Сила притяжения.

      Руи тихонько подкрадывается к Тсукасе и оставляет мягкий поцелуй на шее, ладонями разминая его плечи. Конечно, он сам предложил ему бросить эту ночную работу в шумном баре и хоть немного позаботиться о здоровье, но не думал, что за эти восемь часов его отсутствия в квартире будет успевать соскучиться так сильно. Хотя, казалось бы — когда скучать, когда на тебе самом по пять-шесть учеников за день! Честно говоря, когда Тсукаса только регистрировал его на сайте для онлайн-репетиторства и помогал создать резюме, Руи думал, что к нему будут обращаться с самыми разными запросами, но вот незадача: все вокруг валятся исключительно на точных науках! Для него по сей день остаётся загадкой, что такого сложного в числах, формулах и теоремах, и почему написать целое сочинение для всех легче, чем решить простейшее квадратное уравнение… Может, именно в этом однообразии тем, которые приходилось объяснять часами, и крылась причина, по которой отсутствие под боком Тсукасы, болтающего о всякой ерунде, ощущалось куда острее, но Руи вовсе не возмущается. Пока эта рутина позволяет самостоятельно платить за себя на прогулках, брать часть домашних расходов на себя и делать хоть и небольшие, но подарки — его всё устраивает.       — Как прошёл день? Устал, да?       Несмотря на все значительные перемены в жизни, одно оставалось неизменным: бесконечные вопросы, которые лились изо рта Руи, как из рога изобилия. И Тсукаса бы соврал самым наглейшим образом, если бы внезапно заявил, что не рад подобной стабильности. Правда, всё в этом мире относительно, и даже привычка задавать вопросы по поводу и без подверглась… неким изменениям. Он совсем не зря боялся выпускать эту «чистую душу» в большой мир: за жалкие пару месяцев он научил его и хитрить, и флиртовать — да так, что хочется закрыть лицо ладошками и пищать, как старшеклассник (правда, не до конца ясно — от смущения или от испанского стыда), — и дразнить ради «забавной реакции»! И теперь, после восьми часов на ногах в жаркой булочной приходилось не нежиться в тёплых объятиях, а сталкиваться с наглым, игривым прищуром янтарных глаз, который сулил разве что очередную пошлую шутку и… Ладно, он слишком сильно потакает своей привычке всё гиперболизировать. Да, Руи действительно обзавёлся внутренним стержнем и начал раскрываться с других сторон, но сногшибательных перемен точно не произошло. Руи — всё ещё Руи, даже если фраза «ты такой красивый» из его уст моментами стала вызывать новые реакции.       — А я выгляжу уставшим? — Тсукаса поворачивается к Руи лицом в ожидании ответа и улыбается, когда он отрицательно мотает головой. — Ну вот ты и ответил на свой вопрос! Меня не сломит какая-то там кофейня после работы в баре!       — А на первый вопрос ты, между прочим, не ответил, — на губах проскальзывает лукавая ухмылка, и он жмётся к нему ближе, желая получить такую долгожданную ласку.       — Как будто ты больно хочешь слушать про то, как я восемь часов варил кофе и стоял за кассой, продавая круассаны, — без труда считывая его безмолвную просьбу, он запускает ещё холодные после улицы руки под футболку, крепко обнимая за талию.       — Ты же знаешь, если это важно для тебя — то я всегда рад послушать, — спина покрывается мурашками от контраста температур, но Руи всё равно довольно прикрывает глаза, умещая подбородок на чужом плече. — Хоть про круассаны, хоть про камень, о который ты споткнулся по дороге домой, хоть про погоду…       — Знаю, знаю, — Тсукаса легонько целует его в висок, — но сегодня правда не было ничего интересного. Лучше расскажи: как у тебя самого день прошёл? И… — он чувствует, как от одной мысли о еде живот начинает урчать, и всё же неловко спрашивает: — ты часом ничего не готовил?       — Готовил, но… — он отстраняется и со вздохом усаживается на диван, стыдливо смотря на Тсукасу, — не уверен, что это съедобно. У тебя получается куда лучше.       — Не важно, как получается у меня, главное, что ты старался! — Тсукаса, воодушевлённый новостью о налачии еды, не медлит и сразу же хватает из шкафчика тарелку, следом поднимая крышку сковородки. — Ну вот, мясо уже выглядит не так плохо, как в прошлый раз!       — А награда за мои старания предусмотрена? — в голосе проскальзывает лёгкая усмешка.       — Награда? — он отвлекается от накладывания еды и оборачивается на Руи, сразу же сталкиваясь с озорным взглядом. — Ладно! Если мне всё понравится, то я поставлю твоему заведению пять поцелуев, согласен?       — Пять поцелуев? — он склоняет голову вбок, в ответ получая лишь уверенный кивок. — Более чем.

