Ацуму
2 февраля 2025 г., 01:56
Спустя семь дней со дня встречи Ацуму замечает в Сакусе пять вещей.
Первая: Он ненавидит толпы.
Вторая: Он по возможности избегает любого физического контакта.
Третья: У него ненормально гибкие запястья.
Четвертая: Он почти всегда носит костюм.
И Пятая: У него черные и чрезвычайно выразительные глаза.
Ацуму становится немного не по себе из-за того, что он мысленно записывает все эти пункты у себя в голове, как какой-нибудь чудаковатый сталкер с косоглазием, но ведь нет ничего плохого в том, что он пытается найти слабые места Сакусы, так же?
Мой ментальный возраст и правда иногда опускается до пяти, думает он, восхищаясь Осаму. Потому что, хотя его первоначальный гнев и утих, на смену приходит сухая горечь, а во рту остается острый привкус намека на неудачу.
В добавок ко всему, не то чтобы три последних пункта являются слабостями как таковыми.
И не то чтобы тема костюмов имела отношение к делу. Совсем нет. Это просто как будто странно, что за последнюю неделю, проводя почти все время вместе, Ацуму ни разу не видел его на людях ни в чем кроме черного или серого костюма. Ты же знаешь что это не обязательное условие для работы, да? Спрашивает Ацуму, на что телохранитель просто пожимает плечами. Они не едят и не проводят свое свободное время вместе, поэтому Ацуму лишь трижды видел его в обычной футболке и шортах, пока тот бесшумно передвигался по коридорам дома.
(В первый раз Ацуму едва не прикусил язык, сколько же чертовых мускулов у Сакусы на теле, но он и дальше будет делать вид, что ничего не заметил.)
Ацуму действительно нужно немного времени, чтобы привыкнуть к тому, что незнакомец живет в такой непосредственной близости от него. Его дом конечно не как у Гэтсби, но тоже неплох. Это просторное двухэтажное пространство с выходом на крышу и небольшим садом, огороженное забором. Надо отдать ему должное — раньше он действительно жил здесь вместе с Осаму, пока этот чёртов братец не переехал поближе к работе. И все-таки, несмотря на то, что дом определенно слишком большой для одного человека, он привык жить здесь один. Соседство с Сакусой — в своем роде попытка разобраться со своими личными границами и зонами комфорта, возможность научиться терпению.
(Особенно когда он ложится спать, зная, что Сакуса спит в соседней комнате, совсем рядом, но он опять будет делать вид, что эта мысль совсем его не беспокоит.)
И всякий раз когда они мимоходом встречаются глазами, янтарно-карие с черными, Ацуму лишь слегка кивает, а Сакуса повторяет.
И без лишних слов понятно, что избегание друг друга — норма, и когда общение неизбежно, оба редко настроены на дружеское взаимодействие, Ацуму все еще не до конца простил обидные слова с их первой встречи, а Сакуса не оставляет язвительные комментарии в свой адрес без ответа.
— Итак, — спрашивает Ацуму на восьмое утро, пока сидит на пассажирском сиденье рядом с Сакусой за рулем, везущего его на студию, — насколько все плохо?
Сакуса бросает на него мимолетный взгляд.
— Насколько плохо что?
— Твоя гермофобия. Не понимаю почему ты выбрал именно эту профессию. Ты же ненавидишь толпы и физический контакт.
— Прямые прикосновения — поправляет Сакуса, фокусируя взгляд на дороге. — Близкий физический контакт терпим, при необходимости.
— А если серьезно? Телохранитель? Для знаменитости? Спорные жизненные решения, Оми-Оми. Ты же знаешь, что такая работа включает в себя оживленные места и большие скопления людей?
— О, вау, никогда не думал об этом, — говорит Сакуса. — Боже мой, твоя проницательность ошеломляет.
Ацуму лишь хмуриться. «Этот сарказм меня бесит».
Семь лет на сцене, и с ним еще никогда не разговаривали таким язвительным тоном. Всегда только восторг, лесть и поклонение. Но теперь стоит ему бросить случайное замечание в своем привычном стиле — и не важно, осознает ли он ту едва заметную злость, что сквозит в его словах, — Сакуса реагирует как предохранитель при перегрузке — автоматически начинает презирать. Если бы не затянувшееся испорченное первое впечатление, Ацуму бы даже сказал, что находит это освежающим. Возможно.
