"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Сквозь мутное, вязкое забытье сна Жан уловил едва различимый звук — что-то шелестело, будто кто-то осторожно двигался по комнате. Он попытался проигнорировать это, но звук становился всё отчётливей, к нему добавились сдавленные всхлипы. Глухие, прерывистые. Микаса. Жан резко открыл глаза, приподнимаясь на локтях. Полумрак комнаты подсвечивался серым светом утреннего неба — занавеси слегка колыхались от сквозняка, и в этом приглушённом свете он увидел её — она стояла спиной, нервно натягивая на себя брюки. Плечи мелко подрагивали, и каждое движение будто отзывалось дрожью боли. Он бросил взгляд на часы — 7:45. — Микаса… — хрипловато, всё ещё со сном в голосе, произнёс он, — ещё рано… Она не обернулась. Лишь приглушённо, торопливо сказала: — Я должна поехать к нему… Я должна… В её голосе сквозил страх. Упрямство, смешанное с истеричной тревогой. — Приёмные часы же с десяти… — тихо возразил Жан, приподнимаясь, но не решаясь встать. — Я подожду. — отрезала она, как будто его слова были лишними, пустыми. — Микаса… — он сказал её имя чуть тверже, но без нажима, осторожно, как будто боялся сделать что-то не так. Она резко развернулась к нему, и Жану будто ударили в грудь: её глаза были красными и опухшими от слёз, щёки мокрые, а губы дрожали. Она выглядела сломленной и всё же — упрямо стоящей на своём. — Я не прошу тебя идти со мной. Я поеду сама, — произнесла она глухо, словно эти слова давались с трудом. Жан встал с кровати, медленно подходя ближе. Он не пытался её остановить, просто хотел быть рядом. Но сказал: — Он только после операции… Он никуда не убежит… Слова вышли чуть резче, чем он хотел, и он тут же заметил, как её лицо дёрнулось от боли — не физической, глубже. — Я должна поговорить с ним. Это необходимо. — Микаса теребила рукав, будто только эта ткань держала её на плаву. Голос пытался быть ровным, но в нём слышался надрыв. Жан протянул к ней руку, нежно коснувшись плеча. — Я поеду с тобой. Но, пожалуйста… тебе нужно хоть немного поесть. Она опустила взгляд, будто слова Жана ударили в то место, где внутри всё уже давно пусто. — Я должна с ним поговорить… — шептала она вновь и вновь, почти себе под нос, как заклинание, как молитву. Жан сглотнул ком, подступивший к горлу. Он вспомнил ночное сообщение на её телефоне. Строку, которая до сих пор висела перед его глазами: "Я хочу взять паузу. Прости." Он знал, что её ждёт ещё одна боль. Возможно, самая трудная. Но она должна пройти через это — и он должен быть рядом. Мягко, осторожно, будто подходил к раненому зверю, Жан притянул Микасу к себе. Она не сопротивлялась. Лишь дрожала в его объятиях, как лист на ветру, и прижималась лбом к его груди. Он гладил её по волосам, повторяя тихо: — Всё будет в порядке. Я с тобой. Ты не одна. И в этот момент ему казалось, что если бы он мог — он бы вытащил всё её горе на себя, лишь бы она смогла хоть на миг выдохнуть без боли. ****** Проснулась она резко, как от удара — дыхание сбилось, сердце колотилось. Первое, что сделала Микаса — судорожно потянулась к телефону. Было раннее утро, и её тревога уже давно не спала. Она знала… знала, что это не просто страх. Это предчувствие, которое сжимало грудь и холодом разливалось по телу. Экран загорелся. Сообщение от Леви. Всего несколько слов, но в них всё рухнуло: "Я хочу взять паузу. Прости." Микаса сидела на кровати, сжимая телефон в пальцах, как будто могла силой рук стереть эти слова. Почему? В голове тут же вспыхнуло — из-за неё. Не из-за аварии, не из-за боли, не из-за