"Иллюзии преданности: Ловушка самообмана"

Гул в ушах всё ещё стоял как звон после грома. Он был не просто последствием выстрела — он был эхом того, что произошло. Всё в квартире, казалось, дышало смертью: разбитая посуда, пульсирующая кровь на полу. Воздух был тяжел, пропитан порохом, потом, кровью и ужасом. Окно было открыто настежь — сквозняк гонял занавески, как в лихорадке. Микаса, стоя на коленях рядом с Леви, вся дрожала. Стеклянная тишина, разбитая грохотом секундой ранее, сменилась паникой внутри. Она не могла отдышаться — грудь сжималась, будто от удара, сердце рвалось наружу. В волосах застряли стеклянные осколки, кровь пропитывала тонкие пряди и капала на Леви. Он лежал, бледный как мрамор, полузакрыв глаза, лицо потеряло свой обычный стальной отпечаток. На его запястье — то, что было когда-то рукой — разорванные сухожилия, смятые пальцы, алый поток. Микаса хотела было повернуть голову, глянуть туда, где осел Эрен — к безжизненному телу, к выстрелу, которого она не смогла остановить, — но Леви, из последних сил, потянул её к себе целой рукой. — Не оборачивайся… — выдохнул он, почти беззвучно, глухо, будто говорил изнутри раны. Он прижал её к себе, пока она дрожала всем телом, всхлипывая, уткнувшись в его грудь. — Нужно… вызвать скорую… — прохрипел он и, пошарив в кармане, нащупал телефон. Его пальцы едва держали устройство, и он вложил его в руки Микасы. — Л..еви… — её голос дрожал, как звон разбитого стекла. Она всё ещё держала его изувеченное запястье, стараясь прижать его, остановить кровь, будто руками могла спасти, не отпуская. Слёзы катились по её лицу, оставляя грязные дорожки в пыли и крови. Руки не слушались — она еле разблокировала телефон, и пальцы соскальзывали по экрану, пока она не набрала 112. Голос её был сорван, отчаянный, сбивчивый: — У нас… тут… мужчина ранен, пожалуйста, срочно… кровь… пожалуйста… по адресу уже была вызвана полиция… Оператор подтвердил: да, экипаж полиции уже в пути, а бригада скорой помощи прибудет через 7–10 минут. Микаса засунула телефон обратно в карман Леви, всё в ней словно сжалось в один комок боли и страха. Она взглянула на него, а в её глазах плескался ужас, которому не было дна — страх потерять его, бессилие, леденящий стыд за то, что не смогла остановить Эрена. Руки её дрожали, в крови — она осторожно отряхивала стекло с его волос, прикасаясь к лицу, не замечая, как только ещё больше размазывала на его коже красное. Леви слабо сжал её ладонь в ответ — жест, в котором было всё: "Я жив", "Все в порядке", "Ты здесь". Раздался стук в дверь. — Открыто! — выкрикнула Микаса, голос её сорвался на крик. В квартиру вошли сотрудники полиции. Двое в бронежилетах, с оружием наготове, третий — старший, судя по уверенным движениям и тону голоса. Они быстро сориентировались в обстановке, профессионально оценивая картину. — Оружие на месте… один ранен, второй… — голос старшего замер, когда он глянул на тело Эрена. Микаса поднялась на ноги, как в трансе, опершись на стену, всё ещё в слезах. На ней была кровь — на лице, на руках, одежде. Она не пыталась вытереться. Глаза её метались, будто она не могла сфокусироваться. — Я… я вызвала скорую… он… его ранили… — её голос был тусклым, как у человека, едва удерживающегося на грани сознания. — Мисс, присядьте. — Один из полицейских аккуратно взял её за плечо, усаживая. — Мы уже вызвали бригаду, они скоро будут. Всё под контролем. Но ничего не было под контролем. Мир рушился прямо у неё под ногами, и единственное, что она могла — это держать Леви за живую руку, как за последний канат. Минуты тянулись, как вечность. Тишина вновь вернулась, но уже не угрожающе — скорее как пауза перед разрядом. Наконец — тревожный вой сирены. Скорая. Металлические шаги по лестнице. Возглас. — Где раненый? Два медика в синих комбинезонах вошли в комнату. Один из них сразу опустился рядом с Леви, второй ловко разложил носилки. Микаса встала, едва держась, руки всё ещё дрожали. — Вот… вот… он… — прошептала