Когда весной зацветет абрикос

…Быть может, ему всё это снилось, и на самом деле он умирал, пока разум его прокручивал единственное светлое воспоминание, так и не выцветшее из сердца, как он ни старался. Словно гладкие бусины под пальцами, образы медленно скатывались в единую цепочку. Может быть, он так держался за Юй Танчуня, что теперь смог воссоздать всё в мельчайших деталях, вместе с окружением, и даже смутным запахом лекарств и крови, пропитавшим тем днём его покои — а, может, он просто бредил в предсмертной агонии… …Яркий свет лился из окна — так, словно на улице была снежная зима, а не ранняя осень. Среди смятых белых простыней и покрывал на его постели лежало хрупкое бессознательное тело. Юй Танчунь. Господин Юй, будьте прокляты его предки. Тёмные волосы его рассыпались гладкими прядями по вышитым драконами и облаками подушкам, а длинные ресницы даже не дрогнули, когда доктор Чень в очередной раз стянул края раны. Аккуратно очерченные губы Танчуня казались бескровными, но болезненный вид ничуть не умалял красоту. Казалось, даже на пороге смерти этот человек оставался подобен изысканному нефриту. — Как он? — Чжань Цзюньбай внезапно обнаружил, что может говорить. Голос вернулся к нему так резко, что неподготовленное горло неприятно захрипело. Он продолжал внимательно следить, как Чень Юйчжи перевязывает плечо Юй Танчуня, сам не зная, чего ждёт. Доктор Чень тогда понятия не имел, что государственный служащий Чжань Цзюньбай связан с Золотой Лошадью и поставками опиума. Он считал директора Чжаня своим добрым другом, и всегда относился к нему с уважением. — Директор Чжань, всё в порядке? — Чень Юйчжи свёл брови. — Если вам дурно от запаха крови и лекарств, выйдите… как только я закончу обрабатывать рану Юй Лаобаня, я сообщу… Только теперь Чжань Цзюньбай понял, что его руки дрожат, сжимая всё ещё целые чётки. Пальцы сжались на прохладных бусинах, словно в поисках спасения. Чжань Цзюньбай хорошо помнил этот день — первый шок, когда Танчунь вдруг оказался между ним и наемником, закрыв его собой от ножа. Впервые кто-то спасал его ценой собственной жизни — и этим кем-то оказался человек, который положил свою жизнь, чтобы отомстить ему. — Не беспокойтесь обо мне, — Чжань Цзюньбай раздражённо выпустил чётки, позволяя им упасть на изголовье постели. — Делайте, что должны. Он вдруг застыл, понимая, что доктор Чень нервничает. Почему он прежде этого не замечал? Чень Юйчжи так распереживался, что даже лоб покрылся испариной. — Вы знаете о его болезни, — поражённо выдохнул он. — Как давно?.. Чень Юйчжи вздрогнул, словно его поймали с поличным. Ножницы резанули мимо бинта с нелепым лязгом. — Юй Лаобань рассказал вам? — он выглядел пристыженным, как если бы не знал, стоит ли посвящать Чжань Цзюньбая в подробности — не был уверен, как много тот знает. — Да, — Чжань Цзюньбай опустил глаза. Разумеется, если бы Юй Танчунь очнулся, он бы всё опроверг, но сейчас некому было уличить его во лжи. Чжань Цзюньбай собирался этим воспользоваться. — Неужели нельзя ничего сделать? Доктор Чень надолго замолчал, возясь с перевязкой. Было видно, что внутри него идёт борьба. — Так жаль, — Чжань Цзюньбай снова перевёл взгляд на бледное лицо Юй Танчуня, позволяя чувствам пробиться наружу. У него всё ещё спирало дыхание при мысли, что Юй Танчунь с самого начала знал, что покинет его до прихода зимы. Знал — и молчал. Доктор Чень остановил перевязку, и, внимательно глядя на директора Чжаня, открыл рот — и тут же закрыл его, передумав говорить, что хотел. — После такой серьёзной травмы его состояние наверняка ухудшится… по моей вине, — аккуратно сменил тему Чжань Цзюньбай. — Как же всё это несправедливо. Человек его таланта подобен божественной музыке. Такие рождаются раз в столетие, но срок их жизни недолог. Кажется, здесь — но, сколько ни удерживай, всегда растворяется в пустоте, словно эхо. — В том нет вашей вины, директор Чжань, — пробормотал доктор Чень. — Если бы Юй Лаобань меня слушал, я мог бы сохранить ему жизнь, но он сам решил, что лучше погибнет на сцене, чем лишится голоса. Это его выбор. Вы правы, человек его таланта живёт лишь оперой. Без возможности петь он всё равно, что мёртв. Чжань Цзюньбай не верил тому, что слышал. Выходит, Юй Танчунь и здесь его обманул… — Но разве после ранения он не утратит форму? — отметил Чжань Цзюньбай, старательно делая вид, что это лишь догадки. На самом деле, он помнил, как тяжело Юй Танчуню давалось восстановление, и как быстро в Саду Тяньюнь ему нашли замену, не веря, что он когда-либо сможет выступать. Все костюмы, подаренные ему Чжань Цзюньбаем, отдали другому исполнителю. Танчунь вынужден был вернуться в дом директора