операции... Из-за неё. Из-за того, что позволила Эрену сойти с ума, что не остановила, не удержала, не предугадала. Она была той, кто всё испортил. Кто разрушил чужие жизни. Руки дрожали, когда она начала печатать. Ей нужно было знать, что он в порядке. Как он после операции? Как он чувствует себя сейчас? “Мы можем поговорить?..” — нажала “отправить”. Сообщение осталось непрочитанным. Конечно, какая же дура… Он спит. Ещё только 7:30. Ещё и после операции. Он должен отдыхать, убеждала она себя, но сердце всё равно сжималось от ужаса. От беспомощности. ******* Дорога до больницы прошла как в тумане. Машина мягко покачивалась, и каждое движение будто распарывало изнутри. Микаса сидела рядом с Жаном, но будто бы в отдельном мире — в нём крутились картинки, вспышки, кровь, пистолет в руке Эрена, его глаза, и голос Леви как гром среди ясного неба, произносящий в голове одно и то же: «я хочу взять паузу». Она сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу — боль напоминала, что она ещё жива.. Когда они вошли в холл больницы, холодный воздух ударил в лицо. Свет флуоресцентных ламп бил в глаза, и каждое лицо казалось похожим на… него. Эрен. Он был повсюду. В очертаниях фигур, в бликах на кафеле, даже в регистраторе — молодой парень поднял на неё глаза, и его глаза были зелёными, как у Эрена.. Микаса еле удержалась, чтобы не отшатнуться.. — Леви Аккерман. Палата. Пожалуйста, — голос у неё дрожал, как в лихорадке. Парень что-то искал в бумагах, затем позвонил. Его лицо стало чуть серьёзнее, когда он положил трубку. — Пациент отказался от любых посещений, — проговорил он ровно. Словно нож по горлу. — Почему?.. Почему?! — прорывалось из Микасы, хрипло, неуверенно, с нарастающей паникой. — А Изабель Магнолия? Она ещё в реанимации? Парень растерянно нахмурился, начал что-то искать, сверяться с компьютером. Пауза затянулась. Жан, стоявший рядом, молчал, но его губы были плотно сжаты, взгляд метался. — Пациентка скончалась. Вчера вечером. Остановилось сердце, — выдохнул регистратор, не поднимая взгляда. Словно из-под ног ушёл пол. Микаса отшатнулась, руки соскользнули со стойки, она не могла вдохнуть. Сердце стучало где-то в горле, а в груди — пустота. Ощущение, будто её грудную клетку сорвали, оставив гулкую, безжизненную пустоту. Изабель… Её звонкий смех, оживлённые глаза, голос, которым она звала Леви… Всё исчезло. Микаса медленно обернулась к Жану. На её лице застыло выражение немого ужаса. И только одни слова сорвались с губ — глухо, вымученно, сдавленно: — Это всё из-за меня… Она опустилась на пол, словно подломились ноги. Всё вокруг поплыло — шум больничных коридоров, запах антисептиков, голоса. Всё стало далеким и нереальным. Она не чувствовала тела, только горечь внутри. Самобичевание разъедало её живьём. Я виновата. Я. Из-за меня Леви потерял близких людей. Из-за меня он теперь один. Из-за меня он хочет уйти. Из-за меня Эрен… умер. Слёзы текли по щекам, но Микаса их даже не вытирала. Не пыталась остановить. Это было единственное, что сейчас казалось настоящим. И в этом море боли, в этой разрушенной до основания тишине — она просто сидела, прижимая руки к груди, как будто могла удержать сердце, не дать ему разорваться на части. ****** Несколько часов в больничных стенах тянулись бесконечно. Микаса почти не двигалась — сидела на жестком пластиковом стуле в углу коридора, сжав в пальцах телефон, будто это была её последняя связь с реальностью. Она раз за разом пыталась дозвониться Леви — каждый гудок отдавался болью в груди, каждый отказ вызывал в ней ощущение, будто