она, словно теряя голос. Медики начали действовать быстро и точно: обезболивающее, перевязка, замедление кровопотери, фиксирование руки. — Он потерял много крови. Мы стабилизируем его по пути, — произнёс один, глядя на неё строго, но не без сочувствия. — Вы с ним? Вам тоже требуется помощь.. Микаса кивнула, даже не раздумывая. — Тогда быстро. В машине будет тесно. Когда они выносили Леви, она шла за ними, как в оцепенении. Позади — мёртвый Эрен, разбитая посуда, разорванная жизнь. Впереди — неизвестность. Но Леви был жив. Пока — жив. И это было единственным, что придавало ей силы идти. Машина скорой мчалась по улицам Гамбурга, рассекая сиренами тишину, словно время могло догнать или обогнать боль. Внутри всё казалось сжато до предела — тесное пространство, резкий запах антисептика, приглушённый гул мотора, стук колёс по стыкам асфальта. В свете мигающих ламп всё было будто в замедленном кино: синие вспышки ложились на лица, делая их мертвенно-бледными. Микаса сидела сбоку, спина её упиралась в прохладную металлическую стенку, а пальцы дрожали на коленях, стиснутых до боли. Один из фельдшеров, мужчина средних лет с добрым, но уставшим взглядом, склонился к ней, осторожно осматривая порез на её щеке. — Глубоко. Останется шрам, — спокойно, почти буднично произнёс он, доставая антисептик и специальный клей. Микаса не отреагировала. Она смотрела перед собой, сквозь стенку машины, будто её там не было. Шрам? Пусть. Её не волновало, останется ли он. Внутри неё был другой рубец — тот, что уже не залечить. — Не двигайтесь, — тихо добавил медик, и аккуратно приклеил стягивающий пластырь, прикрывая кровоточащий разрез. Микаса всё так же молчала, будто не чувствовала боли. Леви лежал рядом, пристёгнутый к носилкам, бледный, с полузакрытыми глазами, всё его тело казалось напряжённым. На его лице отражалась не только физическая боль — в нём читалась тревога, изматывающее напряжение, страх. И в какой-то момент, среди завываний сирены и мелькания фонарей, его телефон завибрировал в кармане. Леви с усилием поднял целую руку, достал аппарат и, чуть щурясь, ответил. — Да... я сейчас туда и еду, — глухо произнёс он. Микаса напряглась, прислушиваясь, не осмеливаясь спросить. Она слышала только его сдержанные, отрывистые фразы, будто он разговаривал сквозь стиснутые зубы. — Она пришла в себя?.. Пауза. Напряжённое молчание. Затем, с почти непереносимой болью, он выдавил: — Сделайте всё, что в ваших силах… Деньги — не проблема… Он зажмурился, лицо исказилось, словно от боли внутри, сильнее физической. Его рука бессильно опустилась с телефоном на грудь. Микаса всё поняла. Ей не нужны были пояснения. Она сразу догадалась, что речь идёт о Изабель. Склоняясь ближе, она осторожно придвинулась к Леви, поправила спутанные пряди на его лбу, слипшиеся от крови и пота. Пальцы её были нежны, как у человека, пытающегося удержать того, кто ускользает. — Это… насчёт Изабель? — спросила она почти шёпотом, голос её дрогнул, в нём звучала боязнь услышать ответ, от которого могло надломиться сердце. Леви медленно открыл глаза и, взглянув в её лицо, с усилием произнёс: — Да… Она в очень плохом состоянии… В его голосе не было сдержанности — только истощённая боль, утрата контроля, который он всегда так яростно удерживал. Это были слова мужчины, который слишком многое потерял и едва держится на краю. Микаса наклонилась ближе, прижалась губами к его холодному, влажному от пота лбу, оставляя невидимую защиту — поцелуй, в котором было всё: нежность, сожаление, страх. Её слёзы вновь потекли по щекам — солёные, горячие, тяжёлые, как камни. Одна за другой они падали на простыню, на его плечо, исчезая в ткани. Она снова винила себя. За всё. За Эренa. За то, что не остановила. За раненого Леви. И теперь — за Изабель, чья жизнь висела на ниточке. Всё рушилось. И всё, что оставалось — это быть рядом. Даже если этого недостаточно, даже если они оба — на грани. Машина всё ехала вперёд, сквозь ночь, сквозь