дальше. Глубже. Туда, где даже я боюсь заглядывать.

***

Лаборатория была освещена тусклым светом от свечей, отбрасывающих длинные тени на стены. Магия и алхимия здесь сплелись в одно целое, и каждый предмет, каждый артефакт был живым свидетелем многолетней работы и исследований. В воздухе царила особая атмосфера — напряжённая, наполненная ожиданием открытия. Християна стояла рядом с столом, где Николас Фламель разложил перед собой фолианты, старинные манускрипты и магические инструменты. Он был поглощён поисками, но Християна не могла не заметить, как тяжело и глубоко он дышал — как будто каждый его вдох отдавался во всей комнате, в её сердце. — Мы почти на грани, — произнёс Фламель, не отрывая взгляда от книги. Его голос был тихим, но с тем глубоким резонансом, который только увеличивал напряжение. Она подошла к столу и оперлась о его край, скользнув взглядом по страницам. Всё было так знакомо — ритуалы, символы, магия, сущности, которые они изучали годами. Но теперь… — Ты говоришь о крестражах, — сказала она тихо, всё ещё не уверенная в том, что её разум мог осознать всю тяжесть происходящего. — Мы нашли дневник. Но этого недостаточно. Мы знаем, что они были. Он разделил свою душу на семь частей… но не все они были найдены. Фламель поднял взгляд и взглянул на неё с тяжёлым выражением. — Это не всё. — Он тихо поднёс к ней книгу. — Мы знаем, что он использовал магию Основателей, но теперь мы понимаем, что его крестражи связаны не только с артефактами. Он искал не просто бессмертие. Он стремился к чему-то более великому. Християна склонилась над книгой, её сердце замерло, когда она увидела следующие строки. Их смысл был поистине ошеломляющим. — Он использовал древнейшие артефакты Основателей Хогвартса. Но не просто их магию. Он связал свои фрагменты души с вещами, которые существовали задолго до него. Фламель продолжал с тяжёлым вздохом. — Мы знаем о дневнике, кольце, медальоне, кубке и диадеме. Но они не единственные. Я исследовал архивы, старинные манускрипты, и теперь понимаю, что ещё три части его души были заключены в живых существах. Артефакты, в которых души Основателей заключались еще до появления Тёмного Лорда. Християна нахмурилась, пытаясь собрать мысли воедино. — Ты хочешь сказать, что он использовал ещё три существа для того, чтобы скрыть фрагменты своей души? — Да. Но эти существа были чем-то большим, чем просто инструментами для магии. Они были связаны с магией самого Хогвартса. И с магией крови. Николас перелистал страницу и показал ей старый рисунок. Это была статуя, изображающая змею. По её шее были выгравированы символы, которые она сразу узнала. — Нагайна. Змея Волан-де-Морта, — прошептала Християна, понимая, что он хотел сказать. — Это был живой крестраж, он оставил часть своей души в Нагайне. — Это было только начало, — сказал Фламель. — Следующие два фрагмента он оставил в существах, связанных с основателями. Он использовал магию крови, чтобы создать их. Он создал тёмных существ, магических слуг, которые не только служили ему, но и хранили части его души. Он кивнул на следующий фрагмент текста. — Он использовал кровь Салазара Слизерина, чтобы создать существо, которое могло бы быть и человеком, и змеей одновременно. Существо, которое могло обладать магией Основателя, но не иметь своей собственной души. — Моя мать рассказывала мне о таком, — проговорила Християна, её взгляд пронзил текст. — Это не просто змея. Это второе воплощение Тёмного Лорда. Существо, которое могло быть его телом и душой одновременно, если он захочет. — Верно, — кивнул Николас. — Он был мастером манипуляции магией крови. Змея была первым. Но существо из крови Ровены Когтевран — они не просто носители магии. Они обладали властью. Он замолчал, позволяя Християне осознать, что каждый из этих крестражей был создан не только с магией, но и с передачей тёмной силы, которая связана с конкретным родом крови. Тёмный Лорд создал их, вкладывая части своей души в магию самой крови и самой магии, использованной Основателями. — Мы должны найти их, — сказала Християна, её голос стал твёрдым. — Если мы не уничтожим все фрагменты души, мы не остановим его. Николас поднял руку, он не был уверен, что она может всё это выдержать. — Тёмный Лорд использовал непростую магию. Мы должны знать, как её разрушить, как уничтожить не только его крестражи, но и магию, которая их связывает. Християна отложила книгу и встала. — Мы не можем позволить, чтобы хотя бы один из них остался. Ни один шанс на его возвращение. Николас смотрел на неё, и его взгляд был полон уважения и некоторой тревоги. Он знал, что Християна готова идти до конца, но он также понимал, что они оба не осознают, на что они подписываются, когда начинают поиски этих древних, тёмных артефактов. Она взглянула в его глаза и сказала: — Мы найдём их все. Мы уничтожим их все. И ни один фрагмент не будет живым.