тонет. Но ответа не было. Ни прочитанного сообщения, ни простого: «все в порядке». Жан наблюдал за ней с тревогой, стараясь не вмешиваться, но внутри у него всё сжималось. Он знал, что если сейчас не уведёт её отсюда — она может сломаться окончательно. Всё, через что она прошла за последние сутки, разрушало её изнутри. Наконец, тихо, едва дыша, он подошёл и опустился перед ней на корточки: — Пойдём, — мягко, будто говорил с раненым животным. — Здесь тебе уже не помогут. Микаса не ответила, только медленно встала, будто тело поднимали тяжёлые грузы. Словно действовала по инерции. На лице — ничего, только пустота и выжженная тишина. По дороге в такси Жан чувствовал, как напрягается воздух между ними. Его телефон не умолкал — имя Хистории вспыхивало на экране снова и снова. Он пару раз сбросил, потом просто поставил на беззвучный. Сейчас был не момент. Сейчас была — Микаса, и её боль. — Может, заедем к тебе? Возьмём вещи… раз ты пока не хочешь возвращаться туда, — предложил он осторожно, не зная, как она отреагирует. Микаса медленно кивнула, не отрывая взгляда от окон машины. Глаза сухие, тусклые. Голос — почти не слышный: — Там, наверное… бардак. — Мы можем вызвать клининг. Если хочешь, — тихо предложил Жан, слегка коснувшись её руки, заметив, как она снова теребит уже истрёпанную салфетку, сжимая её как оберег. — Нет, не стоит тратиться… у меня всё есть для уборки, — ответила она, всё тем же ровным, почти безжизненным тоном. Такси двигалось медленно, сквозь пробки, сквозь пасмурный город. Снаружи моросил дождь, собираясь в мутные потоки на стекле, как будто небо разделяло их боль. Внутри царила тишина. Тот вид тишины, когда даже дыхание кажется слишком громким. — Хорошо, — сказал Жан. — Тогда я всё уберу. А ты пока в гостинице… отдохнёшь. — Нет. Нет, — тут же, быстро, почти испуганно ответила Микаса, поворачивая голову к нему. Её глаза дрогнули, как стекло перед тем как треснуть. — Я… я помогу. Я не хочу быть одна. Не сейчас. Она сама взяла его за руку, сжала крепко, будто от этого зависела её устойчивость. Жан почувствовал, как в этой хватке дрожит не просто рука — дрожит вся её внутренняя суть. Он молча притянул её ближе, аккуратно, нежно, будто боялся сломать. Обнял, не задавая лишних вопросов. Просто держал. Пусть весь мир рушится за окнами машины, пусть звонки, тревоги и разочарования собираются в тень — он просто обнял её. Потому что сейчас больше всего на свете она нуждалась в этом молчаливом, искреннем тепле. ****** Когда они подошли к квартире, на входной двери висела бумажка с печатью — тусклая, оторванная по краям, будто свидетельство недавнего ужаса, что ещё витал в воздухе. Микаса молча провела взгляд по знакомому дверному косяку и, не говоря ни слова, открыла дверь. Внутри пахло чем-то застоявшимся и пыльным, будто даже стены не хотели вспоминать, что здесь произошло. Микаса жестом показала Жану, где находятся чистящие средства, где тряпки, губки, метёлка — всё, что нужно. А затем молча указала в сторону кухни, едва шевельнув рукой. Именно там это случилось. Она сняла пальто осторожно, как будто не хотела потревожить воздух, положила телефон на узкий столик в прихожей — и почти бесшумно ушла в комнату, будто растворилась. Жан остался один. Он надел резиновые перчатки, собрал всё необходимое, глубоко вдохнул и направился на кухню. Порог будто охранял что-то невидимое — воздух становился гуще. Он не знал, что именно ему предстоит убрать, но сердце подсказывало — следы боли, следы трагедии. Тем временем Микаса сидела на краю кровати, с коробочкой