— Тогда не разговаривай со мной так, как будто мне десять, — говорит Сакуса. — И не говори мне о спорных жизненных решениях. Если бы ты воздержался от некоторых противных комментариях о других людях, то не получал бы сейчас столько хейта.
— Я правильно понимаю, что ты думаешь, что если бы я был супер милым, то мне бы сейчас не угрожали расправой? — переспрашивает Ацуму. — Как наивно, Оми-Оми.
— Я сказал не так.
— А я просто говорю как есть, — говорит Ацуму. — Если кому-то нужно, чтобы его жалели после каждого неугодного комментария, это его проблема.
— Именно тут тебе и не хватает эмпатии, — отвечает Сакуса. — Чувства людей не игрушки, на сколько я помню.
Шестая вещь, которую Ацуму замечает в Сакусе: несмотря на то, что они оба прямолинейны, Сакуса говорит меньше, реже меняет тему, и больше думает о чувствах других людей. Это поражает, в какой-то степени. Сакуса способен замаскировать некоторые из своих наиболее язвительных мыслей различными выражениями на своем лице и, похоже, не способен лгать, в то время как Ацуму патологически лжет и имеет проблемы с принципом сначала думай — потом говори. Ацуму предполагает, что это именно то, что Кита называет «чувством такта». Но тогда зачем какого черта тогда он сделал этот бессмысленный комментарий при нашей первой встрече? думает Ацуму.
— Ты отстой, — резко выпаливает Ацуму. — Не понимаю почему Кита-сан и Аран-кун так тебя хвалили, ну, принимая во внимание тот факт, что ты ненавидишь прикосновения. Ты точно прошел этот тренинг для телохранителей?
Сакуса долго смотрит на него, сжимая кулаки на руле.
— Почему ты так себя ведешь?
— Я имею в виду, — говорит Ацуму. — Разве не нужно уметь делать сердечно-легочную реанимацию, чтобы быть телохранителем? Как тебе вообще удалось это сделать? Я бы не доверил тебе провернуть это на мне.
Сакуса резко бьет по тормозам. Без предупреждения. Ацуму чувствует как его тянет вперед, а ремень безопасности больно впивается в кожу, когда машина визжит и останавливается.
— Мы на месте, — холодно объявляет Сакуса.
— Черт, — говорит Ацуму. — Я что, наступил на мину?
Сакуса только хмуриться, в мрачном и грозном взгляде читается что-то похожее на ненависть. Ацуму невольно бледнеет.
— Извини, — он тараторит, искренность извинений почти удивляет. — Это было неуместно.
— Я открою дверь, — говорит Сакуса после недолгой паузы и выходит.
Блять, думает Ацуму, смотря как Сакуса обходит машину, я зашел слишком далеко. Он признает, что повел себя незрело и определенно эгоистично, но все, что он говорит, так или иначе звучит грубо из-за его острых, как лезвие, слов и терпения, как у ребенка.
Но правда вот в чем: Сакуса не сделал ничего плохого. Все мнения имеют место быть и Ацуму меньше всего подходит на роль человека, который вправе запрещать их высказывать. Так что если уж быть честным с самим собой — он разочарован. Разочарован из-за того, что из всех людей на земле, Кита выбрал именно того, с кем ему тяжело найти общий язык. Разочарован, что Сакуса умудряется залезть ему под кожу и выскрести оттуда лицемерие.
Разочарован, что несмотря на удар по его самолюбию, Ацуму не может не задерживать взгляд на фигуре Сакусы, на его движениях, волосах, на том, как он расправляет плечи, и без сомнения понимает, что это чисто физическое влечение — крошечное зернышко желания, посеянное среди ожесточенной вражды.
«Да ради бога, подумай головой» — бормочет он.
Вспышки гаснут. Ацуму слышит приглушенные крики людей, доносящиеся с близкого расстояния, пронзительные женские голоса большинства его поклонниц заглушают отчаянные крики папарацци, которые приближаются все ближе и ближе, пока их заглушает только окно. Сакуса стоит у своей двери, взявшись за ручку. Их взгляды встречаются, янтарно-карие с черными, и прежде чем дверь открывается, Ацуму на секунду задумывается,что с такими глазами, он, должно быть часто разбивает сердца.
