Волна и камень

Quand le temps va et vient,

on ne pense à rien malgré ses blessures.

«Спортсмен выглядел очень потерянным», — это уж точно. Именно таким Петя и выглядел. Очень потерянно тыкался по углам, очень потерянно хлопал голубыми глазами. Выглядел еще и пришибленно. Но не ему было говорить: не то, чтобы он сам выглядел хоть сколько-то по-человечески на данный момент времени. Марк закрыл глаза, чтобы головная боль не распространялась дальше, из уголка левого глаза. Слово «выглядел» ему надоело. Размышляя над этой лексической проблемой… Нет. Формулировка глупая, как будто из сочинения формата ЕГЭ или вроде того. Странно, что вылезло в голове. Может, потому что показалось, что можно было выкинуть что-то вроде того, что удалось в сезоне сразу после этого самого ЕГЭ. Петя, кажется, наткнулся на что-то из вещей. Наверное, лицо у него стало еще более удивленным. Нужно было бы выдать что-то осмысленное и как-то отрефлексировать, выразить поддержку. Поплакать вместе под Radiohead, например, ну или черт его знает. Но даже на то чтобы просто страдать не особо были силы, не то чтобы на то, чтобы сострадать. Еще одна ужасная формулировка. В общем, снова обо что-то (о свои мысли?) споткнувшемуся Пете получилось только довольно невпопад приказать: — Распусти волосы. — Снимайся завтра с показалок, — также невпопад ответил Петя. — Нет уж, — Марк открыл глаза, сел, все-таки несильно закашлялся. Прикинулся, что подавился. Петя поправил всей ладонью выбившиеся из хвоста волосы, убирая их с лица. Уперся, наконец, в него глазами. Тоже как будто споткнулся о него. У Пети была такая проблема: он был законченным перфекционистом и, кажется, его когда-то здорово приложили головой об идею, что ему нужно показывать какие-то там высокие результаты, желательно еще и всегда. Это было, во-первых, понимаемо, во-вторых, Марк периодически приходил к идее, что это было важной характеристикой его типажа. Если в отношении Пети про это вообще можно было применять такие категории. Потому что, вообще-то, это были не отношения. Или не совсем отношения. Или дружба с привилегией, но не на секс, а на целоваться и болтать о книгах. Или… впрочем, это тоже, кажется, входило в норму его жизни. Петя посмотрел на него какое-то время и снова возобновил свое… что-то было такое в учебнике по физике, еще когда-то давно, или не давно, а просто у Пети в книжках? Петя снова возобновил свое броуновское движение. Вроде так. — Что такое броуновское движение? Петя дернул красивыми сильными плечами жалко, жалобно и раздраженно. Марк прикусил язык. Что-то было в Пете очень синее. Не просто синее, International Klein Blue, вот такое. Оставить свое обнаженное тело отпечатком на холсте? А что. По крайней мере, из всех прочих, предыдущих и так далее — Петя, Петя — оценит. Он знает, кто такой Ив Кляйн, по крайней мере. Да и в целом пони— В глаз светило. Марк тяжело сглотнул и снова опустился на спину и закрыл глаза. Петя еще немного потоптался туда-сюда. Вышел из комнаты. Значит, пошел в свою комнату. Номер. Это как в романе «Мы» или в каком-нибудь про лагеря (не пионерские, очевидно). Ужасное слово. Почему-то связь возникала с «Днем опричника». Марк попытался в него ткнуться, но стало так отвратительно, что он бросил, хотя суть и понял. Сам когда-то рисовал что-то такое. На тему. До того, как. Ну, ладно. Петя ушел, это было логично и даже правильно (не хватало, чтобы еще он, вслед за ним и половиной сборной завтра болезненно зашатался и тоже снялся с показало). Хоть бы свет выключил, что ли. Надо было встать, но что-то сегодня осталось на льду. В момент какого-то падения. Было, кстати, больно. Просто и об этом думать сил не было. И желания. Там начиналось пространство самоуничижения, а идти туда не хотелось. Вообще теперь мало чего хотелось, если честно. Дверь снова хлопнула. Марк понадеялся, что это не СветланВладимировна. И, что если это она, она решит что он спит, поэтому выключит свет и