в руках. Маленькая, лаконичная, с изящным логотипом — внутри лежала фарфоровая пиала, которую она привезла из Гонконга для Леви. Тогда ей казалось, что это будет маленький, но важный подарок. Она представляла, как он развернёт упаковку, хмуро посмотрит на неё, но уголки его губ дрогнут от еле заметной улыбки. Он всегда принимал подарки как нечто лишнее, но она знала — для него это значило больше, чем он показывал. Теперь коробочка казалась бесполезной. Пустой. Бессмысленной. Микаса подняла взгляд на зеркало — с рамы торчала фотография. Та самая, с её дня рождения, когда Леви смотрел на неё с того же ракурса, как и сегодня в её памяти — спокойно, немного устало, но с тёплым взглядом. Она отвела глаза. Было невыносимо. Какой смысл в этой фотографии? В пиале? Во всём? Я снова всё испортила, — промелькнула мысль. Очередная попытка быть любимой, нужной… быть просто — и снова пустота. Иллюзия, мираж, что рассыпался в прах. Она поставила коробочку на подоконник, как прощание. И снова вернулась на кровать. Свернулась калачиком, зажмурилась. Где-то с кухни доносился глухой звук воды, движение, шуршание тряпки — Жан убирал. Он снова оказался рядом тогда, когда нужно. Но она хотела Леви. Её телу не хватало его тепла, запаха, даже его грубоватых, но таких настоящих слов. Мы справимся. Вот бы услышать это сейчас. Ещё вчера всё казалось стабильным, пусть шатким, но реальным. А теперь? Что осталось? Леви просил паузу. Значит ли это расставание? Конечно. На его месте я бы тоже ушла, — в голове звучало чётко, без сомнений. Теперь я останусь одна. Совсем одна. Ни целей, ни смысла, ни желания жить. Только боль. Слёзы подступали, она стиснула зубы, не желая им поддаваться. И тут раздался голос Жана. Он звал её тихо, будто не хотел тревожить её хрупкое состояние. Она не ответила. Застыла. Через пару мгновений он открыл дверь, аккуратно постучав. — У тебя телефон разрывается… — произнёс он, заходя, и протянул ей вибрирующий аппарат. Микаса резко села, перехватывая трубку, с надеждой в сердце. Леви. Это должен быть он. Но голос был другим. Резкий, пронзительный, гневный: — Наконец-то ты взяла трубку, чёртова убийца! Микаса застыла. Внутри что-то оборвалось. Это был голос Карлы Егер. Мать Эрена. Из трубки сыпались обвинения, проклятия, крики. Микаса стояла, как будто ей нанесли пощёчину — белая, онемевшая, дыхание сбилось. Жан подошёл и аккуратно, не дожидаясь её реакции, забрал телефон и нажал на сброс. — Это была мать Эрена, — прошептала Микаса, взгляд её стекленел, как будто душа отошла в сторону. — Не нужно было отключать… она имеет право. Она… она права. Это я виновата. Он застрелился из-за меня. Слова звучали тихо, надрывно, словно выцарапывались изнутри. — Я должна расплатиться… за всё. За него. За Леви. За Изабель. Всё из-за меня… — бормотала она, пока Жан мягко, но решительно вёл её в ванную. Она не сопротивлялась. Как будто была куклой, которой просто управляют. Он включил кран, набрал ледяной воды и поднёс к её лицу: — Перестань, — твёрдо сказал он. — Ты не несёшь ответственности за чужие поступки. Это был его выбор. Он протянул ей полотенце. Микаса смотрела в зеркало — на отражение, которое казалось чужим. Потухшие глаза. Белые губы. И ощущение, что внутри всё сорвалось с петель. Но в отражении рядом с ней был он — Жан. Тихий, уставший, но он был рядом. ****** Жан аккуратно завёл Микасу обратно в комнату, подхватив её за локоть, будто бы это была не взрослая женщина, а измученный ребёнок, потерявшийся в лабиринте боли. Он говорил с мягкостью, почти шёпотом, предложил