first snow

Глядя на радостного Джеюна в их квартире, Чонсон чувствует, как сердце оттаивает окончательно. Пришлось потратить несколько дней на то, чтобы дом стал домом, который жил в их памяти. В коридоре вновь появились парные тапочки; на кухне – куча чонсоновых сладостей, купленных Джеюном; на полках – вещи, которые разделять не было смысла, они ведь тут же стали общими; на раковине в ванной – две зубные щётки в одном стакане; на подоконнике – сгоревшие наполовину из-за вчерашнего свидания свечи; на столе – кружки с недопитым чаем; и посреди комнаты – большая ёлка, которую они начали украшать с самого утра. Всё вернулось на свои места. Все вернулись на свои места. – Сюда или, – Джеюн бегает вокруг ёлки, пытаясь пристроить игрушки, – во-о-от сюда? Будто неделю не виделись из-за завалов на работе или семейных проблем, которых навалилось, как сугробов. Не могли достать друг до друга по причине природных катастроф – теперь, когда они вместе, снег может идти, сколько захочет. Джеюн всё равно в состоянии растопить любые льдины. – Давай на самый верх. – Не дотягиваюсь, – цокает Джеюн, после нескольких прыжков, – сейчас принесу таб…эй! Чонсон хватается за талию руками и легко поднимает Джеюна, чтобы тот разместил снежинки (которые когда-то им подарили Сону с Сонхуном) по всему дереву. Пусть недовольно бормочет себе что-то под нос, Чонсон знает – Джеюну этого всего не хватало тоже. Даже глупостей, которые ими обоими инициировались ради того, чтобы быть ближе: трогать, обнимать, получать внимание, целовать. Любить, любить, любить. – Ну как? – Чонсон специально резко перехватывает Джеюна, теряя равновесие, и получает несильный щелчок пальцами по макушке, – ауч. – Стой спокойно! Но Чонсон раскачивается, когда последняя снежинка оказывается на ёлке, роняет Джеюна на диван под его крики, смешанные с угрозами, и нависает сверху, разглядывая лицо с блёстками от игрушек на щеках, с глазами, нежно отражающими паково лицо, со слегка опухшими губами, поджатыми, чтобы не сказать какую-нибудь гадость от детских поступков своего парня. – У тебя тут ресница, – Чонсон аккуратно проводит большим пальцем по щеке. – И ещё чья-то тушка, – фыркает Джеюн. Но его руки соединяются на чонсоновой спине, притягивая того к себе. Его действия всегда были громче слов, пусть иногда он высказывался резко, много ругался и выводил Чонсона на эмоции. Им обоим стоит научиться говорить друг с другом, чтобы снова не наговорить лишнего и озвучивать действительно нужные вещи. – Не возмущайся, Юн-и, – просит Чонсон, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза, – загадай желание и сдуй ресничку. Джеюн притихает, явно смотря на вытянутый указательный палец, по которому через пару секунд проходит его дыхание. После – горячие ладони гладят Чонсона по спине. Декабрь в прошлом году казался бесконечным и таким бессмысленным, потому что не было рядом того, кто смог бы возродить атмосферу праздника, заменить собой тёплые кофты, оставить привкус сезонного кофе из ближайшей кофейни, налепить себе на голову бантик и заявить, что он – лучший подарок, который Чонсон когда-либо получит. И ведь окажется прав. – Что загадал? – Не скажу, – Джеюн трётся щекой о чонсоновы волосы, – иначе не сбудется. А я очень хочу, чтобы каждое моё слово стало реальностью, – на макушку приземляется поцелуй. Ещё один. И ещё, заставляя внутренности заполнится теплом, – отчасти уже, но всё же. Чонсон бы пожелал только одного – Шим Джеюна до конца отведённого ему на этой земле времени. – Боюсь, наши желания совпадают, – смеётся Чонсон. По крайней мере он на это надеется бесконечно, раз сердцебиение совпадает с джеюновым. – Тоже пожелал видеть Пак Чонсона каждое утро? – Лучше. Просыпаться каждое утро рядом с Шим Джеюном. Тот задумывается над услышанным, но продолжает гладить по волосам. Ему надо время подобрать нужные слова. Сказанное вскользь ужасное может ранить не хуже ухода. Сказанные вовремя слова любви могут заставить остаться. – Это ужасно, – наконец бросает Джеюн, смеясь вновь, – позорно. Господи! Джеюн не звучит так, словно хочет посмеяться над Чонсоном, но Пак всё равно наигранно дуется, зная, что Джеюн обязательно найдёт способ закомфортить его. На слабости давить иногда можно – если бойфренд поцелует тебя или начнёт выкатывать тираду, почему он выбрал именно тебя из тысячи других. Любить и быть любимым – равноценные потребности. – Чем мои желания позорны? – Моя слабость позорна, – цокает Джеюн, тут же целуя в очередной раз, – то, как сильно я тебя люблю. И то, как я не могу описать это – это что-то больше, чем слова. Больше, чем поцелуи и объятия. Больше, чем любое моё «я тебя люблю». Больше – и правда. И у них есть теперь в запасе много шансов, чтобы понять, как выразить это больше. Но. – А мне достаточно, Юн-и. Тебя такого достаточно.

