The Little Prince

      По мановению легкого ветра пожухлая, еще не впитавшая жизненную силу трава серебристым ропотом шелестит по подножию могучего Кымджонсана. Затяжная зима отдает бразды правления паче неохотно, кусается морозными ночами и ершистой мглой по утрам. Она особенно сурова на горних склонах, поросших приземистыми кустарниками, застывшими в причудливых изгибах обнаженных ветвей, охраняя земли, подобно грозному стражу, что зорко блюдет свою службу при дворце. Ныне заброшенный буддийский храм возлежит жалостными обломками среди почерневших стволов, вздыхая о былой своей красе, в стенах которой искали приюта и духовного просветления монахи и путники. Деревянный павильон, некогда благоухающий нарядным богатством пионов, стенает об утерянной безмятежности, одиноко трещит черепицей, еще сохранившейся на проломленной крыше. На поверхности пруда пред ним, подернутой у кромки тонкой коркой льда, лениво покачиваются округлые листья водяных лилий, ныне обесцвеченные, дремлющие в ожидании появления согревающих солнечных лучей. Отчаянное запустение наказывает не нарушать повисшей тишины, но некоторые души именно ее и ищут.       С приглушенным вздохом юноша переворачивает исписанную иероглифами страницу книги, что держит раскрытой на коленях. Ерзает в попытке отыскать более удобное местечко на скрипучем, жестком полу павильона, и мелко шуршат полы его турумаги, расшитого скромно, но столь искусно, что не остается сомнений в умелости руки, приложенной к созданию расправивших крылья журавлей на ткани, чья дороговизна заметна даже издалека. Величавые птицы пушат хвосты, вытягивают длинные тонкие шеи при каждом скольжении одеяний, словно тотчас воспарят с темно-синей глади шелка в высокие небеса, совсем как настоящие. На мгновение меж складок мелькает мысок обитой вишневыми лепестками кожаной туфли, стоит знатному сыну невзначай дернуть ногой. Сосредоточенно поджав губы, он водит пальцами по строкам, прежде чем неторопливо поднять подернутый мечтательной дымкой взгляд в раздумьях о прочитанном.         Чонин не в первый раз наблюдает его здесь, в кроткой отрешенности горнего перелеска, далекого от взметающего пыль топота лошадиных копыт, крикливого зова лавочников и возгласов толпящихся вокруг них зевак, кои присущи расторопности городского округа. Юношу, изредка навещающего разгромленную поляну, он считает таким же полноправным ее хозяином, как и он сам, обитающий в этих краях куда дольше. Не смея тревожить чужой покой, смотрит он за смертным, что, к радости его вящей, носит с собой лишь книги, а не блестящую сталь хвандо, втайне, с почтительного расстояния, но с любопытством ясным, за которое сородичи-кумихо страстны его дразнить. Хладную чистоту воздуха разрезает хруст сухой ветки под неосторожным шагом, и незнакомец вздрагивает, взбудораженно осматриваясь по сторонам в поисках источника шума. Чонин досадует на себя за то, что так глупо попался, и спешит выйти из кустов, чтобы не пугать его еще пуще.        – Не ожидал, что встречу кого-нибудь, – молвит юноша, когда Чонин восходит на дощатое покрытие и, отвесив глубокий поклон, остается стоять подле с заложенными за выпрямленную, как торжественная колонна, спину руками. Он опускает голову, пряча лицо под широкими полами вороной полупрозрачной шляпы, и рассмотреть его поближе не представляется возможным. Утешенье дарят лежащие на книге аккуратные, не знающие тяжкого труда пальцы, кончики которых слегка испачканы чернилами. – Здесь очень тихо.       – Если мне дозволено сказать, – отзывается Чонин и, дождавшись согласного кивка, продолжает, – не так уж тихо. Глас природы не замолкает никогда.       – О чем же она говорит? – звучит простой вопрос после непродолжительного молчания, не более дерзновенного, чем его собственное замечание.       – Скорбит о том, что ей довелось увидеть однажды.       – После… боевых действий многое пришло в упадок, – юноша сокрушительно качает головой, и из-под головного убора показывается зардевшаяся от щиплющей стужи щека с маленькой родинкой на ней. Чонину, не отрывающего от него взора, достаточно и этого мимолетного, как сменяющие друг друга годы, зрелища. Столько времени созерцал издали, как восхищаются возвышенным бесподобием цветов мугунхва, не терпящих оскверняющих прикосновений, что теперь самая маленькая деталь кажется настоящим благословением горнего склона, вобравшего в себя добродетель давно погибших людей. – Храм, вероятно, был прекрасный.        – Настолько, насколько можно вообразить. Округа дивно благоухала дыханием жасминов, не оставлявшим равнодушным ни случайного странника, ни несчастного, искавшего прибежища в этих стенах. В теплую пору монахи проводили время в павильоне за единением с сущим, кормили рыб в пруду, а сады их были одними из самых чудесных, что… – Чонин осекается, вспомнив, что ему, выдающему себя за молодого смертного, ведать так много о довоенных летах не положено. Он прочищает горло и скользит рукой по обмотанной грубой тканью голове, скрывающей яркий, устрашающий местных цвет волос его, проверяет, не сползло ли его спасительное прикрытие, прежде чем заговорить вновь уже с меньшим пылом. – Это мне другие крестьяне рассказывали.        Незнакомец не отвечает и только медленно обводит взглядом раскинувшийся пред ними некогда обжитый уголок, спрятанный меж печальных деревьев, словно воспроизводит события, которых сам не застал. Прикладывает ладонь к груди, задевая украшающие шляпу бусины, и они позвякивают тонкой капелью подснежников. С губ Чонина срывается прерывистый вздох, стоит ему заслышать гулкое биение чужого сердца, качающего горячую сладкую кровь, пробуждающего голод столь безудержный, что стоять недвижно просто невмоготу. Ему следует убить этого смертного, как он поступает со всеми жалкими бродягами, волею судеб захаживающими в густые леса, и отведать это сочное лакомство, насытиться им сполна. Он сдерживает естественный порыв, сжимает зубы до пронзившего лицо острого всполоха боли, проявляя милосердие к этому юноше, как и ранее, когда еще удавалось хранить свое присутствие незамеченным.       – Мне пора идти, – говорит незнакомец, содрогнувшись от обуявшего его неприветливого ветра, и поднимается с насиженного места. Чонин, удостоенный чести наконец увидеть его неприкрытое лицо вблизи, не сразу сгибается в прощальном поклоне.       – В конце весны водяные лилии на этом пруду распускаются так прелестно, – собравшись с силами, он едва слышно, почти одними губами кличет уже повернувшегося спиной незнакомца.        Тот только оборачивается напоследок и возобновляет спуск с холма. Глаза его круглые, сияющие, словно крошечные озерца в звездной ночи, порхают отчетливым, красочным образом, даже когда Чонин покидает забвенную поляну, корчась от скрутившей нутро, лишенного пищи, агонии. Сородичи не должны узнать об этом человеке, иначе ему, несомненно, несдобровать. Пусть краткая встреча их, невероятная и незабываемая, станет секретом, в который посвящены лишь двое.       Юноша возвращается к подножию горы нескоро, когда Чонин теряет всякую надежду повидать его снова. Он и не должен ждать свидания, однако дни проводит в бесцельном брожении по дебрям и неизменно наведывается на облюбованную поляну, пустынную и безучастную к влечению потерянной души. В один день чуткий нюх настойчиво щекочет уже знакомый запах человека и старой бумаги, и он прибавляет шаг в волнительном нетерпении. Смертный мерно семенит к обветшалому павильону, непрестанно озираясь по сторонам, и так до наивного отрадно заверять себя, что тот тоже предвкушает мгновение встречи. Плотнее кутаясь в турумаги, на сей раз белый с серыми вставками, обитый соболиным мехом, с вышитыми изящными сливовыми ветвями на широких рукавах, юноша опускается на пол с небольшой книгой в руках. Раскрывает ее на середине и напускает на себя вид премного серьезный, хотя вертит головой столь часто, что Чонин не в силах подавить улыбку. Поддавшись встрепенувшемуся озорству нрава, теперь осторожнее, почти бесшумно подбирается он к человеку со спины и отрывисто стучит по треснувшей деревянной колонне в подражании дятлу, коих в лесу лицезрел немало. Тот совсем не благородно вскрикивает и обращается к нему с притворной обидой:        – Нельзя так подкрадываться, проказник!        – Прошу меня простить, – Чонин тянет уголки рта в улыбке вовсе не виноватой. Замирает на прежнем месте, рядом, но не вплотную, дабы действия его не сочли за грубость. – Вам нравится здесь?       – Мне позволено здесь бывать, это не совсем одно и то же, – незнакомец устремляет взгляд на другой конец поляны, где распускаются роскошными молочными цветками камелий невысокие деревца. Он боле не скрывает лицо за полами шляпы, и Чонину предстает вид поистине восхитительный на пухлую мягкость щек без единой рытвины и длинную шею, грациозную, как лебединый стан. Непоседливая природа, призывающая к жестокой трапезе, урчит уже меньше, тише, уступая трепету неуемному, подобному вьюнкам, что капризно кудрявятся в полях. – И все же место и впрямь превосходное. Читать тут, под сенью раскидистых грабов и лиственниц, средь развалин, еще питающих дух древних сказаний, одно наслаждение.        Меж ними повисает молчание не тягостное, но приятственное, заполнить которое ничего не значащими разговорами нет надобности. Едва колышется зеркало разящего тиной пруда, потревоженное дуновением стихии, степенно теплеющей с приходом весны; нахохлившиеся воробьи скачут по сочным ветвям со звонким писком, являя собой милое сердцу театральное представление. Чонин прикрывает глаза, глубоко вдыхая благоухание пробуждающихся окрестностей, еще разомлевших после долгого сна, но неуклонно крепнущих в стремлении преобразиться пестрой игривостью красок.        – Вам не холодно? – спрашивает вдруг юноша, и Чонин успевает поймать его взгляд, прежде чем тот переводит его на позабытую на коленях книгу.       – Ничуть, – отвечает он, потирая пальцами мочку запылавшего уха, не утаенного тканью. Его хлопчатобумажный чогори и правда выглядит ненадежно, но негасимое пламя лисьей души согревает куда лучше тех многослойных одежд, под которыми спасаются смертные. Вот только незнакомцу знать это по крайней мере пока не допускается, потому он суетливо меняет тему. – Что Вы читаете?         – Поэзию Чон Чоля, – запнувшись, молвит тот и принимается колупать коротким ногтем уголок страницы. – Не все же мне учиться… да и стихотворения его весьма лиричны. Мало кто настолько душевно восхищается очарованием пейзажей, как он в своих «Кванданских напевах».        – Как по мне, с Ли Гюбо еще никто не смог сравниться, – возражает Чонин вежливо, переступая с ноги на ногу в ожидании резкого упрека в несогласии. – Вот кто по-настоящему чувствовал тонкую красу природы.        – Вы умеете читать?       – Знаю и ханмун, и хунмин чоным, – он гордо выпячивает грудь, довольный, что произвел впечатление и избежал укоризны. Незнакомец, нисколько не оскорбленный, только слабо посмеивается журчанием певчих птиц, от которого ноги у Чонина предательски слабнут.       В третью встречу, случившуюся в тот же час, что и предыдущие, когда солнце высоко сверкает на прозрачной равнине небосклона, они осмеливаются выйти из павильона и совершить вальяжную прогулку мимо пруда с зазеленевшими, пока еще пустыми листьями безмятежных кувшинок и вдоль склона, поросшего душистой травой. Чонин дрожит, что трепещущая крыльями пеганка, взлетевшая с поверхности водоема, как только при ходьбе не нарочно задевает край рукава чужого ханбока на подкладке, сменившего утепленные ватные одежды. Знакомый всегда облечен в чинное, но неоспоримое великолепие, выраженное в безупречности кроя и искусности вышивки и декораций из золотой фольги, отчего даже невзначай дотрагиваться до тонкого шелка своими запятнанными пролитой кровью руками кажется ему непростительным злодеянием, хотя внутри все так и вопит о желании хотя бы на миг провести пальцами по  скрытой под ним ладони. Юноша, не ведая о мучениях души, следующей за ним, как мерцающий голубым светом квихва, не без интереса любуется широкими просторами живописной сцены пред ними, с упоением ловит каждый блик на хребте Кымджонсана, чья вершина скрыта за плотной завесой вытянутых облаков, и Чонин не может не искать повода задержаться в прелести этого дня дольше.       – Как проходит Ваша учеба? – произносит он первое, что приходит на ум, слепо уповая на то, что в глазах этого статного, словно неприкосновенного и невообразимого смертного не выглядит глупцом.        – Отнимает почти все время, – признается тот нехотя, несильно дергает за угольные тесемки чогори. – Почетный статус нонче купить способен каждый, но не все из их числа действительно толковые. После сдачи экзамена мне, вероятно, придется покинуть Тоннэ. Отец подумывает отправить меня в Ханян, к старшему брату. Он там не первый год и уже добился определенных успехов на государственной службе.       Необъятный страх острыми соколиными когтями, в которых зажата визжащая полевка, царапает грудь, и Чонин слегка пошатывается, как при недомогании. Дурную весть о скорой разлуке он предвидеть никак не мог – если бы он был на несколько столетий старше, ему бы достало способностей приоткрыть покров таинственного будущего, чем бахвалятся сородичи, не упускающие случая подшучивать над его младостью, – потому расколовшим небеса громовым раскатом звучат слова из уст напротив. Стоило раньше избавиться от этого смертного, дабы теперь не горевать о его отсутствии. Он что-нибудь придумает, убеждает себя Чонин. Быть может, когда наступит время, он отправится из родного леса вослед этому человеку, после редких и коротких свиданий с которым он, к своему великому удивлению, умиротворенного существования боле не представляет. Пока ему не возбраняется отдаться покорному течению часов, проведенных вместе, чести вести тягучие, прелюбопытнейшие беседы и смотреть в сияющие бесконечностью далеких звезд глаза с рвением безрассудным, которое возникает, когда в душе живет юность.       – Вы придете в следующий раз? – справляется знакомый по возвращении к павильону, когда день медленно клонится к закату, отчего розоватые отсветы на некогда цветущих кустах кажутся призраками увядших пионов. Он и так прилично задержался, и Чонин, снедаемый подозрениями, что каждая вылазка его была скорее маленьким актом непослушания, чем одобряемым поступком, теперь уверен, что домашние не преминут покарать его, хотя отрицать, что счастлив побыть с ним подольше, не имеет стыда.        – Приду.       – Мне спокойно, когда Вы здесь… друг.       От заветного прозвища дыхание перехватывает, как от сурового горнего вихря, обжегшего легкие. Чонин еще долго смотрит вослед невысокой фигуре, пока она не пропадает из виду и на поляну не опускается утомленный сумрак, стрекочущий эхом ухающих сов и щебетанием летучих мышей. Знатный сын считает его, притворяющегося простолюдином, равным себе – неслыханная дерзость, бесстрашие, даже сумасбродство, как сочтут многие, но такая благодать, неожиданная и желанная, для него самого, почти никогда не ведавшего ласки. Будет ли юноша столь же снисходителен, узнав кто стоял подле все это время и какой опасности он себя подвергал? Однажды Чонин отважится искусить судьбу и посвятит его в свою тайну в надежде, что тот не отвернется и не заколет его клинком, под которые он не раз грозился попасть.       