Чжаня, оказавшись на улице без средств. Тогда Чжань Цзюньбай считал, что заполучил Танчуня навсегда — кто же знал, что дни их сочтены. Вероятно, потому Танчунь и не боролся за место на сцене, посвятив себя возмездию. — На самом деле, шансы сохранить ему жизнь уменьшаются с каждым днём. Если месяц назад я мог обещать, что помогу ему, сейчас… такая операция несёт не только риск утраты голоса, — признал доктор Чень. — Я не хочу, чтобы мой друг умер на операционном столе. Но, если не оперировать, он едва ли доживёт до первого снега. Потеря — часть жизни, но смириться и принять её я всё ещё не могу… Решение господина Юя причиняет нам боль, но мы должны уважать его. — Но вам ведь не требовалось разрешение, чтобы остановить кровотечение и обработать его рану, — резко оборвал его Чжань Цзюньбай. — Ваша работа — спасать людей, доктор Чень. Разве вы не замечаете, что господин Юй делает с собой? На нежном лице доктора Ченя пронеслась вереница эмоций. Глаза его странно блеснули. — Нельзя принимать решение за человека, который вам дорог, — он продолжил терпеливо бинтовать плечо Юй Танчуня, и стало понятно, что говорил он всё это совсем не Чжань Цзюньбаю, а самому себе. Вероятно, думал о Цзян Юэлоу. — Даже если вы знаете, что решение это рано или поздно убьёт его? — надавил Чжань Цзюньбай, осознавая, что доктор Чень едва ли сможет что-то на это возразить. Он всё ещё чувствовал привкус пепла во рту, так что тщательно подбирал слова, зная, что доктор Чень — легко внушаемый человек. — Он не простит этого ни мне, ни вам, — Чень Юйчжи покачал головой. — Иногда мы должны спасать тех, кто нам дорог, от них самих. Чжань Цзюньбай уловил то самое мгновение, когда его слова достигли цели. Глубокие глаза доктора Ченя наполнились горечью, о которой он никому не смог бы рассказать. Доктор Чень умел любить, и сердце его принадлежало человеку, которого он так отчаянно пытался спасти против его воли… В спальне стало на какой-то момент так тихо, что, казалось, ни Чжань Цзюньбай, ни Чень Юйчжи больше не осмелятся заговорить, но затем, когда перевязка закончилась, доктор Чень осторожно кивнул. — Я понимаю, директор Чжань. Но я не буду тем, кто лишит его голоса. Я дам вам контакты врача… — он замялся, смутившись, видимо, выражению неуместного торжества на лице Чжань Цзюньбая. — Я ничего не могу обещать, потому что состояние господина Юя ухудшилось с тех пор, как я в последний раз выписывал ему лекарства, — он достал из нагрудного кармана визитку коллеги, принимавшего в Гонконге, и, коротко кивнув, удалился. Видимо, ему стало стыдно за то, что он позволил себе предать друга таким образом — даже если только на словах. Чжань Цзюньбай проводил доктора Ченя задумчивым взглядом, осознавая, что его более совершенно не интересует ни он, ни Цзян Юэлоу. Вновь подобранные по привычке последних дней чётки в его ладони медленно нагревались, а бледность с лица Юй Танчуня постепенно отступала. Юй Танчунь был жив, и лишь это теперь имело значение. Чжань Цзюньбай не позволит ему умереть — не теперь, когда ему удалось каким-то чудом вернуться в прошлое, где Танчунь — Фу Чэн — всё ещё понятия не имел, кто убил его семью. — Цю Мин? — подозвал своего подручного директор Чжань, и тот появился в дверях бессловесной тенью. — Ты всё слышал. Свяжись с врачом. Организуй транспортировку в Гонконг, — он помедлил, а затем, стянув часы с запястья, бросил их на пол. — Избавься от них. Пряжка тяжёлых часов, инкрустированных изумрудами, оцарапала его кожу, но он едва замечал боль. Всё это время его взгляд был прикован к бессознательному Танчуню в его постели. — Вы уверены? — Цю Мин непонимающе приподнял часы с пола. — Это ведь подарок… — Я прекрасно знаю, чей это подарок, — Чжань Цзюньбай скривлился. — Не желаю больше их видеть. Попадутся мне на глаза ещё раз — вышибу мозги. Ясно выражаюсь? Он сам не заметил, как перешёл на угрозы, и Цю Мин, осознав, что его господин зол, спешно спрятал часы в кармане. — Разумеется, Четвёртый Господин. Как скажете, — он попятился, но затем, остановившись, ещё раз переспросил. — Когда господин Юй очнётся, он может поинтересоваться… — Я еду с ним, — Чжань Цзюньбай опустился на край постели и вложил чётки в раскрытую ладонь Танчуня. — Я буду рядом и отвечу на его вопросы. — Но ваши дела… — Цю Мин замолчал, натолкнувшись на злой взгляд директора Чжаня. Он никогда ещё не видел его таким — казалось, с него слетела маска доброжелательности. Чжань Цзюньбай был чудовищем. Когда дверь за слугой закрылась, он всё ещё продолжал неподвижно сидеть у постели Юй Танчуня. Казалось, время застыло в этом моменте, словно в капле затвердевшей смолы, нанизанной на шелковый шнурок.