first snow

Чонсон нервно крутит в руках коробочку, которую всё никак не решаеся отдать уже неделю. Хотя, казалось бы, Джеюн и так в последнее время почти у него решил прописаться: его одежда вперемешку висит с одеждой Пака, его кружка стоит на кухне, его подушка лежит на кровати, его щётка стоит в ванной, а его мягкие тапочки всегда стоят рядом с чонсоновыми в коридоре. До жути хочется это «почти» вычеркнуть. – Садись. Надо поговорить. – О, – лицо Джеюна тут же становится взволнованным, – ты хочешь расстаться? – обиженно произносит он самое страшное. Ни за что. Как тут вообще можно расстаться, когда любовь туманит разум и заставляет вести себя, как неопытному школьнику, который только-только с крашем своим за ручки подержался? Сердце Джеюна – красивая хрустальная фигура, которую страшно разбить. – Хуже, – кивает Чонсон. – Хуже? – переспрашивает Джеюн, хмурясь, – говори сейчас. Собраться. Надо собраться, чтобы сказать пару слов, которые (вполне логично) должны были прозвучать однажды. Чонсон просто думает, что время пришло. Была ни была. – Переедешь ко мне? – выдыхает Пак в спешке, будто Джеюн уже уходит. – И это...всё? Джеюн смотрит своими огромными глазами неверяще, ожидая то ли продолжения, то ли настоящего разговора, раз Чонсон тут нервную атмосферу создал. Но нет – он именно это и имел в виду. – Вот, – протягивает Чонсон коробочку, – тут ключи. Переезжай ко мне. Это будет наш дом, Юн-и. Где останется любовь и все их воспоминания о счастливом времени. О них. По груди тёплым пятном растекается какое-то знакомое чувство, которого давным-давно у Чонсона не было. Там прописалось надолго либо что-то чересчур тяжёлое, либо истерика, (почти) успешно подавляемая каждый раз. А сейчас на паковой груди спит Джеюн. На месте, которое он застолбил так давно, что казалось – вечность назад. Несмотря на ссоры и долгую разлуку, Чонсон готов был провести с Джеюном ещё больше. Будто ничего не было. Но. Нельзя забывать, через что пришлось пройти по собственной глупости. Сделать выводы и двигаться дальше – то, что они решили вчера вечером с Джеюном, когда приехали в отель, в котором остановился Шим, и уснули в обнимку, боясь отходить друг от друга даже на пару сантиметров. Джеюн настолько близко, что трудно в это поверить. И Чонсон не в силах отказать себе в удовольствии: проводит подушечками пальцев по бровям, носу, слегка опухшим от поцелуев губам, переходит на волосы, убирая их за ухо, и улыбается, когда Джеюн немного хмурится и переворачивает лицо так, чтобы Чонсон до него не достал и перестал тревожить его сон. – Доброе утро? – Было бы доброе, если… – невнятно бормочет Джеюн, а потом резко вскакивает и обхватывает лицо Чонсона ладонями, вращая в разные стороны, – ох. Клянусь, я думал, что ты мне просто приснился. Чонсон мягко смеётся от взъерошенных волос и спящих глаз Джеюна, которые пытаются внимательно осматривать его, но всё равно время от времени прищуриваются. – Так и есть. Это кошмар, Юн-и. – В моих кошмарах ты только уходил. Если бы пришёл, я бы тебя и демоном обратно принял, – Джеюн наклоняется, поджимает губы и гладит большими пальцами по щекам, – только…не уходи. Иначе я найду наручники и всё – вообще никуда не уйдёшь без меня. – Это угроза, – вздыхает Чонсон. – Предупреждение. Джеюн пытается делать серьёзный вид, но уголки губ медленно ползут вверх, и он сдаётся. Его постоянная улыбка всегда Чонсону казалась очаровательной, особенной, любимой. И даже когда тот злился, вся любовь сохранялась во взгляде и заботе о Чонсоне, который пытался всё сделать сам, но в итоге принимал шимовские