заварить чай — и снова получил только кивок. Ни взгляда, ни слова. Она была словно за стеклом, едва различимая, будто тень самой себя. — Я почти закончил с уборкой… — сказал он, — потом останется только мусор вынести. Микаса снова молчала. Не то чтобы она не услышала — просто внутри всё притупилось, даже способность реагировать. Жан вышел, прикрыв за собой дверь. Проходя по коридору, он на автомате проверил, плотно ли она закрылась. В кухне, всё ещё пропахшей хлоркой и старой болью, он вытащил из кармана телефон. Экран был забит пропущенными вызовами от Хистории, а непрочитанные сообщения — одно за другим: «Жан, срочно возьми трубку!», «Я тебя уволю!», «Ты пожалеешь!», «Ты больше никогда не найдёшь работу!» — до бессвязных угроз, полных истерики. Он тяжело выдохнул. Посмотрел на дверь — всё ещё закрыта. Тогда он нажал «Ответить». Хистория, не дав ему и секунды, сразу сорвалась: — Почему она не отвечает, эта дрянь? Она прячется, как всегда, да? Трусливая тварь! Я терпеть её не могу! — слова били, как плеть, её голос вибрировал от ярости. Жан стиснул зубы. Молчал. — Что произошло? Что она сделала с Эреном?! Почему все молчат?! — визг перешёл в ультразвук. — Она убила его! Я знала, что так и будет! Жан вздохнул, тяжело, как перед прыжком в ледяную воду. Он говорил ровно, но в голосе пробивалась усталость: — Оставь её в покое, Хистория. Эрен сделал свой выбор. Он выбрал Микасу. Он выбрал… смерть рядом с ней. Признай наконец — он её любил. Безумно. Необъяснимо. Он был одержим ей. До последней секунды. А ты была для него просто утешением. Развлечением, как ты сама это называла, помнишь? В трубке повисла мёртвая тишина. Затем — шумный, полон ярости выдох. — Если он меня не любил, тогда почему у меня будет от него ребёнок, а у этой дряни — нет?! — зло, почти с рычанием прошипела она. Жан зажмурился, поднёс пальцы ко лбу, потер виски. — Потому что ты сама знаешь ответ на этот вопрос. И если ты считаешь этого ребёнка символом вашей «любви» — дело твоё. Но Эрен даже не знал, что ты беременна. И если бы узнал… он бы снова сбежал. Прямо к Микасе. Потому что только её он ставил на пьедестал. Только в ней он видел смысл, идеал, цель. А ты была просто рядом, и раздвигала ноги в нужный момент… — голос Жана стал тихим, но жестким. Без пощады. — Как ты смеешь! — заорала Хистория, — он любил меня! А она всё испортила! Он собирался уйти ко мне! А ребёнок… он бы ускорил это! Я делала для него всё, всё! А она ничего — только вытирала об него ноги! Я рожу этого ребёнка. Он — его продолжение, а не она! Я сообщу его родителям, пусть знают, что у них будет внук! — голос сорвался на хриплый плач и угрозы. Жан выдержал паузу. Он чувствовал, как злость накатывает. — Делай что хочешь, — проговорил он наконец, — рожай, манипулируй, лезь в чужие семьи. Но оставь Микасу в покое. Ты уже сделала всё, чтобы разрушить её жизнь. Найди новую цель. Оставь нас в покое. — Нас?.. — сдавленно выдохнула она, — ах вот как… она уже прыгнула к тебе, да? Муженёк ещё не остыл, а она уже с другом под ручку? Последовали злой смех, истерический, отравленный. — Я кладу трубку, — сказал Жан устало. — Я ещё напомню ей о себе… Он отключил вызов. Помолчал. И вдруг почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он обернулся — и увидел, что дверь кухни приоткрыта. Микаса стояла у стены. Прямая, как струна, с руками вдоль тела. Глаза — стеклянные. Не мигает. Не дышит. Тишина была зловещей. — Прости… — выдохнул Жан, подходя ближе и распахивая дверь, — мне не стоило с ней говорить. — Она беременна… — произнесла Микаса. Это