Досадной неприятностью одолевают городской округ заморозки, словно жестокая зима возжелала оставить за собой последнее слово в обещании сызнова вернуть себе престол в вечной междоусобице сменяющих друг друга сезонов. Длятся они недолго и все же успевают погубить немало распустившихся цветов и только взошедших саженцев в полях, и отчаяние дребезжащей колесницей неотвратимого ужаса прокатывается по селениям, еще не оправившимся после разрухи, что принесла с собой война. Кумихо тоже приходится несладко – бродяги и путники, и без того нечастые гости, совсем перестают выбираться в лес, пережидая стужу у теплых порогов домов, потому лисы вынуждены странствовать к берегам моря, в рыбацкие деревни, опасаясь полчищ всегда голодных собак. Чонин в естественном своем обличии петляет меж озябших стволов деревьев, обнюхивая землю в поисках если не людей, то грызунов, и даже животное его сознание, хлопочущее преимущественно о пропитании, посещает славный образ со светлой улыбкой и низким бархатом голоса. Вознося молитвы о здоровье очаровательного юноши, он с блаженным воодушевлением ждет дня, когда они вновь смогут пройтись по их укромному местечку.        Как только холода отступают и край облегченно вздыхает, нежась в утешительном уюте солнечных лучей, знакомый не заставляет себя ждать. Со сведенными от усердия бровями взбирается он по склону и, завидев Чонина, что на сей раз не прячется в кустах, но с умиротворенным выражением лица, сдерживающим бушующее внутри нетерпение, стоит у кромки пруда, семенит быстрее. Поддавшись порыву, Чонин делает шаг навстречу ему, однако замирает, когда взгляд его цепляется за залегшие под чужими глазами непривычные тени и пунцовый жар щек. Он может объяснить первое усталостью от подготовки к экзамену, а второе – от скорой ходьбы, но запах друга, как он называет того пока робко в мыслях, найти оправдание не дает. Обычно сладостный, ныне он совсем тусклый, почти незаметный за едкой горечью трав и тем предвещающим беду зловонием, что не спутать ни с чем. За свою короткую по меркам кумихо, а не скоротечности людской жизнь Чонин встречал смерть не единожды, оттого скверну неотвратимости чует в сей же миг.        – Надеюсь, Вам не пришлось долго ждать, – шелестит запыхавшийся юноша и едва успевает прикрыться рукавом, зайдясь в судорожном, сухом кашле. – Мне было наказано не покидать крова, но не предупредить Вас я не мог.        – Предупредить о чем? – хрипит он, сглатывая подступивший к горлу вероломный ком и сжимая ладони в кулаки до жгучей рези.       – Из-за этих ненастных заморозков я захворал… но Вы не тревожьтесь. Отец созвал лучших лекарей Тоннэ, благодаря им я скоро поправлюсь.       Чонин находит в себе силы лишь медленно кивнуть, боясь, что глас его подведет. Этот бедный человек, как и подобает всякому смертному, наивно верит в благосклонность небес и не подозревает о том, что судьба его уже предрешена. Рушить его надежду он не смеет. Наблюдал он расставание бессмертной души с бренным телом многократно и сам бывал этому причиною, но никогда не отзывалось в нем чужое, безликое горе так, как теперь, когда он познает его сам, едва держась на ногах от вмиг накатившей слабости.       – Я вернусь, как только на этом пруду распустятся водяные лилии, и сыграю Вам на каягым, – друг впервые за их столь недолговечное знакомство протягивает дрожащую руку, и Чонин ласкает ее хладную нежность в собственных, как священный цветок, мечтая лишь о возможности прильнуть к ней лбом, щеками, губами – всем, только бы не отпускать с осознанием, что это их последнее свидание.       Траурная процессия медленно шествует от самого дома знатного господина к холму на опушке леса, что за пределами городского округа. Обернувшись лисой, Чонин ждет ее с раннего утра, когда зарево рассвета еще не успело показаться на горизонте. Из-за крепкого ствола клена, за которым прячется от недобрых глаз, лицезрит он белоснежные одеяния, напоминающие хрупкую чистоту камелий, цветущих у унылых развалин храма. Прикрывает глаза, не в силах смотреть, как тело, бывшее некогда бодрым, милым, живым, предают земле, и сама природа шуршанием пышной листвы воет в неукротимой печали, вторит смятенному опустошению его сердца. Не сдвигается с места до самой ночи, окутавшей все тяжелым покрывалом сонливости, освободительным для него. Когда вдалеке гаснет