Инквизитор

***

Я сейчас очень беспокоен — не могу уснуть, пусть мои глаза и слипаются, словно зашпаклёванные. Мигаю и впадаю в мрак, вижу всякий бред, хожу по разным местам, которые не могу рассмотреть, делаю вещи, которые не могу осознать, чувствую резкую боль в ноге и снова возвращаюсь туда, где был ранее. Сюда. Это наша комната, да. Я бы назвал её казармой… или бараком, не знаю точно. Я пока ещё не определился и долго об этом не думал никогда — у меня мало времени и, парадоксально, так же мало работы. Не могут меня никуда толком пристроить. Как и остальных, впрочем… Нас много. Действительно много: не могу перечесть даже здешних. Но их много, да. Много. На улице зима, а у нас здесь, каждую ночь, будто бы майский полдень, пропахший потом, сигаретным дымом и аммиаком. Нам тепло, даже жарко. Тем более тем из нас, кто носит пальто или шинели. За глаза презрительно зову их «привелегированными псами», ибо к ним не отношусь, да и не особо желаю. Разница между мной и ними всё равно небольшая: пока они псы высших господ, я незаслуженно донимаемый паразитами вол. Или побитая кляча. Или другое одомашненное и мученое животное. Неважно. Мы все тут одомашненные. Господа-волшебники постарались, сукины дети. Роберт, например, который сейчас лежит под моей тушей и доской, издающий храп, похожий на продукт содома свиристеля и кашалота, был коровой — сам он туп, глаза стеклянные, не обращающие внимание ни на что, даже на пытающихся забраться в них оводов и мух, на теле красные пятна и гнойники, с которых при нажиме вытекает сгущённое молоко, на которое слетается только больше жужжащей и кусачей твари. Джек, который справа от меня, был бараном. Три близнеца-инвалида тоже. Старик в углу тоже. Даже отхаркивающийся в углу напротив старика мальчик тоже. Все бараны. Другая часть остальных — козлы, другая часть оставшихся остальных — индюки, мясные птицы на убой… Все наши женщины — куры-несушки и инкубаторы, выполняющие важную работу: повышение демографии магиеспособной части населения. Мы же, мужское население — все домашняя скотина да птица, все похожи, все рабочи. Никакой индивидуальности, никаких отличительных черт. Мы — огромный звериный поток. Настолько огромный, что на нас не хватает работы — часто занятость просто имитируется. Даже у меня, на плантации цикуты, где я горбачусь стабильно с утра и до ночи, обрабатывая при этом от силы одну одной тысячной. Таких как я на этой плантации много. Нас много — она одна. Продуктивность, конечно же, у нас не прямо пропорциональна количеству рабочих: в теории, работая все вместе и одновременно, мы и могли бы скосить всё поголовно, оставив после себя только пустое поле, как стая саранчи. На практике же мы бы просто поубивали друг друга, порубили бы один одного серпами, острыми локтями и коленными чашечками. Большой потерей это, конечно же, не было бы — люди сверху быстро бы нашли нам замену, а при повторном инциденте — замену замене, при последующем повторном инциденте…