не был вопрос. Это было сухое, горькое утверждение. — Да… — кивнул Жан. Тихо. — Но теперь это уже не имеет значения. — Почему ты не сказал раньше?.. — её голос был хрупким, как порезанный фарфор. — Я… не хотел, чтобы ты знала. Какая теперь разница?.. Эрен мёртв, — он развёл руками, глядя на почти чистую кухню, которая всё ещё дышала чужой трагедией. — Жан… — её голос дрогнул, — если бы я знала… если бы хоть кто-то сказал мне… я бы смогла остановить его. Он ведь мог быть отцом… А теперь… теперь из-за меня ребёнок останется без отца. А его мать… эта сумасшедшая… не успокоится до конца моей жизни… Она смотрела мимо Жана, глаза бегали, полные паники, как у человека, увидевшего собственный приговор. — Прекрати, — сказал он резко, но глаза у него были мягкими. Он шагнул к ней ближе. — Ты слышишь себя? Микаса, Хистория была его любовницей. Она забеременела, потому что хотела заставить его уйти к ней. Всё это было спланировано. Холодно. Цинично. Но она просчиталась. И теперь пожинает последствия. Он протянул руку, осторожно коснулся её плеча. — Если бы она сказала ему раньше, ничего бы не изменилось. Он бы всё равно вернулся к тебе. Потому что только ты… только ты была для него смыслом. Перестань, умоляю… хватит брать на себя чужие грехи. Хватит… Голос Жана дрогнул. Он видел, как напугана она. Как балансирует на грани. Но он знал — если сейчас не встряхнуть её, не сказать горькую правду, она утонет. Сама разорвёт себя на части. Он не мог этого допустить. ****** Они покинули квартиру спустя несколько часов. За это время Микаса не сказала почти ни слова. Лишь переоделась — в простую серую кофту и тёмные джинсы, не взяв с собой ничего лишнего. Жан ждал у двери, молча, терпеливо. Он понимал: сейчас любое неосторожное слово может быть воспринято как вторжение. На улице стоял сырой вечер. Мокрый асфальт поблёскивал от недавнего дождя, и всё вокруг казалось будто вымытым, но при этом всё равно тягостным. Воздух был влажным, насыщенным городскими запахами и чем-то тревожным. Жан предложил пройтись — просто немного проветриться, не спеша. Микаса не ответила, но кивнула почти незаметно, и они пошли. Шли медленно, без цели, будто просто ускользали от чего-то невидимого. Он хотел было взять её за руку — жест тихой поддержки, но в ту же секунду заметил, как она резко спрятала руки в карманы, скрыв при этом половину лица под синим шарфом, который всё ещё хранил запах Леви. Волосы были растрёпаны, небрежно убраны назад. Глаза покрасневшие, тусклые, потерянные. Она будто бы шла сквозь туман, где всё вокруг — чужое, не имеющее значения. Жан всё равно говорил. Тихо, стараясь заполнять тишину чем-то нейтральным. Он рассказывал, как добирался из Гонконга в Гамбург, как на пересадке едва не потеряли багаж. Его голос звучал почти буднично, с лёгкой насмешкой — он намеренно делал его живым, чтобы хоть как-то отвлечь её. Микаса шла рядом. Иногда, казалось, слушала. Иногда — будто просто шагала автоматически. Её взгляд не фокусировался ни на чём. Ни на людях, ни на вывесках кафе, ни на вывесках аптек и цветочных лавок. Всё было пепельным. Он жаловался на гамбургскую погоду, говорил, что скучает по теплу Гонконга, смеялся. Но она не улыбнулась ни разу. Когда они проходили мимо кафе, Жан предложил зайти — поесть, погреться. Микаса только покачала головой. Внутри было людно, шумно — и, кажется, этот шум давил на неё, пугал. Он не стал настаивать. Зашёл один и взял еды на вынос. Они продолжили путь обратно в отель — медленно, с каким-то безмолвным упрямством, словно каждая улица была частью