***

      Тсукаса с характерным стуком ставит опустошённую тарелку на стол, разнеженно откидываясь на спинку дивана: вот она — сытость, о которой он грезил весь день! Правда, как бы не хотелось обижать своего драгоценного парня, назвать ужин «вкусным» можно разве что с огромной натяжкой и перекошенной от неловкости улыбкой. Рис — пресный и разваренный, мясо — совсем резиновое… Но если полить всё это дело соевым соусом, то получается не так уж плохо, сам Тсукаса далеко не привереда, а Руи не испортил комплект кухонной утвари, как в прошлый раз, так что…       — Буду предельно честен: до пяти поцелуев твоя еда никак не дотягивает, максимум — это два или три, — не давая даже шанса расстроиться от своих слов, он придвигается к Руи и кладёт ладонь на его щёку, заканчивая своё, на самом-то деле, хвалебное предложение чуть тише и интимнее: — но ты справился гораздо лучше, чем в прошлый раз, так что, думаю, я могу позволить себе завысить оценку в качестве аванса и мотивации.       — Ах, спасибо за Ваше снисхождение к неумелому поваришке!       Тсукаса лишь хмыкает на эту шутливую язвительность и зарывается пальцами в порядком отросшие фиолетовые волосы, утягивая Руи в неспешный, почти ленивый поцелуй. Сминает его губы совсем нежно, пуская мурашки по всему телу от таких чувственных прикосновений к затылку, пока в груди мёдом разливается теплота, затекающая во все уголки души и вытесняющая собой всё раздражение от тонны грубых поситетелей и глупых вопросов. Руи же совсем не отстаёт: лезет руками под идеально выглаженную рубашку, хватается за лопатки, как за самое драгоценное сокровище, и Тсукаса льнёт к его ладоням, улыбаясь прямо в поцелуй от мысли, что скучал не меньше. Улыбается от того, что дома есть, кому его ждать, кроме серых бетонных стен и одиноких ламп на потолке. И не нужны ни совместные фото в золотистой рамочке, занимающие коронное место на тумбочке, ни мягкий ворсовый ковёр, приятно щекочущий ступни, ни чашка какао в дождливый день, чтобы почувствовать тот самый домашний уют. Телепорт, тихонько стоящий в углу и служащий вечным напоминанием о том, как их жизни перевернулись на сто восемьдесят градусов — вот главный атрибут интерьера, неизменно вынуждающий улыбаться и благодарить судьбу за такую счастливую развязку. Он отстраняется с чётким желанием вновь сказать три самых главных и манящих слова, но, взглянув в глаза напротив, приникает обратно к губам. Руи и так всё знает. Знает наизусть каждый следующий ход, каждую извилину в голове и расположение всех веснушек на плечах, которые с таким рвением и осторожностью выцеловывает перед сном. Не то чтобы он не нуждался в этих словах — просто Тсукаса тоже знает его достаточно хорошо. Читает его подрагивающие ресницы и румянец на щеках, как детскую книжку о любви на родном японском, и краснеет сам, когда Руи берёт его руку в свою и опускает на худощавое бедро, призывая поднять градус напряжения. И Тсукаса не смеет противиться этому требованию: на пробу слабо сжимает, находя нечто одурманивающее в выпирающей тазобедренной кости, подлезает под широкие шорты и гладит ляжку без помехи в виде плотной ткани, осознавая, насколько правдивыми были его слова о том, что это очень даже приятно. Не думать о навязанной самому себе чистоте и просто чувствовать оголённую кожу под своими пальцами — в сотни раз приятнее, чем засыпать на холодной двухместной кровати, свернувшись калачиком и не слыша тихого сопения где-то около уха. Дыхание перехватывает, когда Руи нагло залезает прямиком на колени и отрезает все пути к отступлению, вжимая своим телом в спинку дивана и обвивая шею длинными руками. Тсукаса в этих чувствах теряется на раз-два, блуждает в этой нежной страсти так же, как язык в его рту, и вырисовывает на пояснице те же узоры, которые вьют бабочки в животе, своими крыльями щекоча внутренности. И всё же, он нервно дёргается, разрывая поцелуй, как только Руи позволяет себе чуть больше и опускает ладонь на пах, настойчиво массируя член через грубую ткань джинс.       — Я слишком тороплюсь? — Камиширо заискивающе заглядывает в самую душу. — Если хочешь, то можем остановиться, и пойдёшь в душ…       — Не хочу, мне уже надоело туда ходить. Я… — он вздыхает, собираясь с силами, и на одном дыхании смущённо выпаливает: — Я хочу, чтобы это сделал ты.       Такой собранный и целеустремлённый прежде Камиширо теперь и сам смутился: в конце-концов, не каждый день можно услышать от Тенмы подобные откровения. Точнее, таких откровений по сей день не поступало и вовсе, и не то что бы у Камиширо был составлен хоть малейший план действий на такой случай. С концами растерявшись, он кладёт ладони на собственные колени и смотрит в одну точку расфокусированным взглядом, сразу же вызывая таким поведением волну беспокойства в чужой голове:       — Всё, нет, Руи, забудь! Не надо ничего делать, я ляпнул, не подумав! — Тенма машет руками в разные стороны перед собой и вертит головой, всё же вынуждая возлюбленного выйти из своеобразного транса. — Давай, слезай, я схожу в душ, а потом мы просто посмотрим фильм! Недавно как раз посоветовали один…       — Нет! — он почти выкрикивает это, перебивая посреди предложения, и, сказать по правде, Тенма даже пугается такого протеста. — Я не согласен, ты никуда не идёшь!       — Руи, я вижу, как ты разнервничался, когда я сказал, что хочу этого, — он поглаживает его ладонь большим пальцем, заметно притихнув. — Правда, не заставляй себя.       — Я не ожидал, что ты согласишься, — Камиширо переплетает пальцы с чужими, поднимая взгляд, — и я не совсем уверен в том, что мне делать дальше: вот и всё, Тсукаса. Никто никого не заставляет, просто, — он прерывается, чтобы оставить лёгкий поцелуй на костяшке, — немного направь меня, хорошо?       Тенма вглядывается в лицо напротив несколько мучительно долгих секунд, но, не встретив там и тени сомнения в этой просьбе, всё же сдаётся:       — Тогда мне надо раздеться… — он даже не успевает попросить Камиширо слезть с колен, как получает встречное предложение:       — Я хочу раздеть тебя сам, — в голосе проскальзывает очевидная игривость, — можно?       — Как будто я скажу «нельзя»!..       Камиширо тихо хихикает от того, как быстро чужие щёки заливаются краской, и вовсе не спешит пересаживаться на диван: медленно расстёгивает пуговицы на рубашке, выцеловывает шею и ключицы и самодовольно ухмыляется каждому несдержанному вздоху и сжимающейся хватке на ляжках; сам лезет за французским, горячим поцелуем, у себя в голове благородно засчитывая его как третий из пяти, даже если инициитаром стал не Тенма. Ему впервые за долгое время развязали руки и позволили делать то, что хочется, и было бы глупо упускать возможность нагло притянуть оголённое тело ещё ближе к себе, крепко обвив талию руками, было бы глупо нарочно не ёрзать в опасной близости к паху, пересчитывая все позвонки длинными пальцами, и было бы глупо… не быть страстным впервые в жизни. Камиширо, к несоизмеримому счастью для себя и к катастрофическому несчастью для здравого рассудка Тенмы, не был недалёким человеком никогда и всегда отчаянно мечтал разделить с кем-то все существующие чувства, а потому так напирает сейчас. Не стесняется показывать такую сторону себя, не прокручивает в голове бесконечные переживания о том, что что-то может пойти не так: доверяет. Безгранично доверяет Тенме и верит, что, каким бы этот вечер не получился