***

…в этом нет никакого смысла: весь прошлогодний «урожай» был перетворён в солоноватый кашеподобный студень, который все мы дружно поглощали на завтрак, обед и ужин (удивительно, но никаких признаков авитаминоза или нарушения пищеварения, как я знаю, зафиксировано не было). Труда не жалко — жалко времени, которого у нас, наверняка, осталось немного. Я не понимаю, почему они держат нас в живых и не устраивают массового геноцида. Я знаю, что они на это способны. Я читал в газетах про насланные ими природные катаклизмы, унёсшие тысячи наших людей, ещё до того, как они начали медленно, но верно, промывать нам мозги пропагандой и своей «магией», которой я, в прошлом работающий в лаборатории, никак не могу придумать ни одного логического объяснения. Я видел, как они превращают грязь в золото и наоборот, ликвидируя всё честно заработанное нами имущество с холодом в глазах, без единой самодовольной ухмылки или презрительно скривленных губ. Словно им не было до нас никакого дела и они не испытывали по отношению к нам никаких эмоций. Никакой ненависти, никакой мстительности, которой можно было бы обосновать смену режима в стране и откат назад, куда-то в пору феодализма. Единственное, что было в них, так это презрение и отвращение, которые, пусть и являются эмоциями, воспринимать таковыми я не буду, дабы не колечить своё эго. Это чертовски унизительно. Унизительно быть для них тупым животным, которым я себя никогда не считал. Гораздо проще считать себя частью механизма, к которой относятся как к простой части механизма… Я зря подумал об этом всём. Теперь почти растерял весь авторитет перед самим собой и даже не знаю, как вернуть себе хотя бы толику… Поэтому я перекатываюсь на бок и просовываю руку под свою койку, немного мельтешу… ещё немного — и достаю в наглую сворованную миску, толчёный в ней уголь и камень. Да, я толчу уголь, когда нервничаю и не могу уснуть. Совмещаю приятное с полезным, так сказать. Пока Роберт и остальные только и делают, что храпят и стонут, я работаю во славу своей гордости. Я работаю сейчас и буду работать, пока не устану. А когда устану — продолжу работать, и так до тех пор, пока не успокоюсь. Тогда я верну всё своё «оборудование» обратно на место: положу на имитированную полку, прибитую мной же к столбику. Знает о ней только неполноценный Роберт, но он, конечно, не считается. Он глуп, заторможен и, наверняка, болен чем то вроде аутизма или ДЦП. Мне он не нравится, но больших проблем он не создаёт. Он мне не мешает и не копает под меня, как я уверен, делает это мой управляющий. Имени его я не знаю, мне оно не нужно. Но я знаю его натуру: тот же скот, что и большинство. Заплывшая свинья, хуже псов, которая вечно тычет своим рылом куда не надо. Мы все тощие, как спички, и только он один такой масляный и лоснящийся. Но глаза у него меньше наших, отчего он видит меньше и упор на вещи делает больший. Чем меньше область применения, тем больше прилагаемая сила… в его случае. Он за мной следит, а я не показываю вида, что замечаю это, и имитирую работу, как это делают все. Но я чувствую его взгляд на своём затылке и меня это пугает не меньше, чем вероятность моей смерти от рук волшебников. Мы знаем очень мало. Они не устраивают геноцид, они не убивают забавы ради, но они казнят при неповиновении и попытке пойти против режима. А эта свинья, наверняка, из чистой неприязни к моей натуре, пытается найти хоть что-то против меня, чтобы донести об этом руководству и покончить со мной. Уверен, он только и делает, что снит, как меня прилюдно выворачивают наизнанку, словно перемалывают в мясорубке. Будь моя воля — убил бы, лишний раз не думая, но у меня и так достаточно "факультативных занятий". Неделю назад, когда была моя очередь идти на склад за удобрениями, я стащил немного себе, для личных целей, и до сих пор ношу их во вшитых изнутри штанин карманах. Калийная селитра, как я знаю, не ядовита, поэтому проблем со здоровьем у меня быть не должно. Но я в этом не очень уверен — давно мне не приходилось работать с реактивами. Да и вообще я много чего не помню, если быть предельно честным. От меня старого осталось только тело и желание курить — мозг частично атрофирован. Но, даже так я всё ещё способен на многое. Этим ублюдкам лучше бояться меня. Я не задрожу перед неведомой силой и не сбегу, как трус…

***

…в последнее время я вообще курю мало, правда. От этого у меня скопилось много спичек и я, от скуки, стал отскребать подбитым камнем (у нас не было доступа к острому, даже ели мы руками) с них серу так, что на выходе с каждой спички у меня получалось процентов девяносто пять древесины и пять серы. Я сделал себе кучку зубочисток, но не то что бы они были мне нужны. Поэтому вскоре я просто выкинул их за ненадобностью. Сигареты выкинуть следовало бы тоже, но делать этого я не стану — мои запасы всё равно скоро закончатся, а идти и красть ещё мне не особо хочется… Думаю, что брошу это всё. Либо попробую делать самокрутки, набитые сушёной травой. Забавы ради. Мне скучно и одиноко, я совсем не знаю, куда себя деть. Роберт — очевидно ужасный и приставучий собеседник. Он постоянно лезет ко мне, что-то лапоча и жалуясь на боль, действуя мне на нервы. Я говорю ему отойти и отпихиваю от себя рукой, чтобы он наконец-то отстал, но он этого не делает. Поэтому каждый раз я вынужден давать ему по бугристому лицу или по ноге, где, я знаю, она у него гноится. И тогда, только тогда он отстаёт, убегая от меня в слезах и наконец-то оставляя меня в покое. Тогда я снова успокаиваюсь и слегка придрёмываю. И так до тех пор, пока он вновь не прибежит ко мне плакаться, словно я его чёртовая мамаша... Тогда всё повторяется и он снова вынуждает меня применять силу. Я его проклинаю и яростно жду, когда он наконец-то умрёт. Он портит мой имидж, я знаю: вижу, как остальные обходят меня стороной, словно я какой-то не такой. И это оскорбительно. Я был брошен на произвол судьбы и был никому не нужен. Я был унижен и использован магами с их псевдоэксплуатацией. Я был унижен и брошен коллегами по работе, которые даже парой фраз со мной обменяться не желали. Даже своей женой я был унижен: за все два года не получил ни одного письма, хотя всем, даже Роберту, письма приходили...

***

...собираюсь сегодня совместить приятное с полезным, ибо совесть мучает меня, и я так больше не могу. Я был уродом, да. Наверное поэтому Марта мне и не пишет. Я, конечно, плохо поступил, отдав её и нашу дочь в "заведение", но разве я мог поступить по другому? Меня пытали и угрожали убить. Я боялся... Но за жену с дочкой я боялся, конечно, больше. Мне угрожали и их расправой тоже и, только поэтому, я согласился. Конечно. Мне следует извиниться перед ней, это точно, и я сделаю этого сегодня. Я уже подготовился: получил освобождение у руководителя, позаботился о передачке. Я долго готовился, правда. Я готовился год, собирал то то, то это, лишь бы ей угодить. И вероятное столпотворение гнусных ублюдков-волшебников, потрахивающих мою жену, дочь и всех остальных наших женщин мне не помешает... ...Поэтому я собираюсь выходить, беру угощения, шило и самодельную гранату.