***
Первая запись новой песни оказывается неудачной. Не то что бы инструменталистам на уши наступил медведь, и сейчас они неправильно расставляют акценты на нотах, но вот что и правда портит всю работу — так это работа звукорежиссеров по сведению. Ацуму кажется, будто кто-то царапает стекло. — Неплохо, правда? — спрашивает Аран, складывая руки в победном жесте. Ацуму бьется головой об стол. — Не-е-е-е-ет, — скулит он. — Это было странно, громоздко и отвратительно. Ужасно. Пародия на музыку. — Это вовсе неплохо, — подает голос Кита. — Ты снова слишком категоричен. — Мне нужно будет выпить после такого, — вздыхает Ацуму. — Да ладно, — говорит Арон, а его губы извиваются в усмешке. Я менеджер звукозаписывающей студии. Я слышал миллионы песен, хороших, плохих, и все, что где-то между. Для первой записи все звучит отлично. — Если ты подразумеваешь «полный отстой» под «отлично», — вздыхает Ацуму. — Хватит, — говорит Кита. — Твой перфекционизм иногда делает тебя таким драматичным. Ацуму замыкается в себе. Возможно это не очевидно для Киты или Арана, возможно им это не важно, но каждая песня, которую он выпускал за время своей карьеры, была чем-то безличным. Каждая нота была спланирована, мелодия перестроена и пробуждена из забвения и окружена заботой. Но разве его уязвимость не является чем-то таким, что не следует держать под замком? Ацуму никогда упоминал это при Ките и Аране. Он даже не уверен, что сам это понимает. Так что он делает то, что получается у него лучше всего — запихивает это куда подальше. — Кто-нибудь видел Ринтаро? — спрашивает Кита. — Он как-то сильно расслабился в последнее время. — Думаю, без Осаму здесь ему уже не так весло. — говорит Аран, пытаясь увернуться от ручки, которую в него кидает Ацуму. — Я в плохом настроении, — предупреждает Ацуму. — Пощади меня. — А если серьезно, если он устал, он должен был сказать мне, — говорит Кита, доставая свой телефон и вероятно пытаясь найти там контакт Суны. — Я дам ему парочку выходных. Быть агентом по бронированию действительно утомительно. — К слову об усталости, предлагаю закончить на этом, — зевает Аран. — Я уверен, что остальные тоже вымотаны. — За исключением Киеми, кажется, — добавляет Кита. — Мне кажется, он даже не присел за все это время. Ацуму поднимает голову. И действительно, Сакуса стоит, почти прислонившись к дальней стене у входа, руки в карманах. Его ленивый и настороженный, но скучающий взгляд блуждает по комнате, хотя, возможно, обычно он так и выглядит. Седьмая вещь, которую замечает Ацуму: даже в комнате, полной людей и шума, Сакуса всегда стоит в углу, даже не пытаясь взаимодействовать с кем-то или по крайней мере казаться довольным. Этот факт пробуждает в Ацуму какие-то непонятные чувства. Жалость, возможно, а может и благосклонность. — Как ты вообще с ним познакомился, Аран-кун? спрашивает он. — Он так и излучает анти-социальную энергию. — Я знаком с его кузеном, — отвечает Арон, — и с его бывшей девушкой. Ацуму облокачивается на спинку стула. «Хах?» — Кажешься удивленным. — поворачивается Аран, чтобы увидеть его. — Просто не могу представить, чтобы такой придурок был с кем-то милашкой. Это довольно мерзко. — Не будь грубияном, — говорит Кита, давая ему легкий подзатыльник. — Только потому, что кто-то не возиться с тобой, не значит, что этот кто-то не может делать это с другими. Киеми очень приятный, между прочим. Не думаю, что он правда имел в виду то, что сказал ранее. — Завидуешь, да? — спрашивает Аран и смеется, пока Ацуму кидает в него другую ручку. — Мне надо выпить, — повторяет Ацуму и лезет за своим телефон. Тридцать непрочитанных сообщений. Одно из них мило гласит «Хорошего дня, люблю тебя» от его мамы, одно — бесячее «куда ты дел мой бамбуковый валик????» от Осаму и двадцать восемь из них из группового чата Черных Шакалов. Ацуму улыбается. Он отправляет «И я тебя люблю, как