хаос. Куда-то, где, может быть, их ещё можно было спасти. ****** Гостиница, оказалась скромной, но ухоженной — старинное здание с облупившимися карнизами и немного выцветшей вывеской, где над кафе наверху располагалось всего четыре номера. Консьержка, пока оформляла документы, вполголоса жаловалась, что один из жильцов, хоть и оплатил номер, уже несколько дней не появляется — «и свет не зажигается, и постель нетронута». Она махнула рукой в сторону коридора: — Вот, вон тот номер. Всё равно как-то неспокойно… Вы рядом будете. Жан кивнул, устало подтянув за собой чемодан. Одноместных не осталось, так что ему достался двухместный номер — зато с неплохими удобствами: компактная ванная, мини-холодильник, кондиционер, даже чайник и пачка чая в керамической банке. Он вошёл в номер, поставил чемодан у стены, аккуратно уложил букет белых каалов на письменный стол, где лежала стопка бумаг с логотипом гостиницы, и прошёл сразу к окну. Распахнул тяжёлые шторы. Вид открывался прямо на улицу, на соседний дом с характерной кирпичной кладкой. В этот момент к его подъезду подъехала полицейская машина. Из неё вышли несколько человек, и Жан, нахмурившись, подумал: — Интересно, что там случилось? За его спиной снова раздался голос консьержки, которая, передавая карту от номера, с полуулыбкой спросила: — Один будете жить, молодой человек? Или кто-то ещё подъедет? — Посмотрю по обстоятельствам. Если что, доплачу. Женщина хмыкнула с добродушной хитринкой и, показав несколько разноцветных пластиковых табличек, добавила: — Уборка — по желанию. Только значок нужный на ручку двери повесьте, и всё. Когда дверь за ней закрылась, Жан, наконец, позволил себе выдохнуть. Он откинулся на постель, чувствуя, как усталость тянет его вниз, словно на дно. Всё тело ломило после дороги, голова гудела от переизбытка впечатлений. Через приоткрытое окно ворвался завывающий звук сирены скорой помощи. Он вздрогнул, приподнялся и снова подошёл к окну: — Что за черт… — прошептал он, напряжённо вглядываясь в происходящее на улице. Решив освежиться, он пошёл в душ. Тёплая вода стекала по телу, смывая напряжение, но не мысли. Он чувствовал себя грязным, как будто всё, через что он прошёл, оставило на нём следы — не только физические. Переодевшись, он снова взял в руки букет, вдохнул тонкий аромат и, не теряя времени, вышел из номера. Когда Жан вышел на улицу и перешёл дорогу, он увидел вторую машину скорой помощи и небольшую толпу, стоящую у подъезда. Люди переговаривались, перешёптывались, кто-то заглядывал через плечо, кто-то снимал на телефон. Санитары вносили и выносили оборудование, полицейские переговаривались друг с другом. Атмосфера была напряжённой, будто воздух сгустился от тревоги. Протискиваясь ближе, Жан заметил, как двое санитаров выносят носилки, на которых кто-то лежал, накрытый белой простынёй. Простыня слегка вздрагивала на ветру, зловеще колыхаясь. Он остановился. В груди всё сжалось. Странное предчувствие ударило в живот, отозвалось в спине неприятным холодом. — С Микасой ведь всё в порядке, — мысленно молился Жан, ища глазами её лицо среди толпы, в окнах, где угодно.. Слова соседей, доносившиеся отовсюду, прорезали тишину, как осколки: — Говорят, стреляли, такой шум… — Взлом, перестрелка… — Кого-то увезли… Санитарв на мгновение остановились рядом с машиной. Ветер налетел резко, сорвав часть простыни с носилок. Жан замер. Его глаза расширились от ужаса. Простыня чуть приподнялась, и он увидел лицо.. Эрен. Лицо гребанного Эренa. Бледное. Неподвижное. Простреленный висок.. Кровь, запёкшаяся в виске, потёкшая по щеке. Мир вокруг померк. — Что, чёрт возьми, здесь происходит… — выдохнул он, едва дыша. Он рванулся к санитарам, голос дрожал: — Среди пострадавших… не было ли… девушки? С чёрными волосами? Молодая… Санитары переглянулись, один из них, затягиваясь сигаретой, хмыкнул: — Была. И ещё мужик, средних лет, с ранением. Их увезли в центральную. Вы что, на свидание пришли, а тут вот