пути, который нужно пройти без слов. В номере было тепло. Тихо. Слишком тихо. Жан поставил пакет с едой на тумбу и сообщил, что завтра уедет рано утром — по делам, с документами. Обещал вернуться раньше, чем она проснётся. Микаса снова кивнула. Всё делала молча — сняла пальто, шарф, повесила на крючок. Волосы так и остались растрёпанными, будто отражение внутренней бури. — Ты взяла с собой расчёску? — осторожно спросил Жан. Она покачала головой и начала расправлять волосы пальцами — тихо, автоматически, почти не осознавая, что делает. Жан зашёл в ванную, достал из своей чёрной кожаной косметички небольшую коричневую расчёску с редкими зубьями. Вернувшись в комнату, увидел, как Микаса уже сидит на кровати по-турецки, кутая запястья в длинные рукава. Её пальцы были спрятаны, а глаза смотрели в пол. Когда она заметила расчёску в его руках, лишь на мгновение подняла на него взгляд — тихий, непросящий, просто констатирующий, что он здесь. Жан сел за её спиной, медленно вытянул пряди волос из-под воротника батника. Волосы были длиннее, чем он помнил — теперь доходили почти до лопаток. Он разделил пряди пальцами, прочёсывая сначала концы, осторожно, будто расчищая завалы. Потом перешёл к середине, и только затем — от корней до самых кончиков. Всё было медленно, терпеливо, как будто это не волосы он распутывал, а боль, застрявшую в ней. Микаса сидела неподвижно. Дышала ровно. В комнате пахло духами, кофе из принесённого пакета и её кожей — тонким, едва уловимым ароматом, который Жан всегда запоминал с нежностью. — Не вини себя… — тихо произнёс он, склонив голову к её плечу. Его голос стал почти шёпотом. Она не ответила сразу. Потом медленно опустила голову, позволив лбу коснуться его щеки. Закрыла глаза. Словно на мгновение разрешила себе опереться. — Почему ты всегда появляешься в такие моменты… — прошептала она. — В какие… такие? — спросил он, не отрывая головы от её плеча. Его голос был тёплым и тихим, с лёгкой хрипотцой. Микаса молчала. Потом, подумав, ответила: — В те моменты, когда всё рушится… Жан усмехнулся, чуть заметно, почти про себя. — Наверное, у меня синдром спасателя… — Наверное… — эхом откликнулась она. Её голос стал тише, почти нежным. Он обнял её за талию — аккуратно, бережно, как будто она была хрупким стеклом. — Я сделаю всё, чтобы тебе было лучше, — прошептал он. Она не ответила. Но не отстранилась. И это было достаточно. ****** Сон настиг её обрывками. Всё было будто в тумане — расплывчатое, тревожное, без опоры. Микаса стояла в чужой квартире — в квартире Изабель, тускло освещённой, будто бы застывшей во времени. Комната была пуста, но по ней ходили люди. Один за другим, мимо неё, через неё, не замечая, не слыша. И у всех были его черты — лицо Леви, его глаза, его выражение. Они хлопали дверьми, входили, исчезали, возвращались. Микаса бросалась к каждому, хваталась за рукав, умоляла: «Останься… Пожалуйста, не уходи… Мне страшно быть одной…» Но каждый — каждый с его лицом — проходил мимо, не оборачиваясь. Не слыша. Их шаги отдавались гулом в груди. Они исчезали. А она оставалась. Микаса проснулась резко, будто вынырнула из-под воды. Но даже очнувшись, не двигалась. Лежала тихо, спиной к Жану, с приоткрытыми глазами, уставившись в пустоту перед собой. Простыня казалась слишком тяжёлой, воздух в комнате — густым, неподъёмным. Тепло тела рядом не приносило облегчения. Оно напоминало только о другом теле. О том, которого здесь не было. Слёзы начали стекать по щекам. Тихо. Без всхлипов. Без звука. Просто текли. Одна за другой, выжигали кожу под глазами. Она