прошел твой день?» и «мне то откуда знать? уже искал у себя в заднице?» соответствующим людям, и открывает групповой чат. Он впечатлен, что несмотря на то, что группа состоит лишь из трех человек и была создана в прошлом году, Бокуто и Хината сумели настрочить достаточно, чтобы походило на древний свиток. Оба известные певцы, но как дети на грани безумия. Первые двадцать пять сообщений за день, начиная с 9:02, в основном от скучающего Бокуто, спамящего фотографиями Акааши, и Хинаты, слепо поддерживающего его шалости. Ацуму пролистывает, останавливаясь на фото Акааши, когда он проснулся сегодня утром — волосы, торчащие в разные стороны, и, взгляд человека, не понимающего, в каком измерении он сейчас находится — и ему приходится подавить смешок. После чего он замечает сообщение, которое надеялся получить: Бокуто пишет «РЕБЯТА ПОГНАЛИ В КЛУБ СЕГОДНЯ!!!!! КОНЕЧНО ЖЕ В НАШЕ МЕСТО?» и прежде чем кто-либо успевает ответить, он уже засыпает группу пятью разными фотографиями щенков. «Отлично» — говорит Ацуму и отправляет сообщение, а затем быстро собирает свои вещи и прощается со всеми. — Будь осторожен, — кричит ему вслед Кита, — Не делай ничего, чего бы не сделал я. И даже Аран усмехается над тщетностью этого предупреждения. Ацуму подходит к стеклянной двери, в коридоре за которой находиться лифт, и наклоняет голову к Сакусе. Тот ловит его взгляд и сокращает расстояние между ними. — Я хочу домой, — говорит Ацуму. — А потом я собираюсь пойти в клуб. Если у тебя возникнут проблемы с этим, я попрошу одного из своих временных телохранителей сопроводить меня. — Тогда я не буду выполнять свою работу, — говорит Сакуса, поднимая брови. — Твой выбор, — пожимает одним плечом Ацуму, и стеклянная дверь шатается, когда он толкает ее. Они стоят в лифте в метре друг от друга, и неловкое молчание заставляет Ацуму чувствовать себя проблемным ребенком. Он истощен, расстроен и нерешителен, и повторное извинение сейчас за пределами его эмоциональных возможностей. — Итак, — говорит он, нарушая тишину, — что ты думаешь о сегодняшней записи? Сакуса не поворачивается посмотреть на него, когда говорит: — Хорошо, — и, не сбавляя темпа добавляет, -но как-то неуклюже. Ацуму пытается не улыбаться. — Ну правда же?***
Черные шакалы — клуб, владельцем которого является Куроо Тецуро, следовательно он выглядит как классическое воплощение секс логова. На входе стоит вышибала, как статуя, с руками, скрещёнными на груди, и подозрительным взглядом, оглядывающим всех. Снаружи клуб окружен болтающими людьми, курящими то ли сигареты то ли косяки, зажимая их между пальцев, сгорая до тла. Их голоса едва слышно за музыкой — настолько громкой, что даже на улице можно почувствовать как сердце бьется в ритм, все громче и громче, по мере того, как ты входишь в клуб, жар поглощает тебя, запах пота, тел и тошнотворного алкоголя настолько сильный, что можно утонуть. Своего рода сон о ярком свете в темноте, который ты забудешь на утро. Ацуму посещал этот клуб вот уже год, с тех пор как подружился с Бокуто и Хинатой. Однажды вечером, когда они были в особом восторге от совместного выступления, Бокуто сказал им: «у моего друга есть клуб, и он пригласил нас к себе». В первую встречу с Куро, тогда ночью, Ацуму спросил Бокуто совсем-не-шепча-ему-на-ухо «Ты уверен, что он не мошенник? Он выглядит так, будто ему нельзя доверять.» — Ах, так значит ты худший из близнецов, — произнес тогда в ответ Куро. В эту же ночь Бокуто влюбился в одного из барменов. Именно тогда все и началось. Наличие Ацуму, Бокуто и Хинаты в качестве постояльцев сильно помогло их бизнесу. Со временем это привлекало все больше богатеньких посетителей. Цены на алкоголь в клубе повысились, число приглашенных диджеев резко возросло, а служба безопасности удвоилась. Куро, отказавшийся сделать клуб эксклюзивным, несмотря на высокий спрос, вызывал уважение. А это именно