такое? — усмехнулся он, прикрывая простынёй тело Эрена. Жану было не до шуток. Грудь сдавило, словно в тисках. Внутри всё обрушилось — от паники, от страха, от ужаса перед тем, что он мог не успеть. В этот момент из подъезда вышел полицейский, мрачно, нервно закуривая. Жан смотрел на него, как на последнюю надежду, но понимал: здесь больше нечего ловить. Только дорога — туда, в больницу. Он достал телефон, не попадая пальцами по экрану, и судорожно начал вызывать такси. Каждая секунда казалась пыткой. Он должен был увидеть Микасу. Узнать, жива ли она. Узнать — не слишком ли поздно. ****** Машина скорой с визгом тормозов мчалась по городу, разрезая воздух протяжным воем сирены. Внутри, под ритмичный гул мотора и глухое позвякивание медицинских приборов, напряжение ощущалось почти физически — густое, липкое, заполняющее всё пространство. Врач, молодой мужчина с сосредоточенным лицом и наушником в ухе, держал перед собой планшет и одновременно говорил по телефону, прижимая его плечом. Его голос был спокойным, но быстрым: — Срочно вызовите профессора Смита, повторяю: срочно. Подозрение на травматическую ампутацию фаланг II–III правой кисти. Необходима реплантация. Да, кровоснабжение частично сохранено. Двадцать минут максимум до начала некроза. Он повернулся к Леви, кратко обрисовывая ситуацию: — У нас хороший шанс. Хирург первоклассный. Такие случаи он берёт не впервые. Статистика по восстановлению — восемьдесят процентов. Выдержите, главное — не теряйте сознание. Леви молча кивнул, крепче сжав рукой пальцы Микасы. Он едва держался на плаву — лицо мертвенно-бледное, губы пересохли, взгляд то затуманивался, то обострялся от боли. Но он держался. Ради неё, ради Изабель.. Микаса же, сидя рядом, будто застыла в другой реальности. Голоса звучали отдалённо, словно сквозь воду. Она слушала врача вполуха, но каждое его слово отдавало в груди тревожным ударом. Реплантация. Ампутация. Процент выживаемости… Она крепко держала Леви за целую руку, как будто именно эта хватка могла удержать его в безопасности. Рука у неё дрожала, но отпускать она не могла — в этом касании было всё: страх, вина, отчаяние, любовь. В голове вертелись обрывки мыслей. Если он потеряет пальцы… если он не сможет больше писать, нормально работать, прикасаться… и всё это — из-за неё… Но больше всего страшило другое. Изабель. И то, что с собой сделал Эрен. Она отвернулась к окну скорой, сдерживая подступающую тошноту. На глаза наворачивались слёзы, но она глотала их с усилием. Сейчас она не чувствовала себя сильной. Только безмерно виноватой. Спустя пятнадцать минут машина встала у приёмного отделения. Всё происходило слишком быстро. Двери распахнулись, и внутрь вбежали два санитара с каталкой. Слаженно, будто в боевой операции, они подхватили Леви, перекладывая его на носилки. Врач скорой ещё на ходу передавал документы и снимки персоналу больницы. Микаса пошла за ними — как в бреду, не чувствуя ног, не обращая внимания на взгляды прохожих. Вокруг все торопились, выкрикивали команды, открывались и захлопывались двери. Она чувствовала себя маленькой и потерянной среди этого шума и суеты. В перевязочной палате началась подготовка к экстренной операции. Леви уложили под яркий хирургический свет, вокруг него сновали медсёстры и ассистенты. Быстро вводили анальгетики и антибиотики, подключали капельницы. Руку, с которой ещё стекала кровь, аккуратно очистили и покрыли стерильной марлевой повязкой. Пальцы, частично отделённые от кисти, обрабатывали специальными растворами, чтобы сохранить ткань до момента реплантации. Хирург мыл руки, уже одетый в стерильный халат, ассистенты раскладывали инструменты — микроскальпели, сосудистые зажимы, нити для тончайшего сшивания сосудов и нервов. Микаса стояла у входа, не в силах оторвать взгляд. Врач обернулся к ней: — Операция займёт от двух до четырёх часов. Мы сделаем всё возможное. Пожалуйста, дождитесь внизу. Каталка покатилась прочь, и вот — дверь операционной захлопнулась перед её глазами с глухим щелчком, будто поставила границу между реальностью и неизвестностью. Она медленно опустилась на пол в коридоре, сползая по прохладной белой стене. Лицо уткнулось в колени, руки обвили ноги. Плечи сотрясались от беззвучного плача. Слёзы катились, падали на джинсы, растворялись в ткани. Она шептала что-то — бессвязные фразы, мольбы, которые никогда прежде не произносила. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть он выживет. Пусть всё будет хорошо. Пусть Изабель проснётся. Пусть… все останутся живы… Хотя никогда не верила в Бога, сейчас она пыталась молиться — по-настоящему. Из самой глубины отчаяния. — Девушка, — раздался мягкий голос. Микаса подняла заплаканные глаза. Перед ней стояла молодая медсестра с сочувствующим лицом. — Здесь нельзя сидеть на полу. Пойдёмте, я вам покажу, где можно отдохнуть немного. В холле есть кулер, автомат с напитками. Вы должны хотя бы попить воды. Она накинула на плечи Микасы лёгкий белый халат, словно оберег, и осторожно взяла под локоть, помогая подняться. В голосе её звучала добрая забота, но глаза видели не одну такую ночь. — Всё будет хорошо. Сейчас вы ему не поможете, если упадёте в обморок, правда? Вам нужно набраться сил. Микаса кивнула, не в силах произнести ни слова, и покорно пошла рядом, позволяя вести себя к ресепшену. Она шла — как в полусне, как по льду, который трещал под каждым шагом. ****** Такси остановилось у главного входа в больницу с лёгким скрипом шин, и Жан, не дожидаясь сдачи, резко открыл дверцу и вышел. Хлопок двери отозвался в груди тугим гулом. Он оглянулся — серое небо над головой было затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Воздух сгущался, насыщенный предгрозовой тишиной, будто и сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то страшного. Он торопливо пересёк ступени и вошёл внутрь — и в тот же миг его накрыло волной знакомого, приторного запаха антисептиков, хлора и медикаментов. Того самого запаха, что впился в память за время, проведённое в больнице в Гонконге. Его вывернуло изнутри, но он заставил себя не останавливаться. Сейчас — не время для слабости. Жан направился к стойке регистрации быстрым шагом, слегка нервно постукивая пальцами по столику. Голос его прозвучал напряжённо: — Девушка… сюда недавно привезли мужчину и девушку, с огнестрельными ранениями. Я… я хочу узнать, где они. Сотрудница, уставшая, но вежливая, оторвалась от бумаги, подняла на него взгляд, слегка прищурилась и кивнула. — Мужчина сейчас в операционной. Девушка… — она махнула рукой в сторону небольшого уголка, где стояли диван, кулер и автомат с напитками. — Там. Вон там, за стойкой. — Спасибо, — быстро бросил Жан и сразу же направился в указанную сторону, с каждым шагом ощущая, как учащается его пульс. Он обогнул стойку, и взгляд его тут же упал на фигуру, скрюченную у кулера. Кто-то сидел на корточках, укрытый с чужого плеча белым медицинским халатом. Тёмные волосы спадали на лицо, голова была низко опущена, рядом стоял наполовину полный пластиковый стакан с водой. Но Жан знал. Он узнал её ещё до того, как заговорил — по этой позе, по сжатым плечам, по тому, как подрагивали её руки. — …Микаса, — тихо сказал он, словно боясь разрушить хрупкое, ломкое состояние, в котором она находилась. Но она не шелохнулась. Он приблизился, опустился на корточки напротив, стараясь не делать резких движений, и чуть коснулся её плеча. — Микаса? — чуть громче, настойчивей, но с нежностью. Она вздрогнула. Вскинула голову резко, как человек, которого вырвали из тяжёлого, пугающего сна. Лицо её было белым, испуганным, уставшим. Взгляд блуждал, не сразу узнавая. Пряди волос слиплись, на одной щеке был наклеен пластырь, щеки были в пятнах крови, губы дрожали, а глаза… глаза были заплаканные, налитые красным, как у ребёнка, пережившего бурю. — Жан… — выдохнула она. Голос охрип, будто срывался с горла. — Что… что ты тут делаешь?.. Откуда ты?.. Слова путались, разбивались о ком в