❄️❄️❄️

Сердце колотится слишком быстро, когда Сонхун замечает маленькое копошение под одеялом в своей комнате и слышит оттуда же недовольное полусонное бормотание. Совсем как тогда – когда Сону полноправно жил здесь, а не просто забегал, навещая чужую планету. На сонхуновой планете вновь начали прорастать цветы, несмотря на (не)погоду за окном. Куча ромашек, которыми поделился Сону со своей планеты. – Доброе утро? Сону вчера сам попросил посмотреть фильм у Сонхуна (или уже снова…у них?), переоделся в пакову одежду, потом наелся и уснул. Сонхуну пришлось унести его в кровать и накрыть одеялом, не забывая оставить на лбу поцелуй и прошептать «спокойной ночи». – Не доброе, – недовольно бормочет Сону, показываясь наконец из-под одеяла, – у тебя холодно. Он забавно хмурится, дует губы и часто-часто моргает – выглядит настолько красиво, что Сонхун не может отвести взгляд. – Я могу принести тебе ещё плед. – Лучше обними меня, – требовательно бросает Сону и вытягивает руки, чтобы схватить Пака за рукав, – ну же, Сонхуни-хён. Отказать – невозможно. Сонхун залезает под одеяло, и Сону тут же прилипает к нему, пряча холодные конечности около Пака. Ему всегда тепло чужого тела было куда полезнее, чем все эти околопледные штуки и обогреватели. Сколько его ни засовывай в кофты, куртки, варежки и шарфы – бесполезно. Эффект не будет таким же, если в комплект не входит любовь. – Много раз мы просыпались вот так? – Много, – кивает Сонхун, – хочешь, чтобы я тебе что-нибудь рассказал? – Давай, – радостно соглашается Сону и устраивается поудобнее, – только о себе. Расскажи то, чего я не смогу увидеть на видео или в сообщениях. Что-то, – Сону прикладывает ладонь к чужой груди ровно в то место, где до сих пор сильно бьётся сердце, – что дорого тебе. Всё, что дорого Сонхуну, помещается в его руках прямо сейчас. Это всегда был Ким Сону, а не кто-то другой – и изменить это вряд ли что-то может: ни страшная авария, ни проведённое поодаль друг от друга время, ни даже потеря памяти. Судьба – не меньше, раз они продолжают находить друг друга, даже когда всё вокруг пытается их разлучить. Сонхун теперь не любимый незнакомец, а просто – любимый. Снова. Как и должно быть. – Что дорого мне? – переспрашивает Сонхун, – мне дорог любой момент с тобой. Дорог ты – соответственно. Моя семья и мои друзья. Мне дорога каждая улыбка и каждый момент счастья. Дорого то, что я могу жить дальше, пусть тело иногда болит, – ладонь неосознанно трёт места травмы, и Сонхун жмурится, – дорого то, что ты выжил. И что начинаешь вспоминать, пусть тебе это трудно даётся. – Вовсе нет. – Да. Я слышал про твои головные боли. Поэтому у Сонхуна везде появился обезбол, как у Сону его любимые конфеты однажды. На всякий случай, которого хотелось избежать любой ценой. Забрать бы всю боль мира у Сону, пусть Сонхун знает – он справится. Они оба. – Это ничего, – утверждает Сону, – я тоже ценю то, что мы оба выжили. Последствия – ну и пусть. Жизнь лёгкой не бывает. Это – нормально. Сонхун не может не верить – Сону же всегда был бесстрашным; пока Сонхун хранил в себе страхи, которые