то, что Ацуму ценит. Ацуму останавливается на входе, танцпол хорошо видно, и он поворачивается к Сакусе. — Эргх, — говорит Сакуса с таким видом, будто хочет уползти под землю. Ацуму ухмыляется. Видеть, как Сакуса нервничает, до странного забавно. Может, это дает ему чувство непозволительной власти, когда он видит, как нервничает тот, кто обычно носит идеально сшитый и выглаженный костюм-тройку. По сравнению с Сакусой Ацуму выглядит помятым, его рубашка закатана по локти и растегнута наполовину. — Можешь уйти, если хочешь, — повышает голос Ацуму, стараясь перекричать музыку — приглушенную, но отражающуюся от стен. — Говорю тебе, я часто бываю в этом клубе и знаю здешний контингент. Даже если на меня нападут, мои друзья со мной. — Еще раз, Мия, — говорит Сакуса, — тогда я не буду выполнять свою работу. — Вау, тебя правда тяжело услышать через маску и музыку одновременно, — говорит Ацуму, стараясь не смеяться. Но я понял. Поступай как знаешь. Он разворачивается и проходит внутрь, жара и темнота комнаты кажутся непривычными из-за присутствия Сакусы. Ставлю на то, что он сдастся через 15 минут, — размышляет Ацуму. Даже он сам испытывает отвращение к телам, извивающимся на переполненном танцполе, потеющими и трущимся друг о друга под двигающимися разноцветными огнями. Одно мгновение — и Ацуму оказывается окружен группой воркующих и визжащих девушек, которые просят его пожать им руки, расписаться на их телах и сфотографироваться с ними в нелепых позах. Их голоса умудряются перекричать и без того оглушительную песню, орущую из динамиков, и Ацуму подавляет свою внезапную фантазию о том, чтобы повырывать им глотки. Боковым зрением он видит, как Сакуса делает шаг вперед, протягивая руку и готовый вмешаться. Ацуму поднимает руку, говоря «нет», и соглашается сделать им одолжение. Он может вынести еще пять минут этой пытки, но только для того, чтобы дурманящий вкус алкоголя после стал намного слаще. На все про все у него уходит десять минут и пытка наконец заканчивается. Он улыбается им своей наиболее выигрышной улыбкой, извиняется, и прежде чем они успевают высказать разочарование, практически убегает. Ацуму не знает, кто спроектировал этот клуб, но Куро — умный человек, раз разрешил разместить в нем два бара. Один из них расположен рядом с танцполом и предназначен для того, чтобы уже нетрезвые посетители могли без проблем выпить. Другой находиться в комнате, к которой ведет коридор полный зеркал, по которому сейчас идет Ацуму. — Цум-Цум! Ацуму следует за голосом и заходит в комнату, где видит Бокуто, стоящего на ногах и уже бегущего к нему. — Ты тут! — кричит Бокуто во весь голос, притягивая того в объятья. — Я так давно тебя не видел! Привет Цум-Цум! — Пожалуйста, мои уши, — отвечает Ацуму. — Оу, извини, — говорит Бокуто, отпуская Ацуму из Объятий. Его волосы зализаны назад, а улыбка озаряет, словно солнце. — Просто очень рад тебя видеть! Хината не смог прийти — ему кажется, нужно решить кое-какие проблемы с Кагеямой. Но я рад, что ты здесь! — Правда? — дует губы Ацуму. — Я хотел увидеть вас обоих. — Ах, все в порядке. Как-нибудь поужинаем вместе! — Бокуто сочувственно хлопает его по спине, а затем внезапно понижает голос до шепота. — К слову, не паникуй, но за тобой стоит какой-то угрюмый парень в маске, и он пялиться. — Ох, да, точно, — говорит Ацуму. — Это мой новый телохранитель, Оми-кун. — О-о! — отвечает Бокуто и поворачивается, для надлежащего знакомства, хотя, в представлении он не нуждается. — Я Бокуто Котаро. Приятно познакомиться, Оми-кун! Ацуму прикрывает рот рукой в попытке не засмеяться от выражения лица, полного презрения, которое он видит у Сакусы. — Пожалуйста зовите меня Сакуса, — говорит телохранитель. — Приятно познакомиться. — Тебе разве не будет жарко в перчатках и маске? — спрашивает Бокуто. — Я привык. — Кстати, да, Бокуто, — вмешивается Ацуму, — он