не вытирала их. Даже не шевельнулась. Просто лежала. Так — до первых признаков рассвета, до первых серых бликов за окном. Где-то рядом тихо завибрировал будильник. Микаса слышала, как Жан осторожно встал, заправил за собой одеяло, чуть подтянул край, укрывая её получше, будто боялся, что она мёрзнет. Она слышала шум воды из ванной, шуршание одежды. И наконец — щелчок двери, аккуратный, почти бесшумный. Только когда дверь за ним закрылась, она сделала вдох — первый настоящий вдох за весь этот утренний час. И села на кровати. Одевшись, Микаса подошла к столику. На нём лежала бумага с эмблемой гостиницы, тонкая ручка. Она взяла её — пальцы чуть дрожали, но не от холода. Несколько секунд смотрела на белый лист, а потом начала писать. Строчки рождались быстро, без правок, будто давно ждали. «Я ошибка. Каждый, кто мне дорог, уходит. Или я теряю их. Ты был единственным, кто давал мне надежду. Кто заставлял верить, что я могу быть лучше. Теперь, когда ты решил взять паузу, я понимаю — ты просто откладываешь момент, когда уйдёшь. Я не виню тебя. Никто в здравом уме не захочет быть рядом с тем, кто разрушает всё, к чему прикасается. Прости, что не сказала лично… о том, как сильно я тебя полюбила. Прости меня. За всё. — Микаса.» Закончив, она аккуратно сложила лист, накинула пальто, поправила шарф — спрятала в нём лицо, будто хотела исчезнуть. И, неслышно скользнув мимо дремлющей консьержки, вышла из гостиницы. На улице уже светало. Город был блеклым, будто выцветшим. Она быстро перешла дорогу, ключ всё ещё был у неё. Подъезд, лестница — всё казалось будто из сна. Привычное, но мёртвое. В квартире было холодно и пусто. Она сразу пошла в свою комнату, подошла к подоконнику и взяла маленькую коробочку с пиалой — той самой, что хотела подарить Леви. Руки слегка дрожали, но шаг был решительным. На кухне она остановилась на пороге. Страх кольнул живот. Порог этой комнаты был теперь порогом боли. Микаса зажмурилась, сделала шаг, второй — прошла. Поставила коробку на середину стола. Поверх — записку. Прижала краем коробочки, чтобы не унесло сквозняком. Оглянулась — взгляд зацепился за полупустой стеллаж с кружками. Она отвернулась. Вышла. И пошла в комнату. Открыла ящик, где хранились лекарства. Взяла пузырьки со снотворным, ножницы засунула в карман. Подошла к зеркалу, где всё ещё висела фотография с дня рождения — они с Леви, улыбающиеся, живые. Легонько коснулась фото. Открыла первый пузырёк. Всыпала горсть пилюль в ладонь. Не отводя взгляда от фото, проглотила. Развернулась. Вышла из квартиры. Вернувшись в гостиницу, Микаса быстро проскользнула мимо уже бодрствующей консьержки. Кивнула в ответ на пожелание доброго утра. В номере закрыла дверь, сразу пошла в ванную. Там, в зеркале, её взгляд был стеклянным. Высыпала оставшееся из первого пузырька. Проглотила. Запила водой. Пластырь на скуле — потемневший угол. Волосы снова лезли на глаза. Она раздражённо откинула их, но пряди упали обратно. Вытащила ножницы. Вытащила второй пузырёк. Снова горсть — в рот. Потом — пряди. Резко, агрессивно, коротко под каре. Волосы падали в раковину — мокрые, спутанные, как обрывки. Ещё горсть таблеток — ещё глоток. В глазах плыло. Она бросила ножницы в раковину. Пустые пузырьки — в мусорку. Не посмотрела в зеркало. Не хотела видеть, кто там. Выключила свет. Закрыла за собой дверь ванной. В номере было тихо. Пусто. Мир за окном серел. Она переоделась. Осторожно легла обратно в постель, укрылась одеялом, словно не выходила из неё вовсе. Закрыла глаза. И провалилась в долгий, бесцветный сон..