в итоге — приятным до искусанных в кровь губ или неловким до желания провалиться сквозь землю — он будет рядом и всё поймёт. И Тенма охотно эту гипотезу подтверждает: заламывает брови от того, как ему хорошо, выгибает спину дугой навстречу острым рёбрам, спрятанным под домашней футболкой, и позволяет Камиширо самостоятельно руководить этим карнавалом жарких прикосновений, для самого себя обнаруживая, что временами потеря контроля — вовсе не безответственная оплошность, а самое настоящее блаженство. Сказать по правде, он бы рассмеялся в лицо Тенме из прошлого на все его нелепые убеждения о том, что он как никто иной знает, как будет лучше для всех, а после утянул Камиширо в самый непристойный поцелуй прямо у него на глазах. Наверняка у них бы завязался горячий спор на повышенных тонах, а потом они бы устроили самую настоящую бытовую дуэль на поварёшках за мнимую невинность их парня… Тенма несдержанно посмеивается прямо в поцелуй от этих отстранённых мыслей, и Камиширо отстраняется, смотря на него хоть и недопонимающе, но с улыбкой:       — Я что-то сделал не так? Или ты вспомнил что-то смешное? — он поглаживает его плечи в ожидании ответа, неловко улыбаясь.       — Нет-нет, я просто… — Тенма прыскает в кулак, пытаясь хоть немного успокоиться, — вспомнил, каким дураком был раньше, и подумал, что подрался бы на поварёшках с собой из прошлого.       — На поварёшках? — с губ слетает смешок от такой комедийной нелепости.       — Да, на поварёшках! — он гордо выпячивает грудь, слабо ударяя в неё кулаком для пущего эффекта. — И я бы сражался не на жизнь, а на смерть в этой дуэли за твою зрелость!       — Рыцарские сражения за принцессу в переложении на современный, бытовой лад? — Тенма кивает в ответ, и Камиширо ласково улыбается, потираясь с ним носами. — Какой же ты романтик… Я бы определённо болел за тебя.       — А за какого меня? — спрашивает почти шёпотом с забавным любопытством.       — За вас двоих. За то, чтобы ты победил в битве на поварёшках, а ты из прошлого победил свои страхи и предрассудки.       Тенма ничего не говорит и лишь падает спиной на подушки, заваливая Камиширо на себя и припадая к его губам. Он уже одержал победу в этом тяжелейшем сражении и теперь хочет вдоволь насладиться пиршеством в честь мирного неба в собственной голове. Теперь значение имеют лишь такие тёплые и мягкие губы, от чуть более развратного прикосновения к которым где-то в сознании больше не начинают кучками бегать жуткие тараканы. Он самолично перетравил каждого из них, невзирая на развившуюся с самого детства фобию насекомых, и пусть для кого-то подобное — ничего не значащий пустяк, он будет гордиться собой за это, пока Камиширо счастлив от возможности наконец-то быть ближе. Правда, растягивать удовольствие, как приторную арбузную жвачку, ему не позволяют. Камиширо нагло разрывает поцелуй и ползёт ниже, на удивление умело пользуясь своей позицией: мимолётно касается губами подкаченного торса и сжимает талию, вынуждаяя откинуть голову назад и прикрыть глаза ладонью в знак неоспоримого поражения перед желанием ни за что не останавливаться; на пробу лижет сосок и, приняв лёгкую дрожь и рваный вздох за положительную реакцию, решает зайти дальше и совсем слабо прикусывает его, с концами обезоруживая своего возлюбленного; кусает и шею, уже давным-давно выяснив, что такое ему приходится по душе больше всего. Когда до ушей доносится оглушительный звон бляшки ремня, Тенма всё же приподнимает голову, и, чёрт, он готов поклясться, что это было роковой ошибкой, потому что столкнуться с хищным взглядом Камиширо и его ухмылкой в такой момент было подобно падению в зубастую пропасть. Только вот падал далеко не сам Тенма: падало что-то, что резко оборвалось в районе груди, а потом закрутилось в тянущий, тугой узел, зацепившись за краешек острой скалы и нависнув там смертельной опасностью для его спокойствия. Он даже не мог представить, что его дорогой парень, которого он знает далеко не первый месяц, может быть таким… без преувеличения сексуальным. Смотреть исподлобья, нависая над бёдрами, и одним лишь изломом губ заставлять чувствовать себя таким вожделенным и желать заветных прикосновений ещё сильнее. Расстегнув ширинку, он замирает, без слов уточняя, можно ли продолжать, и Тенма слабо кивает, приподнимая бёдра, а после вновь запрокидывает голову, решив, что к такому зрелищу он точно не подготовлен. Только вот он не включил в свои рассчёты факт того, что имеет дело с раззадоренным Камиширо. С Камиширо, для которого нет границ и который привык всё проверять на практике.       — Опять отводишь взгляд… — Тсукаса даже не успевает среагировать, как его любовничек уже нежно целует линию челюсти и шепчет в самое ухо: — Неужели не хочешь посмотреть, как я дрочу тебе?       — Р-Руи!.. — он мгновенно краснеет и ошарашенно смотрит в чужие глаза. — Ты где таких фразочек нахвататься успел?! Ещё и говорил, что не уверен в своих действиях!       — Нигде и ничего я не нахватался, я просто прямолинеен, как и всегда, — Руи слегка отстраняется, мгновенно поумерив пыл. — Просто я слышал, что многим нравятся грязные разговоры, так что я решил попробовать, но если для тебя это перебор…       — Не перебор, — Тсукаса вздыхает, принимаясь разгонять сомнения в чужой беспокойной голове, — мне, ну… Чёрт, почему твоя прямолинейность вынуждает быть прямолинейным и меня?! — он всё же сдаётся под выжидающим взглядом Руи, нервно и не к месту громко признаваясь: — Мне нравятся грязные разговоры! Доволен?       — Ты же знаешь: я всегда доволен твоими забавными реакциями, — оставив смазанный поцелуй на шее, Руи вновь усаживается между его ног. — Твоё смущение от того, насколько ты возбуждён — моя главная награда.       Тсукаса вовсе не соврал из вежливости, когда сказал, что грязные разговоры вполне находят отклик где-то в распутном и липком уголке его души. И именно поэтому теперь приходилось жадно глотать воздух от этой дрязнящей прямоты, своими углами в лёгкую переламывающей хребет остаткам совести и то и дело подначивающей посмотреть ниже. Полюбоваться родными руками, которые так ненавязчиво разводят колени шире, пробежаться взглядом по длинной лебединой шее и лишь одним глазком взглянуть на то, как изящные, тонкие пальцы обхватывают член, пуская мурашки по всему телу. И пока Руи лепечет это соблазняющее: «Ну же, Тсукаса, не прячь лицо и посмотри на меня. Я хочу видеть, как тебе хорошо от моих рук», — он не может не поддасться искушению. Кладёт подушку выше и поднимает голову, сразу же прикрывая рот ладошкой не то в попытке скрыть полустон, который рвётся наружу от медленных движений вверх-вниз, не то от цунами из приятного стыда. Шутливое: «Какой же ты послушный», — и Тсукасу прошибает насквозь, да так, что ладонь больше не в силах удерживать развратный скулёж; вкрадчивое: «Не отводи от меня взгляд», — и он, словно зачарованный, тонет в янтарных омутах без шанса на спасение; откровенное: «Мне очень нравится твой голос, ты знал?», — и рассудок мутнеет, блокируя все здравые мысли о плохой шумоизоляции, а с губ срывается неприкрыто-искренний стон. Руи двигает рукой быстрее и размеренно поглаживает ляжку, впрочем, не сильно возражая, когда его любимый всё же закрывает глаза: на самом деле, так ему нравится даже больше. Нравится с любопытством изучать каждую тональность такого многообразия стонов, каждую новую эмоцию на его лице и каждое