Останься

Полиция прибыла спустя двадцать томительных минут после нашего звонка. Мигалки вырвали тьму ночи, заполнив пространство резкими вспышками синего и красного. Под грохот открывающихся дверей и быстрых шагов из машины вышла шериф Форбс — строгая, собранная, с привычной суровостью в глазах. Она сразу принялась осматривать место происшествия, бросая на нас с Элайджей изучающие взгляды. Пришлось рассказать, что всё произошло внезапно: машина на огромной скорости летела прямо на нас, не справилась с управлением и вылетела в кювет. Версия выглядела правдоподобно. Шериф ничего не сказала, но её взгляд задержался на Элайдже дольше обычного — словно она интуитивно чувствовала, что мы что-то не договариваем. Они не стали нас задерживать. Несколько вопросов, пара сухих записей в блокнот, и мы были свободны уйти. Но ощущение тревоги не покидало. Я сжимала в ладони телефон Миранды — тёплый, будто ещё носивший на себе следы её жизни. Это был предмет, который не должен попасть в руки полиции. Он мог рассказать слишком много. Мы сели в машину. Ни я, ни Элайджа не произнесли ни слова. Покой между нами был тяжелым, напряжённым. Только дорога впереди и свет фар, вырывающий из темноты фрагменты ночного мира. Пансион приближался, но с каждой минутой я ощущала, как тьма сгущается не снаружи, а внутри. В пансионе стояла непривычная тишина. Отсутствие братьев создавало гулкую пустоту, и в ней было что-то тревожное — словно стены тоже затаили дыхание в ожидании. Мы с Элайджей прошли в гостиную, где всё выглядело так, будто время застыло. Я молча взяла два рокса, наполнила их бурбоном, стоящим на кофейном столике, и, протянув один Элайдже, отпила из своего, чувствуя, как жидкость обжигает горло, но не греет душу. Он не сводил с меня взгляда, слегка прищурившись, словно сканируя каждое моё движение. Я закатила глаза, сделав глубокий вдох. — Я успокоилась, — сказала я, хотя внутри всё ещё бушевал хаос. — Но это не отменяет того, что Эбби осталась сиротой. Элайджа, молча, опустился в кресло у камина. Пламя отражалось в его глазах, придавая ему почти нереальную серьёзность. Он выглядел так, словно вот-вот должен вынести приговор. — И что ты решила делать? Я замерла. Слова застряли в горле, но я всё же заставила себя произнести: — Я… я хочу забрать её. Он не ответил сразу. Просто смотрел на меня долго, слишком долго, и в этой тишине каждый мой нерв натягивался до предела. Я уже почти услышала его голос — хладнокровный, как лезвие ножа, — в котором прозвучат слова: «Это безумие». Но вместо этого он задал простой, почти будничный вопрос: — Хочешь удочерить? Я кивнула, медленно, будто боялась, что даже этот жест может разрушить хрупкую уверенность в себе. — Она человек. А ты — вампир, — произнёс он с холодной объективностью. — Ты понимаешь, на что идёшь? Она вырастет. Узнает правду. И как тогда? — Я знаю, — прошептала я. — Это риск. Но я хочу попробовать. Пожалуйста, Элайджа… Я подошла ближе, и мои глаза встретились с его. Он смотрел на меня так, словно пытался прочитать не только мысли, но и сердце. И, кажется, нашёл в нём что-то, что убедило его. Он выдохнул тяжело, как человек, принимающий судьбоносное решение, и встал с кресла. — Я займусь документами. Свяжусь с органами опеки, — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сила. — А ты забери Эбби. Помоги ей понять, что у неё теперь есть новый дом. И новая семья. Я почувствовала, как ком подступает к горлу, но не из боли, а из облегчения. — Это значит?.. — прошептала я, не веря до конца в услышанное. Элайджа мягко провёл пальцами по моей щеке и впервые за эти часы позволил себе улыбку. — Это значит, что я не против. Думаю, Эбигейл Майклсон звучит… достойно. — Он склонился ко мне и легко поцеловал в лоб. — Нам понадобится новый дом. Пансион — не место для ребёнка. Этим тоже займёмся. Меня переполнили чувства. Я потянулась к нему и поцеловала — искренне, благодарно, с оттенком чего-то большего, чем просто признательность. Когда наши губы оторвались друг от друга, мы смотрели друг другу в глаза. Молча. Но всё было сказано. Теперь у нас была цель. И имя этой цели — Эбигейл.