действия, как подарок. Пак всё же пытался быть послушным мальчиком, чтобы на Рождество получать только хорошее. На это, вот, ему достался Шим Джеюн. – Я и не хочу уходить, – признаётся Чонсон, – хочу пригласить тебя на свидание, насобирать поцелуев под каждой найденной омелой, подарить тебе что-нибудь и ёлку украсить. Она нас три года уже ждёт. Дома. – Как насчёт пряничного домика? – загорается идеей Джеюн, – давно планировал, но одному не прикольно. – Всё, что ты захочешь. – Не думаешь, что это как-то…по-детски немного? Нет? Отлично! И пряники, знаешь, напоминали о тебе. Как и каждая вещь. Мне всё о тебе напоминает. Плохо, знаю, что я искал тебя в каждой толпе и дом в каждом месте, где жил. Но он тут, – Шим тыкает пальцем в Чонсона, – рядом с тобой. Думал, что скучал по стране, в которой вырос, но ошибался. По тебе я скучал. Джеюн обычно с темы на тему перескакивает лишь болтая во сне и от избытка чувств. Его сбивчивое признание в любви, которое прозвучало слишком внезапно, Чонсон не забудет никогда. Скучать – слишком мало, чтобы описать то, что творилось в собственной душе. Чонсон ведь и сам недавно только прилетел, чтобы вернуться к тому, от чего так долго прятался. Убежать было сложно; ещё сложнее – вернуться. Не из-за страха найти Джеюна – наоборот: не найти его совсем. – Давай пообещаем хотя бы нормально поговорить, если такое повторит... Бок мгновенно щипают чужие ловкие руки, а губы прерывают поцелуем всё, что на нервах может выдать Чонсон. Джеюн всегда так и делал: затыкал, когда Чонсон начинал говорить чересчур много, и успокаивал, когда собственный взрывной характер не давал спокойно реагировать. Джеюн – необходимый баланс. – Даже думать о таком не смей, – Джеюн сердито смотрит в глаза и сам наклоняет голову Чонсона, изображая кивок. – И о чём мне думать тогда? – Обо мне. Какой у тебя отличный парень, как сильно ты его любишь, – перечисляет со счастливой улыбкой Джеюн, когда замечает, что Чонсон тянется за ещё одним поцелуем, – и как он сильно любит тебя. Как сильно они любят друг друга – главное.

❄️❄️❄️

– Что это? – Сону забирает пакет из рук Сонхуна, который тот протягивает ему. Если старые воспоминания никак не хотят приходить, может, Сону был прав? Сонхун должен просто дальше создавать новые. – Ранний подарок на Рождество. Считай, я – твой Санта, а это, – он указывает пальцем на пакет, – за то, что остался в списке хороших детей. – Я тоже там, оппа! – кидает Ёну снизу и тянет Пака за рукав куртки. Понятно, что она не серьёзно вовсе возмущается, хмуря бровки и дуя губы, чтобы сдержать смех, который похож на колокольчики, потому Сонхун и подыгрывает ей. Девочку нравится баловать не меньше её дяди. Сонхун присаживается на корточки, чтобы быть с ней одного роста, и достаёт из кармана похожий пакет. – Для тебя тоже передали. Сказали: за то, что помогала мне, как могла. – Я ещё не закончила свою миссию, – шепчет Ёну, заговорщически подмигивая напоследок. Кто бы вообще мог подумать, что малютка сможет решить проблемы лучше некоторых взрослых? Когда сильно отчаиваешься, не ожидаешь, что маленькая ладошка вдруг приземлится на твоё колено, чтобы похлопать и успокоить. – Всё будет хорошо, оппа, – Ёну протягивает ему карамельку из пачки, которые часто покупает Сону и раскладывает по всем сумкам и карманам. Сону второй день в себя не приходит. Сонхун и сам не в лучшем состоянии, но за себя не волнуется совсем, вместо этого фокусируясь на своей ромашке. Не может всё закончиться так. Не может. – Думаешь? – Уверена, – кивает малютка так уверенно, что Сонхун теряется, – у вас же