уйдет. Хотя шаги были не похожи на ее. Но открыть глаза… Нет, тоже не хотелось. Щелкнул выключатель лампочки, как же это называется не торшер, не плафон, короче, у кровати. А потом выключили верхний свет. Это было приятно. Что-то стукнуло о какую-то поверхность. Потом другая сторона кровати заскрипела под чужим весом. Кто-то скинул кроссовки. Ну как кто-то — это Петя, конечно же, не ушел. И от этого что-то приятно и тяжело заныло в груди. А может, это болело что-то от падения. Или хотелось закашляться. — Ты не спишь, — тихо констатировал Петя. — Не сплю. Голос еще сел. Неприятно. — Почему. — А почему без знака вопроса? Петя в ответ заскрипел кроватью. Опустил ладонь на подушку, рядом с головой Марка, но не касаясь даже растрепавшихся волос. Наверное, хотел дотронуться, но не решался. Жаль. Рука у него была тяжелая, крепкая, обычно прохладная. Это потому что Петя тоже фигурист и всегда на льду. То, что у Жени руки были горячие, это другое. — Петь, а? — Вышло… так себе вышло. Интонация просела вместе с голосом. А Петю очень хотелось пожалеть. Не пожалеть даже, а как-то обнадежить, сказать, что он не пропащий человек или вроде того. Или научить его также успешно бежать от своих мыслей, как он смог научиться сам. Марк перевернулся на бок, оказался чуть ближе к руке Пети. Петя был напряжен, как струна. В рояле же есть струны? Ну да. Не в этом, как это? Тамбурине? Тромбоне? Ну вот. Глупость какая. А Кузнецов написал, что они интеллектуалы (и охаял при этом). — Петь, ну что, ну… Женю он назвал «Женечка», Сашу — «Сашенька». Сказать Петенька… Никогда не говорил. Сейчас неуместно, наверное. Профиль у Пети очень аккуратный и красивый. Не такой правильный и курносый, зеленоглазый, как у… нет. Не сравнивать. Хватит. Смуглый и ровный, очень благородный, особенно в слабом желтом свете. Петя — вот Петя очень, очень умный. Умный от сердца. И глаза у него ужасно растерянные и грустные. Марк подтянул колени к груди. Было почему-то прохладно. — Там… кипяток, ну, — совсем не интеллектуально пробормотал Петя, все так же глядя куда-то в стену. — Чего — кипяток? — В кружке. Надо? — Какие-то у нас, — Марк снова поперхнулся воздухом, болью и усталостью, — Чеховские диалоги. Петя что-то промычал и чуть ближе подвинул руку к его голове, теперь задевая пальцами волосы. Если бы Марк был Васей Кагановской, он бы смог решиться и положить его руку себе на кудри. Но он был всего лишь Марком. И ему тоже было страшно. Петя нахмурился. Закусил губу. Тяжело вздохнул. Что-то скажет, наверное, подумалось. — Слушай, — и правда заговорил, — слушай, ты меня… любишь? С большой паузой перед последним словом. — Ты это из-за?... Петя дернул плечом и поджал губы: не спрашивай, не лезь пальцами в сегодняшний соревновательный, а отвечай. Марк прикрыл глаза. Отвечать было страшно. Поэтому он поразмыслил. Что было страшнее: отвечать или касаться Пети? И то, и другое, потому что все про одно. И про то, что все как-то у него не по-человечески. Петя тяжело и болезненно выдохнул. — Извини. Все у меня как-то, — Петя почти повторил мысли Марка, — все у меня не выходит. Зря спросил, не вовремя. Марк закусил губу. Почему-то задрожал. Ладони ощущались холодными. Петя снова задышал болезненно. Марк резко сел. Открыл глаза. Петя споткнулся о него растерянным, печальным, усталым взглядом. — Я не хотел, просто… — Люблю, — перебил Марк. Почему-то почувствовал, что в этот раз нельзя тормозить и медлить. — Люблю. Хотел оговориться, сказать, что болит голова, что устал, но Петя дрогнул, ссутулился, замер — а потом вдруг как-то очень неловко и несподручно обнял Марка. Руки у него оказались теплые и сильные. Потряхивать перестало. — И я, — пробормотал Петя. — Снимайся завтра с показалок. Марк не ответил. Кое-как выпутал одну руку, обнял сначала Петю за шею, притягивая его голову к себе, прижался щекой — а потом стянул с него тугую резинку, распустил густые волосы. Чтобы и у интеллектуала Петеньки голова отдыхала.