На следующий день

Я стояла на пороге, словно приклеенная к земле. Дом, в котором жила Эбби, казался непривычно тихим, будто выжидал, проверяя мои намерения. Рука зависла в воздухе — один стук, и всё изменится. Но я всё ещё не могла справиться с чувством вины. Несмотря на принятое решение, сердце отказывалось отпускать боль: я виновата в смерти её матери. Я была частью цепи событий, которая забрала у девочки всё. Но прежде чем я успела постучать, дверь рывком распахнулась, будто сама судьба решила прервать мои колебания. На пороге стояла миссис Томпсон — та самая соседка, вечно пахнущая перегаром и злобой. Её лицо скривилось, как будто она увидела на пороге само несчастье. — Вы? — с презрением протянула она. — Что вам нужно? — Я пришла к Эбигейл, — спокойно ответила я. Женщина сделала движение, чтобы захлопнуть дверь, но я резко подняла руку и упёрлась в косяк. Наши взгляды встретились. В её глазах плескалось раздражение, в моих — решимость. Я посмотрела ей прямо в душу и внушила: — Уходи. Забудь, что я приходила. У Эбби теперь новая семья. Это больше не твоя забота. Её лицо мгновенно обмякло. Глаза потускнели. Женщина медленно кивнула, как кукла на ниточке, и вышла. Я выдохнула. Первый шаг сделан. — Эбби! — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал тепло. Из глубины дома вышла она — маленькая, растрёпанная, в пижаме, с заспанным личиком. Протирая глаза, она заморгала и с удивлением посмотрела на меня. — Ангел? Что-то случилось? — Доброе утро, милая, — сдержанно улыбнулась я, с трудом скрывая дрожь в голосе. — Я пришла к тебе. — Заходи, — с детской наивностью ответила она и, как ни в чём не бывало, взяла меня за руку, потянув внутрь. — Мамы нет, она не пришла ещё. И я в школу не пошла. Сердце сжалось. Она даже не знала. Не догадывалась. Я мягко остановила её, присев на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Эбби, нам нужно поговорить. Как взрослые, хорошо? — Мама говорит, я очень взрослая, — с гордостью кивнула она. Я сжала губы, чтобы не выдать дрожь. Перед глазами всплыла Миранда. — Твоя мама… уехала. В другой город, — начала я, глотая собственные слова. — Там есть человек, который очень болен. И только твоя мама может ему помочь. Она боялась, что ты тоже можешь заболеть, и попросила меня позаботиться о тебе. — Мама говорила, что без неё больница бы давно закрылась… она крутая, — прошептала Эбби, а потом опустила глаза. — Но она уехала и ничего не сказала. — Не обижайся на неё. У неё не было выбора. Она бы никогда не оставила тебя без причины, — погладила я её по голове, ощущая, как сердце сжимается сильнее. — Ну ладно… — вздохнула она. — Мама часто уезжает, а тётя Мэри за мной всегда смотрела. — Тётя Мэри? — переспросила я, напрягшись. — Это та, что только что ушла, — кивнула она на дверь, и я облегчённо выдохнула. — Хорошо. Тогда давай собирать твои вещи. Ты поживёшь со мной. Она радостно кивнула и повела меня в свою комнату. Там всё дышало детством — розовые стены, плюшевые звери, кукольный домик. Игрушки, которые мы с Элайджей купили, уже нашли своё место — аккуратно расставлены, будто девочка дорожила каждым из них. Мы вместе собирали её вещи — одежду, любимое одеяло, книги с наклейками, и, конечно же, мягкого зайца, без которого она не ложилась спать. На этот раз я забирала её не из сочувствия. А потому что чувствовала — должна быть рядом. Ради неё. Ради нас обеих. Пока мы ехали к пансиону, тишина в машине казалась оглушающей. Эбби сидела рядом, прижавшись к окну, глядя куда-то вдаль. Её обычно живое лицо, полное наивной радости и нескончаемой детской энергии, теперь было другим — сосредоточенным, почти взрослым. Я украдкой наблюдала за ней, пытаясь понять, о чём она думает, но выражение лица девочки не поддавалось чтению. Было в нём что-то пугающе мудрое. Как будто весёлое, беззаботное существо, которым она казалась раньше, было всего лишь маской. Защитным щитом от боли и одиночества. Когда машина плавно свернула к пансиону, девочка наконец повернулась ко мне. В её глазах блестели слезинки, но голос звучал тихо и ровно — слишком ровно. — Она тоже меня бросила? Эти слова ударили сильнее, чем любой удар. Я ощутила, как перехватывает дыхание. Мой рот то открывался, то закрывался — я искала слова, но ничего не находила. Я была готова ко всему: к истерике, к молчанию, к детским капризам, но не к этому… не к этому простому, страшному вопросу. — Прости… — прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Твоя