гермафоб, так что не трогай его. Предупреждение звучит легкомысленно, но выражение на лице Сакусы становиться мягче. Ацуму смотрит на него слишком долго, надеясь, что, чтобы это не было, появится еще раз, но наконец останавливает себя и отводит взгляд. Думай головой. — Ну ладно, пойдем выпьем, — наконец говорит Бокуто. Музыка приглушенная, менее оглушительна. В помещении не так уж и много людей. Безвольные, тусклые красные огни висят над их головами, они отбрасывают тени на тех, кто болтает на диванах, на тех, кто стоит словно ястреб, и на тех, кто сидит за барной стойкой с полупустыми стаканами со льдом, даже близко не собирающимся таять. Ацуму замечает пару девушек в углу — у них уложенные волосы и яркая помада — они хихикают, смотря на него. — Кейджи-кун, — зовёт Ацуму, когда они подходят к бару. Акааши отрывает взгляд от стойки и улыбается. — Мия-сан. Как прошел твой день? — Мне нужно четыре шота текилы. — Настолько плохо? — поднимает брови Акааши. — Настолько плохо, — говорит в ответ Ацуму, с теплотой и нежностью наблюдая как Бокуто почти перепрыгивает через барную стойку и притягивает Акааши к себе для поцелуя. Акааши смеется и целует в ответ, проводя рукой по щеке, и слегка краснеет, когда они заканчивают. — Да ладно тебе, — говорит Ацуму, небрежно махая рукой, — можно подумать, что к тысячному разу ты перестанешь смущаться. Я уже год вижу вас друг с другом, знаете ли. — Кейджи просто стесняется. — улыбается Бокуто. Ацуму фыркает и устраивается поудобнее на барном стуле. Беглый взгляд говорит ему, что на баре сегодня только Акааши и Широфуку, и, судя по их торопливой походке и количеству выпивающих, их ждет напряженная ночка. Он осторожно оборачивается. Парочка девушек в углу соблазнительно пялится на него, поэтому он посылает им свой самый злобный взгляд. Это срабатывает: они вздрагивают, хмурятся от смущения и яростно маршируют прочь. — Тебе пора бы перестать так делать, — мягко говорит Акаши, разливая текилу в четыре рюмки на столе. — С тебя не убудет, если бы ты отвергнешь их вежливо. — Не волнует, — говорит Ацуму. — Могу я в конце концов спокойно выпить со своими друзьями, без того, чтобы меня отвлекали? Акааши посылает ему одобряющий взгляд и лезет под стойку. — Лайм и соль не нужны, — говорит Ацуму и опустошает первый шот. — Уууф, — говорит Бокуто. — Черт, — моргает Акаши, а после добавляет. — Что же такого сегодня произошло? — Если вкратце, плохая запись, — отвечает Ацуму, не намереваясь предоставлять более длинную версию, которая включает в себя потерю личного пространства и ту грубую ошибку с его стороны сегодня утром по отношению к его телохранителю (который, как замечает Ацуму, забился в уединенный угол, а его сгорбленная поза и недовольный взгляд так и кричат «если подойдешь ко мне, то я воткну тебе что-нибудь в трахею».) Ацуму выпивает оставшиеся три шота. — Ах, текила, — восклицает Ацуму, горло обжигает, но он доволен. — Спасибо вам, милостивые боги Мексики. — У тебя откажет печень, — говорит Акаши. — Я слежу за тобой. Как только ты станешь слишком пьяным, чтобы ходить, я перестану тебе наливать. — И что же ты за бармен? — спрашивает Ацуму в ужасе. — Тот самый, который твой друг, — отвечает Акаши. Хочешь обсудить твой день? — Нет, — отвечает Ацуму. — Расскажи мне о своем. Бокуто и Акааши обмениваются взглядами. Затем Акааши нежно улыбается, оставляет их с бокалами мартини и переходит к следующему клиенту. Ацуму подпирает голову ладонью, локоть на мраморной стойке и слушает, как Бокуто рассказывает о своей восторженной жизни с Акааши, музыкой, друзьями и солнечным светом. Этот все равно, что жить в постоянном окружении восклицательных знаков, с удивлением думает Ацуму, лениво кружа стакан с напитком. Акааши действительно встречается с человеческим воплощением щенка. Это продолжается еще какое-то время. Ацуму не знает точно, сколько именно; он