в итоге стали реальными. Они не отступили, когда Сону вернулся, и не отступят уже никогда. Их можно только дальше давить надеждой, которую поселил в Сонхуне Сону. – Так и есть, – соглашается Сонхун, – мне продолжить? – Расскажи, какое у тебя любимое время года. Очевидно. – Зима. Мне очень нравится зима, ты знал, ромашка? – Да. Потому что мне тоже очень нравится зима, – тихо хихикает Сону, – остальные времена года неплохие, но зима…не знаю, она напоминает мне о тебе, хён. Ты как разноцветный плед в холодный вечер, как кружка горячего шоколада под конец тяжёлого дня, жаркие объятия, как Рождество, забавные снеговики, как игра в снежки, миллионы снежинок, как катание на коньках, на сноуборде, – Сону резко встаёт и убегает к полке с фотографиями, – мы делали и то, и то! Я вспомнил правильно! Сону счастливо кружится, падая обратно на кровать после, и продолжает шевелить ступнями, как самое маленькое чудо, которое только было даровано Сонхуну этой вселенной. – А тебе почему зима нравится, Сонхуни-хён? Банально – потому что она напоминает ему о Сону тоже. – Мне нравится зима, – тянет задумчиво Сонхун. Его рука сама тянется, чтобы сжать кимову, а тот и не сопротивляется, наоборот – переплетает пальцы, – из-за первого снега. Когда вся земля покрывается белым и даёт шанс прикрыть уродливые шрамы, которые обязательно заживут когда-нибудь, а на их месте может появиться что-то прекрасное – то, что снег защищал, пока они не будут готовы принять наконец то, от чего убегали. – В конце концов, первый снег выпадает каждый год, не теряя своей красоты, – Сонхун поворачивает голову, ловя на себе тот самый взгляд, который дал однажды понять – это любовь. Самая настоящая, чистая, искренняя. Как первый снег. – Сонхуни-хён. – Да, ромашка? – Давай влюбляться друг в друга тоже так, будто это впервые, – проговаривает решительно Сону, – давай влюбляться друг в друга с каждым годом всё сильнее. С новой силой, словно старой было недостаточно, хотя, казалось, любить сильнее Сонхун уже не может. – Давай. Сону ведь всегда доказывал, что невозможное возможно. – Это рождественское чудо, – охает Сону, указывая пальцем на окно, – ты, снег и вся эта волшебная атмосфера. Я до безумия счастлив. – Это ты чудо. Звонкий смех Сону вновь наполняет комнату, забивается в каждый уголок квартиры и сонхунова сердца, вылетает наружу сквозь закрытое плотно окно, оседает пыльцой на украшенной недавно ёлке, задевает гирлянды и заставляет всё вокруг сиять. Вот она, настоящая магия – искреннее счастье. – У меня есть подарок, – Сонхун достаёт из верхнего ящика маленькую коробочку, которую приготовил однажды, чтобы, как в дурацкой мелодраме (которые так любит Сону), встать на одно колено и получить заветное согласие. И теперь услышать «да» хочется не меньше, но лишь по другому поводу. – Пусть это будет обещанием любить друг друга. Из открытой коробочки показывается кольцо, которое дождалось наконец Сону. – «my honey, my daisy, my only», – читает Сону надпись, перед тем как протянуть руку, позволяя кольцу оказаться на законном месте, – я обещаю, Сонхуни-хён.