Сломанные души

Ночь наступила так же, как и все предыдущие, холодная и молчаливая, с туманным светом луны, что едва пробивался сквозь занавеси, обвиваясь золотыми полосами вокруг деревянных панелей. Всё казалось затмённым, замкнутым, как сама ночь. Анна сидела за фортепиано. Она играла и играя будто успокаивала свою душу каждую ночь, перед неизбежным. Музыка словно уносила ее с этих мест, этой комнаты напоминающей ей клетку. Когда она закончила играть в комнате стало тихо, но эта тишина звучала так громко, что Анна слышала даже свои собственные мысли.  Владимир пришёл поздно, как всегда. Он не стучал, не ждал приглашения. Он просто входил, зная, что в этом доме, и в этой комнате, он был хозяином. Он был тем, кто мог всё. Даже её. Он стоял на пороге, облокотившись на дверной косяк, наблюдая за ней. Его взгляд был — жгучий, тревожный, не дающий покоя. Он не мог оторваться от её фигуры, которая в этом свете казалась такой уязвимой, такой нежной, и незащищенной. — Анна… — его голос прорезал тишину, но был тихим, как если бы каждое слово было тяжёлым бременем. Она не ответила, не подняла взгляда. Сердце её билось быстро, но она сдерживала дыхание. Страх не был новостью для неё, но с каждым днём он становился всё более невыносимым. Она знала, что эта ночь будет такой же, как и все предыдущие, но в глубине души она всё ещё надеялась на чудо, которое могло бы спасти её от этой тирании. Владимир шагнул вперёд, безмолвно, как тень. Подошёл к ней, остановился прямо у фортепиано. Его рука коснулась её плеча — сначала лёгкое, почти неслышное прикосновение, потом оно стало более уверенным, почти властным. Он развернул ее к себе и Анна почувствовала его дыхание на своём лице. Оно было горячим, тяжёлым, почти вязким, и от этого её кожа вздрогнула. Она не могла найти в себе сил ответить. Её молчание было ответом, но Владимир, как всегда, был неумолим. Он медленно наклонился к ней, продолжая говорить таким голосом, который был одновременно мягким и требовательным. — Ты сводишь меня с ума… — его дыхание теперь ощущалось на её шее. — Тебе не нравится, когда я прихожу? Ты не хочешь видеть меня? Её руки дрожали, она не могла пошевелиться. Анна ощущала, как его запах проникает в её сознание, как его присутствие сдавливает её. Она не могла ответить. Как могла она ответить? Как можно было говорить с тем, кто был её хозяином, кто мог уничтожить её мир одним словом? Несмотря на свою внешнюю спокойность, напряжение которое он создавал, было почти осязаемым. Он знал, что она не будет сопротивляться. Он знал, что она не сможет. Тогда его руки скользнули к её талии, поднимаясь выше, к её ключицам. — Ты моя… — шепнул он ей, его голос едва слышный, но полный силы, с которой она не могла бороться. — Ты всегда будешь моей. Анна закрыла глаза, но её сердце уже было почти на грани. В её груди было много всего — страха, боли, отчаяния, но также и желание, от которого она не могла избавиться. Она не просила этого, но её тело, несмотря на её желание сопротивляться, начинало реагировать. Это была не её воля, это был ответ её тела на его прикосновения, ответ на его власть. Он почувствовал, как её тело слегка напряглось, а затем стало более податливым. Его рука скользнула по её шее, затем по груди, и он задержался, наслаждаясь её безмолвным подчинением. В этот момент он ощущал, как разрывается всё, что он когда-то знал о себе, о своих чувствах. Его желание обострялось до невозможности, и он не мог больше сдерживаться. Он наклонился и поцеловал её губы — сначала лёгко, потом сильнее, с давлением, которое должно было быть понято как требование. Анна почувствовала, как её душа уходит, как её тело теряет контроль. Всё, что она могла сделать, это сидеть, тихо сжимая пальцы на подлокотниках фортепиано. Она была как птица в клетке, прекрасно осознающая свою беспомощность, но не в силах вырваться. Глубокое дыхание — всё слилось в один нескончаемый момент. В этот момент было только два человека, два тела, две души, которые, несмотря на разницу в их положении, не могли быть друг без друга. Но это была мучительная любовь. Анна знала, что каждое утро она будет просыпаться с тем же ощущением, с тем же ужасом перед тем, что произойдёт, но и с надеждой, что однажды всё закончится.