наслаждается комфортом, слушая о жизни друга, периодически подшучивая и наслаждаясь текилой, которая согревает его желудок. Как вдруг щебечущий звук, который издает телефон Бокуто прерывает идиллию. — Вот блин! — вскрикивает Бокуто и вскакивает на ноги, когда видит сообщение. — Я забыл принести Конохе его…дерьмо! Бокуто в отчаянии смотрит на Ацуму диким взглядом, и тот вздыхает. — Кыш, — говорит он, махая рукой. — Просто уходи. — Мне так жаль, — бормочет Бокуто. — Я… это займет всего час или два, если ты еще будешь здесь… — Не волнуйся, — говорит Ацуму. — Иди. Я скорее всего все еще буду разлагаться здесь, когда ты вернешься. — Это не… О боже, прости Цум-Цум! Кейджи, мне нужно иди, — кричит он и хватает свой бумажник. — Увидимся позже! — и он убегает. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Акааши, подбегая к Ацуму. — Ему надо было что-то кому-то отдать, — говорит Ацуму, чувствуя себя отстойно. — Кажется, это был Коноха? — Ох, да, — понимающе отвечает Акааши. Ацуму жалобно стонет и наваливается на стол. — Мне грустно. У меня разбито сердце. Я просто буду сидеть и гнить здесь, погрузившись в пучину депрессии. — Ты слишком драматизируешь Мия-сан, — говорит Акааши. — Мне жаль, что я сейчас работаю. — Тогда может плеснешь мне еще шот? — оживляется Ацуму, Акааши, кажется, на пол секунды задумывается, а затем наливает еще бокал мартини и пододвигает к нему. — Ты выпил четыре шота текилы за десять секунд, — объясняет он. — Пожалуйста выпей это, а я подойду через 20 минут. — Мы больше не друзья? — хнычет Ацуму в спину, удаляющемуся Акааши. Разочарованный, он дует губы и залпом выпивает треть своего напитка. Возможно, Акааши прав. Текила действительно течет по его венам, разогревая и расслабляя его разум. Но это меньшее, что он может сделать, чтобы забыть всю усталость прошлой недели. Затем он чувствует, как кто-то подходит к нему сбоку. — Мия Ацуму, — раздается грубый голос у него над ухом, — не так ли? Ацуму поворачивает голову. Мужчина позади него улыбается, скорее расчетливо, чем дружелюбно и удобно устраиваясь на стуле рядом. У него вьющиеся темные волосы, проколотые уши и дорогой галстук; он выглядит немного старше и худощавее. Ацуму с отстраненной объективностью решает, что он симпатичный. И довольно самоуверенный, мысленно добавляет он, отмечая лукавую ухмылку и мозолистую руку на своем бедре. — Тонко подмечено, — комментирует Ацуму. — Только потому, что я слышал, что вы человек откровенный, — говорит мужчина. — «Откровенный», не совсем подходящее слово для меня. — фыркает Ацуму. — Понятно, — говорит незнакомец, осторожно улыбаясь. — Тогда как бы ты себя описал? Ацуму ухмыляется. Он не особо против такого поворота событий. С тех пор как он достиг совершеннолетия, у него вошло в привычку время от времени приводить домой незнакомцев, эта неизвестность будоражила. Рука на его бедре движется вверх и немного внутрь, осторожно, но явно с намеком. Алкоголь пронизывает его насквозь и разрушает все его запреты, и мозг Ацуму сосредотачивается на единственной потребности — прикосновениях, на шуршании простыней в его руках, предвкушении того, как кто-нибудь наклониться к нему и заполнит. — Ты можешь звать меня как хочешь, — говорит он, потому что не в его стиле ходить вокруг да около, — когда будешь трахать меня сегодня. Ацуму рассеянно слушает, пока Хару продолжает рассказывать о себе, о своей профессии и своих интересах в самой хвастливой манере из всех возможных. О, да, я вырос ни с чем и стал человеком, который добился всего сам; и эти ублюдки на работе просто мне завидуют, но оно и понятно; и, конечно, пожалуйста, извини меня, но я должен сказать, что я очень ценю музыку, понимаешь, моя душа реально трепещет, когда я слышу такие потрясающие песни, как твои. Да-да-да. Разве Ацуму не четко обозначил, что ему надо? Он полагает, это имеет смысл, что некоторые люди хотели