любовь как в сказке. Знаешь, что обычно в сказках бывает? Сонхун качает головой. Конфету зачем-то прячет во внутренний карман, убирая поближе к сердцу, будто так станет легче. Будто вот так Сону точно останется с ним, а не уйдёт куда-нибудь, где Пак его ни за что не найдёт. – Что? – Долго и счастливо. И Сонхун не может не верить. Устами младенца, верно? Сону аккуратно разворачивает подарочную упаковку и вытаскивает оттуда новые пушистые варежки, в которые тут же запихивает свои руки. У него всегда конечности мёрзнут, и Сонхун хочет, чтобы они оставались в тепле, даже в те моменты, когда он их отогреть не может. – У меня дежавю? – выдыхает наконец Сону, разглядывая подарок, – ты ведь уже дарил мне похожие, да? Знать, что Сону возвращает себе по крупицам воспоминания о них и просить создавать новые, успокаивает душу и согревает так сильно, что кажется – наступил летний день во время холодной зимы, которая таковой уже и не является. – В точку, ромашка. Нравится? Нежные чувства приносят с собой тепло, которого Сонхун не испытывал давно. Оно греет изнутри, потому никакой ветер и летящий в лицо снег не страшны. – Ты издеваешься, – цокает Сону и переводит горящий взгляд на Пака, – знал же, что обязательно понравится. – Что ж, я предполагал и надеялся… – Спасибо, Сонхуни-хён, – прерывает его Сону, – только дай мне твой шарф поправить. Ты безнадёжен. Он под снегопадом, в своей милой шапке и тёплых варежках, с покрасневшими щеками и сияющими глазами напоминает того Ким Сону, который ещё даже не произнёс первого признания, не начал оставлять смущённые поцелуи на лице Сонхуна, не был сонхуновой ромашкой, но уже стремительно целился в сердце, чтобы задержаться там подольше. Ким Сону всё ещё напоминал первую любовь. Ким Сону ей и был. – Давайте снеговика лепить! – доносится детский голос из-за спины, который заставляет отвернуться от Сону и перевести дыхание из-за громкого сердцебиения. Как хорошо ощущать себя по-настоящему живым потому, что чувствуешь. Как легко становится на душе, когда вновь ловишь Ёну, смеющуюся звонко после, и сгребаешь её в объятиях; когда помогаешь Сону поставить снежные шары друг на друга; когда отогреваешь детское лицо своими ладонями, после чего переходишь к лицу Сону; когда забываешь о своём возрасте и позволяешь себе побыть глупым подростком, несмотря на свои статусы и осуждающие взгляды со стороны; и даже когда падаешь в снег, притворяясь, что ручки Ёну и правда так сильно пихаются. – Всё хорошо? – Сону садится на колени рядом и обеспокоенно смотрит на лицо. Сонхун думает, что ударился головой в момент приземления, потому что Сону даже с такого ракурса выглядит как самое лучшее, что Пак видел в своей жизни. – Всё отлично, – Сонхун растягивает губы в улыбке и прикрывает глаза. – А так? На кончик носа вместе со снежинками приземляется тёплый поцелуй, который оказывается слаще, чем любимая карамель Сону, и ярче, чем все рождественские украшения. Который оказывается, почему-то, важнее, чем все предыдущие поцелуи. Пусть этот станет их первым, раз вызывает такой же ажиотаж внутри. – Так – замечательно, ромашка. Сону может не говорить, что он любит Сонхуна тоже – он может просто целовать его; и вместо любых подарков он может пообещать остаться с Сонхуном. Ему этого будет достаточно. – Я же говорил, что снеговик точно не получится больше твоей любви, – качает головой Сону, – и теперь ты мне должен поцелуй. Два. Или три. Нет, больше! Сколько у тебя получится вернуть? – Сколько твоя душа пожелает, – смеётся Сонхун, притягивая к себе Сону, чтобы прикоснуться к его губам своими.