горле. Слёзы снова подступали, и её подбородок задрожал. Жан, не отрывая взгляда от её лица, протянул руку, бережно заправляя тёмную прядь волос за ухо. Его пальцы дрожали — не от холода, от боли за неё. — Тсс… тише… — проговорил он, теперь уже опускаясь на колени перед ней. Положив на плиточный пол букет калл, который всё это время сжимал в руке. — Я же обещал, что приеду.. Я обещал, что не оставлю тебя. Прости… что так долго. Микаса не выдержала. Беззвучно, как раненый зверёк, она бросилась вперёд, пряча лицо у него в шее. Рыдания вырвались наружу, захлестнули. Её тело дрожало, словно в лихорадке. Она цеплялась за него как за спасение, сжимала его куртку пальцами до побелевших костяшек. Жан крепко обнял её, одной рукой сжав её спину, второй осторожно проведя по голове. Он чувствовал, как из неё вырывается страх, паника, боль — всё, что она пыталась удержать в себе слишком долго. Он не говорил ничего лишнего. Только держал, закрывая собой от всего мира. Снаружи начал накрапывать дождь. Первый раскат грома донёсся из-за горизонта. Но здесь, в этом белом коридоре, время будто остановилось. Только её слёзы и его дрожащие пальцы. ****** Время тянулось мучительно медленно. За дверью операционной шел уже пятый с лишним час, и коридор опустел почти полностью — лишь редкие шаги персонала нарушали нарастающую звенящую тишину. Вечер наступил незаметно, но больничный свет не позволял этому почувствоваться — неоновые лампы всё так же холодно освещали блеклые стены, старые таблички и потертую мебель. Микаса не могла найти себе места. Она то вставала и начинала ходить взад-вперёд вдоль стены, то вновь опускалась на холодный кафель у самой двери, словно надеялась расслышать хоть один звук изнутри — голос, шаги, шорох — всё, что угодно, что подтвердит: он жив, он дышит. Но за дверью было так же тихо, как и всё это время. Жан, всё это время находившийся рядом, с каждым её движением будто проживал этот ужас заново. Он помогал ей вставать с пола, усаживал обратно на жёсткий диван, накидывал халат на плечи. Пытался уговорить хоть немного поесть — тщетно. Она пила воду — чуть-чуть, через силу, — и снова впивалась стеклянным, отрешённым взглядом в красный огонёк над дверью операционной. Он не говорил ей ни слова о Хистории, ни о поездке, ни о чем.. Он чувствовал — достаточно одной искры, и она просто сломается. Всё, что он мог сейчас сделать — быть рядом, держать её на плаву молчанием, теплом рук и мягкостью взгляда. И вот — спустя бесконечность — над входом в операционную красный огонёк наконец погас. Микаса резко выпрямилась, будто пружина, сжата до предела, отпустила. Но дверь не открывалась. Прошла минута. Потом вторая. Микаса уже была готова сорваться и постучать, когда наконец дверь со щелчком открылась, и в коридор вышел хирург — высокий, сдержанный мужчина лет сорока пяти. Лицо уставшее, но спокойное. — Операция прошла успешно, — произнёс он деловым тоном, не без участия, но и без лишней мягкости. — Больной ещё без сознания, сейчас его перевели в послеоперационную палату. Доступ запрещён — даже для родственников. Завтра утром вы сможете его увидеть. Пальцы удалось реплантировать, восстановление займёт некоторое время, но прогнозы очень хорошие. Микаса шагнула к нему, голос её сорвался: — Пожалуйста… пустите меня к нему… хотя бы на минуту… Врач покачал головой, твёрдо и без компромиссов: — Сейчас это невозможно. У него тяжёлая травма, он под действием анестезии, организм должен отдохнуть. Если вы действительно хотите ему помочь — дайте ему время прийти в себя. Отправляйтесь домой, отдохните. И, не дожидаясь ответа, врач скрылся за дверью. Микаса выдохнула, и словно весь воздух вырвался из неё разом. Она обессилено опустилась рядом с Жаном на старенький диван, покрытый потрескавшейся тканью. Обхватила руками себя за плечи, прижимая локти, будто замерзла. — Я не хочу туда возвращаться… — прошептала она, в пустоту. — Я не смогу там спать. Я не хочу быть одна. Я останусь тут… дождусь