последний огонек и собачий лай наконец замолкает, выбирается он из своего укрытия и бредет к свежей могиле, бесшумно переставляя лапы по сочной зелени. Уже остывшая, но все еще размягченная земля пачкает прижавшиеся к ней живот и пушистое пламя хвоста, увитого призрачными очертаниями еще восьми таких же. С несдержанным скулежом Чонин дает волю слезам, крупным градом катящихся из раскосых лисьих глаз и с лихвой восполняющих их недостаток во взглядах людей, что намедни хранили вид непроницаемый, как это заведено у смертных, что привыкли быть невозмутимыми даже в мучительной разлуке. Он жадно вдыхает все слабеющий знакомый запах, пока не растворяется тот совсем в теплых воздушных потоках, знаменующих приближение лета, встретить которое уготовано лишь одному. Мир его теряет краски, ранит сильнее, болезненнее, чем если бы друг напоил его отравой в виде женьшеневого отвара или насквозь пронзил грудь его ветвью персикового дерева, и окончательно рушится.       Ослепительным всполохом на темных просторах небосклона возгорается данное им обещание непременно дождаться возвращения драгоценной души, не тухнет по прошествии ни первого столетия, которое Чонин проводит в дремучих дебрях, лишенный прибежища у вскоре возрожденного храма, ни второго, прожитого в блужданиях по закоулкам полуострова в отчаянных поисках хотя бы крошечного знака. На исходе третьего века он, изнеможенный, вновь селится в родных лесах, а в четвертом прячется по извилистым глубинам пещер от рева взрывающихся снарядов и непрекращающихся автоматных очередей, умоляя жестокую судьбину пощадить юношу, что навсегда остался в памяти его безымянным, и благословить его жизнью, как только пыль новой, безжалостно сносящей все на своем пути войны уляжется. В начале пятого столетия ярчайшая астра в созвездии Девы занимается сверкающим пожаром, и Чонин, истерзанный неувядаемой тоской, с твердой уверенностью выходит на улицы оживленного Тоннэ, что ныне зовется Пусаном. Время пришло – его человек уже здесь.       Кошмар, в котором Чонину предстают события давно прошедших лет, снится ему довольно часто. С приглушенным всхлипом в саднящем, пересушенном горле пробуждается он посреди ночи, но беспокойство его стремительно унимается, как только осязает он мягкую тяжесть чужого тела в кольце его рук. Его человек, имя которому Хан Джисон, настоящий, живой, блаженно спит, обдавая жаром дыхания его шею. Чонин сжимает его в объятиях, орошает кудрявую макушку горячими слезами, и скорбные, болезненные воспоминания понемногу отступают, рассеиваясь в дымчатом мраке ночи, обволокшим их общую спальню. Больше он не один.        Квартира в Сеуле, как теперь называют Ханян, Джисону необычайно нравится, но ему совсем не обязательно знать на какие уловки пришлось пойти Чонину, чтобы приобрести ее. Немало выслушал он беззлобных поддразниваний о материальном благополучии, какого на самом деле не имеет, но оставить возлюбленного без уютного, безопасного дома в огромном, незнакомом городе просто не мог. Вероятно, это одно из последних явлений плутовства, которые он совершит. Пора учиться жить как обычный человек, решает он, потому тоже находит себе занятие, причем весьма необременительное и даже полезное – работа в небольшом книжном магазине, пропахшем пылью, типографской краской и гладким деревом стеллажей и звенящем веселой трелью колокольчика над дверью, не доставляет много хлопот и дает возможность приносить Джисону новые томики по корпоративной скидке. К гулу метрополитена и гудкам переполненных автобусов вместо топота лап по земле и рокота колесниц, запряженных лошадьми, приспособиться оказалось труднее всего, а к бессметным толпам людей на улицах – так и не получилось. Однако именно сюда звезды привели Джисона, и он безропотно последует за ним, куда бы тот ни отправился.        – Задушишь, – хрипло шепчет Джисон, но послушно поддается рукам, повязывающим вокруг его шеи объемный вязаный шарф, поутру, когда Чонин, всегда просыпающийся раньше него, провожает его на работу.        – Тебе нельзя болеть, – он не обращает внимания на преувеличенное недовольство, но от короткого прикосновения губами к чужим надутым удержаться не может. Еще теплится в нем тоска утраты, подкрепленная тягостной боязнью, что ужас пережитого повторится, пусть и знает, что в этом еще неизведанном мире от легочной хвори погибают все реже.       Они похожи, этот Джисон и тот, покинувший его слишком рано. Все те же прозрачные звездные водоемы круглых глаз и маленькая родинка на пухлой щеке, журчащие переливы голоса и звонкий, заразительный смех. Юноша предается искреннему веселью, когда включает по вечерам незамысловатый фильм или вытаскивает его в барбекю-ресторан, на встречу с Со Чанбином, с которым возобновил общение и стал коллегами, и Хван Хёнджином, тем самым лучшим другом со школьной скамьи, чье появление Чонин принял куда прохладнее, чем присутствие Чанбина, и выражения лица его подвижного так напоминают милого друга из прошлого, что даже смотреть непросто, но он не простит себя, если упустит хоть одну десневую улыбку. Нынешний Джисон нравится ему больше – не скованный роковым недугом и высоким статусом знатного рода, наконец счастливый, освобожденный из бездонной пропасти удручающих мыслей, он может быть с Чонином всегда, отдаваясь ему всецело и полностью, сливаясь в объятиях физических и духовных.        – Как ты мог меня уделать, если я показал тебе эту игру только позавчера? – шутливо возмущается Джисон и расплывается на диване, драматично прикладывая руку с зажатым в ней контроллером игровой приставки ко лбу.       – Я быстро учусь, – усмехается Чонин, не скрывая хвастливого самодовольства. Приучиться к пользованию телефоном и изысками современной техники стало не такой уж сложной задачей, хотя неоновое сияние бесчисленных светофоров на извилистых улицах столицы, громогласная трель телефонных звонков и будильников и щелчки затворов камер режут чувствительные зрение и слух своей неестественностью.       Трудиться Джисону, обретшему долгожданный смысл жизни в музыке, приходится немало, как и тому юноше, что проводил все свое время за учебой и подготовкой к государственному экзамену, который так и не успел сдать. Порой он и Чанбин задерживаются в студии до позднего вечера, чего Чонин откровенно терпеть не может, но чаще, к его удовольствию, сидит в смешной позе с поджатыми к груди коленями за столом в противоположном углу спальни, пока часы не пробьют далеко за полночь. Потом Джисон, кривясь от покалывания в затекших ногах и шее, падает на подушки к терпеливо ожидающему его Чонину, к которому он, вечно мерзнущий, льнет тесно, греет холодные ступни в носках о его теплые. Засыпает Чонин, только удостоверившись, что чужое ровное дыхание не прервется внезапно, лишив его данного свыше дара. Очередной разлуки он точно не перенесет.       Ненавязчивый стук клавиш отбивает мерный ритм, отскакивая от стен притихшей комнаты, освещаемой лишь настольной лампой. Джисон, погруженный в глубокое звучание аккордов в наушниках, неуклюже пританцовывает на стуле, являя собой прелестную усладу для глаз, неотрывно наблюдающих за ним с постели. Чонин неторопливо обводит взглядом упавшие на нахмуренный лоб темные завитки, аккуратную линию профиля с едва заметно опущенным кончиком носа, маленький рот и яркий маяк родинки на ключице, виднеющейся из-под растянутого ворота старой футболки, – каждую деталь он вкушает, как лакомый эфир, оседающий в груди упоительной лаской к избраннику. Не сосчитает он сколько раз воображал себе миг их встречи, вопрошал, каким именем тот будет зваться, каким статусом обладать, сохранит ли нежность черт и живость нрава иль предстанет совсем иным. Ни на день не забывал он о том, кому отдано его сердце, отчего теперь с трудом верит, что может видеть Джисона собственными глазами.       – Ты так смотришь, будто хочешь меня съесть.       – Может, так и есть, – отзывается он вполголоса, забавляясь смущенным видом юноши, накрывшего ладонью щеку.        – Если ты голодный, в холодильнике полно жаркого, что отец передавал, – бормочет тот, поправляя наушники, и боле подтрунивать над ним Чонин не смеет, пусть и невыносимо хочется. – Еще я тебе клубнику принес. Свежая, из Чинджу.        Еще одна осознанная жертва, на которую ему пришлось пойти, – полный отказ от поедания человеческих внутренностей. Добычи в Сеуле много, больше, чем он когда-либо видел, но ловить ее уже не так просто, как раньше, да и не положено, если он всерьез вознамерился обрести возможность вести жизнь смертного, как бы ни страшился этого. Поначалу насытиться обычной едой совсем не выходило, и Чонин едва держался, чтобы не разорвать клиента в книжном магазине или случайного прохожего на части, но никогда – Джисона. Тот, прознав о его неутолимой страсти к сердцам и печени, пусть он и не уточнял чьих именно, уговорил господина Хана, проявившего желание помогать им даже издалека, отправлять в столицу контейнеры с хе из говяжьего сердца и жарким из утиной печени. Этого Чонину, к его пребольшому счастью, оказалось достаточно, чтобы усмирить древний голод. Приятным дополнением стала клубника, полюбившаяся ему еще в их первую поездку в Сеул, потому он с широкой улыбкой на лице хватает из холодильника пластиковую упаковку с вымытыми ягодами.       – Отец опять просил поблагодарить тебя за Джуёна. С ним наш цветочный магазин преуспевает, – говорит Джисон, вновь приспуская аппаратуру с головы, как только он возвращается в спальню.        – Я рад, что смог хоть немного отплатить господину Хану за то, что украл его сына, – отвечает Чонин и довольно мычит от сахарной липкости клубничного сока, тающего на языке. Перед их окончательным отъездом из Пусана он благодушно позаботился о том, чтобы немощному старику, страдающему от неизлечимых приступов артрита, не пришлось заниматься хозяйством в одиночку и приставил к нему Ли Джуёна, смышленого, деятельного мальчишку, на вид немногим младше самого Джисона. Вот только знать ни ему, ни его родителю о том, что пред ними вовсе не человек, но токкэби, задолжавший Чонину столетия два назад, не следует. Пока дух исправно исполняет свои обязанности и не доставляет господину Хану проблем, не считая мелких, безобидных проказ, он может быть спокоен.       – Никого ты не крал, бесстыдник!       Чонин осторожно хлопает по постели рядом с собой, и возлюбленный колеблется чересчур мало для убедительности состроенного им вида, прежде чем откладывает работу и присоединяется к нему под приятной тяжестью одеяла. Прижавшись щекой к груди Джисона, он переводит взгляд на широкое окно, за коим чернеет безмолвная гордость январской ночи. Снег крупными пушистыми хлопьями кружится в завораживающем танце, скользит по воздуху плавно, как по сцене, залитой лунным светом, и Чонин, разморенный, смыкает веки, задремав.       – Лисенок, – он вздрагивает от услышанного обращения, и с губ его слетает сдавленный вздох, стоит Джисону, аккуратно перебирающему пальцами его волосы, задать свой вопрос, – ты когда-нибудь видел, как цветут водяные лилии? Я столько лет жил в Пусане и работал с растениями, но именно эти попадались мне лишь в документалках.        – Знаю я одно место, где они особенно хороши, – шепчет он и крепче сжимает талию своего человека под футболкой. – Поедем туда в мае, только захвати с собой гитару.       Однажды Чонин обязательно раскроет Джисону свою тайну. Не сегодня и не завтра, но боле он любовь свою, новой встречи с коей ждал эти мучительно долгие столетия, не потеряет. Под спокойное биение живого сердца под ухом, окутанный родной сладостью знакомого запаха, он загадывает желание – пусть этот чудесный юноша, предназначенный ему судьбой, смилостивится над ним и примет безоговорочно, не отвернется в ужасе, дабы обратилась душа лисья человеческой навсегда и встретили они старость рука об руку.