мама… она… — Не нужно, — перебила меня Эбби, качнув головой. Но я видела, как её плечи начали подрагивать, выдавая всё, что она пыталась скрыть. — Она тоже теперь с ангелами, да? — Да, она с ангелами, — выдохнула я, сжав губы и не в силах сдержать эмоции. Я протянула руки и осторожно подхватила её, усадив к себе на колени. Её маленькое тело было тёплым, дрожащим, как осенний лист, попавший в бурю. Я обняла её, прижимая крепко, будто только этим могла уберечь от всего, что уже случилось. Эбби не сдержалась. Заплакала. Тихо сначала, как будто боялась, что если даст волю чувствам — разрушится весь её хрупкий мир. А потом всхлип за всхлипом разрывали тишину машины, и с каждой её слезинкой я чувствовала, как трескается что-то во мне. Я гладила её по спине, не говоря ни слова. Потому что сейчас не слова были нужны. А просто быть. Рядом. Живой. Настоящей. И не предавать. Когда её слёзы иссякли, и оставалась только глухая, выжженная тишина, Эбби слегка отстранилась от моих объятий. Её глаза были покрасневшими, ресницы склеены от слёз, а голос — шепчущим, но удивительно чётким: — У меня больше нет ни мамы, ни папы, — она вытерла глаза рукавом своей кофты. — Я снова одна. Во второй раз. Я непроизвольно нахмурилась, уловив в её словах то, чего не знала раньше. — Второй раз? — спросила я, всматриваясь в её опущенное личико. Эбби медленно кивнула и на мгновение замолчала, будто решала, стоит ли делиться своей правдой. Затем, едва слышно, словно боялась произнести это вслух: — Мама забрала меня из детдома… — шептала Эбби, её голос был еле слышен, будто воспоминания сжимали горло. — До этого я уже жила в одной семье. Они были добрые… мы полетели на море, а когда возвращались, самолёт упал. Я выжила. Они — нет. Меня вернули обратно в детдом… Каждое слово будто вырезалось на сердце, её, моём, на самом воздухе между нами. — Потом меня забрала мама. Новая. И с ней был папа. Он умер от рака, — она глотнула слёзы, стиснув кулачки. — Мы успели пожить вместе только год… А потом мама. Тоже умерла. И собака. Просто… взяла и не проснулась. Она подняла на меня взгляд, полный боли и запутавшейся вины. — Я старалась быть хорошей. Очень. Но почему тогда… почему все умирают? Я ведь никому не сделала зла… — голос сорвался, и девочка, не выдержав, снова разрыдалась, спрятав лицо в своих худеньких ладошках. Она не закричала. Не всхлипнула. Просто тихо произнесла это, будто делилась вечной тайной, которую прятала слишком долго. И именно в этой сдержанности чувствовалась такая отчаянная боль, что моё сердце словно сжалось в кулак. Я не знала. Ни деталь за деталью — ни того, как хрупка её жизнь была с самого начала. Эта девочка прошла через утраты, которые могут сломать взрослого… и всё ещё стояла передо мной, маленькая, сломанная — но настоящая. Я молча притянула её к себе и крепко обняла, словно могла силой объятий вытянуть её боль наружу. Я гладила её по волосам, чувствуя, как собственные слёзы начинают струиться по щекам. — Эбби, — прошептала я, едва сдерживая ком в горле. — Ты не виновата. Ты не причина. Ты — чудо, что осталась. И я здесь. Я рядом. И не уйду. Ни за что. Её руки обвили меня крепче. Мы сидели так долго — две души, соединённые болью и новой надеждой. И в этот момент я знала наверняка: эта девочка — не проклятие. Она — выжившая. И теперь… моя. — Давай оставим вещи и пойдём поедим? — тихо спросила я, когда Эбби немного успокоилась. — Давай, — кивнула она, утирая нос рукавом. В её голосе ещё дрожала печаль, но я заметила — она начала мне верить. Я усадила её на переднее сиденье и аккуратно пристегнула ремень. Потом пошла к багажнику, вытащила пару коробок и направилась к дому. Едва я подошла к крыльцу, как навстречу мне вышел Деймон, подозрительно прищурившись. — Это что за цирк? — буркнул он, выхватывая у меня коробки. — Это пока в мою комнату, — бросила я через плечо, направляясь в дом. — А ты, Стефан, иди в багажник. Там ещё коробки. Стефан закатил глаза, как будто я велела ему не коробки нести, а гробы. Но всё же развернулся и вышел. На пороге уже стоял Деймон. В руках он держал одну из моих коробок, а точнее — вытянул из неё куклу с вытертым бантом и немного обожжённым ухом. — Ты решила вернуться в детство? — с насмешкой спросил он, размахивая куклой. Я уже собиралась парировать, но в этот момент в дом влетел Стефан — с коробками в руках и лицом, полным ужаса. — Ты украла ребёнка?! Я