подрагивание в ответ на прикосновение. Он так долго мечтал увидеть, как же Тсукаса раскроется в этом амплуа, и… ожидание точно того стоило. Все одинокие, бессонные ночи и изучение самого себя под микроскопом на предмет дефектности, полёт на Глизе и всё его терпение стоили того, что ему дозволено видеть прямо сейчас. Тсукаса восхитителен сам по себе, но Тсукаса, нараспашку открывший душу, доверивший тело в его руки и бормочущий: «Руи, быстрее», — прекрасен без остатка и заставляет расплыться в широкой улыбке, без тени сомнения повинуясь любой просьбе. Руи сжимает кулак чуть сильнее, ускоряясь и с упоением наблюдая, как такой простой алгоритм действий с каждой секундой подводит его парня всё ближе к экстазу, пока Тсукаса абсолютно не знает, куда деваться от этих переполняющих всё его существо чувств. Это не шло в сравнение ни с какой мастурбацией. Это — нечто, вынуждающее все органы внутри сжиматься от наслаждения, а тело бесконтрольно извиваться под чужим пристальным, уже совсем не смущающим взглядом; нечто, вбирающее в себя жар Солнца и концентрирующее его в самом низу живота, намереваясь расплескать в любую секунду; нечто настолько чувственное и наполненное любовью, что Тсукаса растворяется в этом, сам того не замечая. Он поджимает пальцы на ногах и прикусывает губу, содрогаясь всем телом и кончая в руку Руи, которую он почти сразу же уходит мыть. Такой быстрый «побег с места преступления» сначала вызывает в голове ворох тревожных вопросов, но все они исчезают, как только он возвращается с сияющими глазами и напрыгивает с объятиями и десятками маленьких поцелуйчиков по всему лицу. Сказать по правде, Тсукаса никогда не видел ни на чьём лице столько счастья лишь от факта того, что ему удалось удовлетворить другого человека, не получив ничего взамен… Он хмурит брови, задумчиво поглаживая голову Руи на своём плече: так нечестно. Может, Руи и достаточно того, что Тсукаса смог полностью ему открыться, только вот сам Тсукаса очень чётко чувствует, что ему в бедро что-то упирается, и он прекрасно знает, что само по себе чужое возбуждение не пройдёт.       — Эй, Руи, — Тсукаса привлекает его внимание к себе, и продолжает, когда он приподнимает голову с его плеча: — а ты не хочешь, чтобы я тебе, ну… — он мнётся, так и не договаривая предложение, — ты понял.       — А ты хочешь? — в голосе проскальзывает лёгкое удивление.       — Конечно хочу! — он не сразу осознаёт, о чём только что так уверенно заявил, но как только истинный смысл этой фразы доходит до него — уши неизбежно краснеют.       — Я никогда не пойму, почему тебя так смущает обсуждение секса и всего, что с ним связано, — Руи хихикает, уже не обращая внимания на недовольное бурчание под ухом. — В любом случае, если у тебя есть силы, то я был бы рад не занимать твоё привычное место и не идти в душ.       — А я разве выгляжу уставшим? — Тсукаса легко ухмыляется, вновь задавая ему этот практически риторический вопрос.       — Нет, скорее… выглядишь очень довольным.       — Значит и в душ ты не пойдёшь.       Руи довольно улыбается прямиком в пятый поцелуй, в который Тсукаса его утягивает с такой зашкаливающей нежностью, и чувствует, что, несмотря на закрытие своеобразного должка, этот поцелуй — далеко не последний за этот вечер. Чувствует тёплые ладони на талии, горячий язык у себя во рту и чувствует себя… правильно. На своём месте, ценным и желанным во всех аспектах. Может, их путь в отношениях и был непростым, но любое неприглядное, заболевшее комнатное растение можно вылечить, если оказать должную помощь и заботу. И, в конце концов, можно обнаружить, что оно цветёт совершенно по-особенному, приковывая к себе взгляды всех домочадцев и гостей.