утра… Жан встал, опустился перед ней на корточки и взял её руки в свои — тёплые, но дрожащие. Его голос был тихим, почти шепотом, но в нём звучала настойчивая мягкость: — Я остановился в гостинице… напротив твоего дома. Оставайся со мной. Мы вместе приедем утром, как только разрешат. Тебе нужно отдохнуть, хоть немного. Ты на пределе… — Нет… — упрямо, сбивчиво, почти с паникой в голосе. — Нет… Я должна быть тут… Тут Леви… тут Изабель… я не могу их оставить… — Микаса, — он чуть наклонился ближе, глядя прямо в её глаза, — я тебя понимаю. Но если ты сейчас не отдохнёшь, ты не сможешь им помочь. Тебе необходим отдых. Пожалуйста… умоляю… Она не отвечала сразу. Только смотрела в пол, прикусив губу до белизны. Внутри всё рвалось и кричало, но она уже не чувствовала себя стоящей на ногах — силы просто кончались. Она была пуста. И где-то в глубине этой пустоты отозвалась мысль — он рядом. Он держит её за руку. Он не бросает. И потому она просто молча кивнула. Слёзы снова подступили, но теперь в них не было истерики — только выжатая усталость. Они доехали до гостиницы быстро — утомлённые, измотанные, словно каждый из них нёс на плечах груз чужих судеб. Жан, едва выйдя из такси, почти бегом заскочил в кафе на первом этаже и взял еду на вынос — теплые сендвичи, бутылки воды и кофе в бумажных стаканах. Он чувствовал, как желудок сворачивается от голода, но гораздо больше беспокоился за Микасу — она ведь в больнице не съела ни крошки. Микаса стояла у входа в отель с букетом калл, прижимая их к груди так крепко, будто они были последней связью с чем-то живым, важным. В её взгляде не было фокуса — она смотрела сквозь улицу, сквозь прохожих, сквозь тучи, медленно натягивающие на город серую завесу. В её руках этот букет казался неуместно хрупким на фоне её скованной, почти окаменевшей фигуры. Поднявшись в номер, они почти не говорили. Микаса направилась в ванную и быстро умылась — ледяная вода обожгла кожу, пластырь намок. Когда она вернулась, Жан уже раскладывал еду на прикроватной тумбе и пытался убедить её поесть. Его голос был мягким, уговаривающим, но у неё на лице читалось: нет. Горло было как пережатое изнутри — ни кусочка не лезло. Она лишь покачала головой, отвернулась и молча начала раздеваться. Жан не стал настаивать. Он только смотрел, как она молча залезает под одеяло, прячась с головой, будто сама ткань могла защитить её от всего, что случилось. Телефон она положила рядом, экраном вверх, и больше не шевелилась. Он слышал, как сбивчиво и неглубоко она дышит. Не спала — просто лежала. Или пыталась спрятаться от собственных мыслей. Когда Жан вышел из ванной, еда осталась нетронутой. Одеяло всё так же неподвижно вздымалось на одной половине кровати, а её одежда лежала в небрежной кучке на полу. Он тихо, почти неслышно, поднял вещи, аккуратно сложил их на спинку стула, как будто бережно собирал осколки её сломленного дня. Жан проглотил свой сендвич почти не разжёвывая и одним глотком выпил остывший кофе. Горечь напитка осталась на языке, но он едва её ощутил. Его мысли крутились в голове вихрем — он не мог даже осмыслить всё, что произошло за эти бесконечные часы. Какой ад прошла Микаса — он даже представить не смел. Он лишь мог быть рядом. До самого часа ночи он просто сидел в кресле у окна, не включая телевизор, не прикасаясь к телефону, прислушиваясь к её дыханию. Иногда оно сбивалось, будто она снова начинала плакать во сне или боролась с чем-то внутри. И вдруг — в полной тишине — вибрация. Он вздрогнул и поднял взгляд. Экран её телефона загорелся, осветив одеяло с её силуэтом мягким голубым светом. Жан медленно подошёл, будто шагал по тонкому льду, и заглянул в экран. Сообщение от контакта, подписанного коротко и странно — Капитан Горничная. "Я хочу взять паузу. Прости." Сердце Жана кольнуло странное чувство — не радость, не злорадство, а болезненная смесь тревоги и пустоты. Он отступил назад, глядя на неподвижный силуэт под одеялом. Она всё ещё не шевелилась.