медленно выпрямилась, скрестила руки на груди и выдержала их взгляды. — Я никого не крала. Это моя дочь. — ЧТО?! — хором. — Ладно, — Деймон с таким видом потёр переносицу, будто у него мигрень. — Слушай, я понимаю: ты злишься, хочешь насолить, показать, какая ты самостоятельная… Но зачем впутывать ребёнка? — Если это очередной порыв — остановись, — добавил Стефан, — это же человек, не способ мести. — Её родители мертвы, — твёрдо сказала я. Они уставились на меня, будто я только что призналась в убийстве. — Я не виновата, — добавила я и пожала плечами. — Никого не убивала. Ни руками, ни клыками. Часть правды. Самая удобная её часть. — Не морочьте мне голову. Она сидит в машине, голодная, — отрезала я и направилась к выходу. Но Деймон догнал меня и схватил за руку. — Это обдуманное решение? — нахмурился он. В голосе было слишком много… заботы. — Документы почти оформлены. Я и Элайджа — её законные родители, — ответила я, выпрямляясь. — Так что не волнуйся. Мы съедем, как только найдём дом. Я выдернула руку, не дав ему больше ни слова, и вышла. Села в машину, не удостоив их взглядом. Эбби, всё ещё в ремне, смотрела на меня исподлобья — чуть тревожно, но с доверием. — Всё в порядке, — выдохнула я и завела мотор. — Сейчас мы поедем в «Мистик Гриль». И знаешь что? Там есть горячий шоколад с маршмеллоу. Эбби слабо улыбнулась. И в этот момент я почувствовала: пусть весь мир против, пусть даже мои братья — я сделаю всё, чтобы она больше никогда не чувствовала себя одинокой. Мы заехали в «Мистик Гриль» — небольшое, но уютное кафе, в котором всё ещё пахло корицей и жареными вафлями с утра. Эбби уселась за столик у окна и, не раздумывая, ткнула пальцем в меню: — Горячий шоколад с маршмеллоу и кусочек шоколадного торта, пожалуйста. Я приподняла бровь и с лёгкой улыбкой отметила про себя: шоколад — её слабость. Себе заказала кофе и чизкейк. Нам принесли еду, и на какое-то время мир стал немного тише — просто две девочки за завтраком, одна чуть старше другой, на полтора столетия, обе немного уставшие от жизни. После короткой передышки мы направились обратно в пансион. Перед самым выходом я наклонилась к Эбби и, чуть понизив голос, предупредила: — Я живу с двумя братьями. Они… своеобразные. Ну, в смысле — идиоты. Так что не пугайся и не принимай их всерьёз, хорошо? Эбби кивнула, но стоило ей увидеть Деймона, стоящего у входа с вечной хмуростью на лице и руками, скрещёнными на груди, она остановилась, вскинула брови и тихо прошептала: — Значит, если ангел теперь моя мама… — она перевела взгляд на меня, потом указала пальчиком на Деймона, — то этот мужчина — мой дядя? Мне кажется, он нам не рад. Я не выдержала — рассмеялась в голос. — Поверь, он рад только одному существу на свете — себе в зеркале, — усмехнулась я. — И то не всегда. Эбби хихикнула, а я почувствовала, как напряжение внутри неё немного спало. Пожалуй, с ней у меня получится то, что раньше казалось невозможным — настоящее, пусть и странное, но тёплое семейное «мы». Я вышла из машины и помогла малышке выбраться, взяв её за руку. Её ладошка была тёплой и крошечной, но с каким-то не по-детски крепким сжатием — будто она боялась, что я исчезну. Мы направились к пансиону. У крыльца нас уже ждал Деймон, скрестив руки на груди и глядя на нас с таким выражением, будто сейчас откроется портал в ад — и это он вызвал его. — Познакомься, Эбби, это твой новый дядя — Деймон, — с нажимом сказала я, подведя её ближе, а потом добавила, сверля брата взглядом: — А ты, холоп, знакомься с моей дочерью. Деймон фыркнул, как будто я предложила ему усыновить енота, и нехотя опустился на одно колено перед Эбби. — Если ты в плену, моргни дважды, — шепнул он заговорщицки, глядя ей прямо в глаза. Эбби явно приняла его слова за чистую монету: её глаза округлились ещё больше, она перестала моргать вообще и застыла, будто боялась, что малейшее движение выдаст её. — Гениально, — пробормотала я, глядя, как Деймон давится от смеха, поднимаясь с колена. Не удержавшись, я шлёпнула его по затылку. — Идиот, — прошипела я. — Эбби, моргать можно. Даже нужно. Просто у твоего дяди чувство юмора… ну… эксклюзивное. Только для внутреннего пользования. — Как у старого холодильника, — мрачно сказала Эбби и пожала плечиками. Я хохотнула, а Деймон впервые за утро выглядел немного озадаченным. — Намечается гремучая парочка, — буркнул он. — О да, держись, дядюшка, — усмехнулась я, сжимая маленькую ручку сильнее.