бы потратить время на то, чтобы «знаменитость» узнала их получше, но, боже, перейдем уже к делу. Он испытывает его терпение. И именно поэтому, спустя всего несколько минут после начала разговора с Хару, Ацуму обнаруживает, что его рассеянный взгляд блуждает по тому месту, где стоит Сакуса. Сакуса все еще стоит на том же месте, где был с самого начала, спина почти что касается стены, плечи опущены, как будто он в обороне, а голова повернута, чтобы внимательно осматривать помещение, Они слишком далеко друг от друга, чтобы Ацуму мог сказать, видит ли Сакуса, как он на него смотрит. Прошло определенно больше часа, думает он, впечатленный тем, что Сакуса даже не попытался сдвинуться с места, не говоря уже о том, чтобы уйти. Восьмая вещь, которую Ацуму замечает в Сакусе: он доводит все до конца. Этот идиот. Он смотрит — Хару невнимательно бормочет что-то невнятное, в ушах стоит глухой гул, а девушка в шелковом платье приближается к Сакусе. Ее губы шевелятся, одна рука заправляет волосы за ухо, а другая тянется, чтобы схватить телохранителя за рукав костюма. Он вежливо позволяет ей прикоснуться к себе на мгновенье, прежде чем отстраниться; качает головой и поднимает руку в ясном и прозрачном жесте отказа. Когда она уходит, слега раздраженная, Ацуму видит, как плечи Сакусы медленно опускаются, и он глубоко вздыхает. Идиот, хочется закричать Ацуму.Если тебе некомфортно, то просто уйди отсюда. И внезапно, он больше ничего не хочет. — Эй, — говорит он, прерывая монолог Хару. — Извини, но я закругляюсь. — Что? — переспрашивает Хару. — Кейджи-кун, — зовёт Ацуму. Акааши останавливается на полпути, ставя солонку на стол, и поворачиваясь, и смотрит на него с любопытством. — Я ухожу. Я скажу Бокуто, но думаю он все равно вернется сюда за тобой. — Да, он вернется. В этом нет необходимости, — говорит Акааши. — Ты в порядке? — Да, просто устал, — врет Ацуму, собирая свои вещи и похлопывая Хару по плечу, дружелюбно и с сожалением. — Извини за это, я что-то неважно себя чувствую. Может дашь мне свой номер, если настроен увидеться как-нибудь еще? — Аккуратнее по дороге домой, — добавляет Акааши с серьезным выражением лица, прежде чем другой клиент начинает звать его, и ему приходится быстро удалиться. — Ты серьезно? — спрашивает Хару? — Неважно себя чувствую, — повторяет Ацуму. Хару недоверчиво таращится на него, и Ацуму едва сдерживает смех от того, насколько он сейчас похож на рыбу. — Ты придурок, — говорит Хару. — Ох, — выдыхает Ацуму, — так ты один из этих. Годы общения с незнакомцами научили его распознавать достойных придурков, и сейчас Ацуму проклинает алкоголь за то, что тот позволил похоти победить здравый смысл. Он должен был догадаться уже тогда, когда Хару начал свою самодовольную триаду. Ацуму резко встает, так, что почти опрокидывает стул позади себя, и разворачивается, чтобы подойти к Сакусе. Он почти добирается до телохранителя, пока они не оказываются на расстоянии вытянутой руки — с этого расстояния видно, что Сакуса приподнял подбородок, вопросительно хмурясь в его сторону — как вдруг Ацуму чувствует, как кто-то с силой хватает его за руку и дергает назад, причем хватка совсем не нежная. Его инстинкт срабатывает и он разворачивается и пытается отстраниться, но замирает, когда видит искаженное лицо Хару, полное желчной ярости. — Ты урод, — шипит Хару. — Весело наверное — вот так намекать, а потом оставлять в подвешенном состоянии? — Намекать на ч… Мы познакомились десять минут назад! — не понимает Ацуму, и чувствует, как шок от того, что кто-то произнес такую нелепость, подавляет гнев, который неизбежно должен вспыхнуть. — Я виноват, что передумал, но я тебе ничего не должен. Кроме того, я предложил дать тебе мой номе… — Ты думаешь, что весь мир вращается вокруг тебя, — рычит Хару, впиваясь пальцами кожу Ацуму так сильно, что это физически больно. — Приходишь сюда и думаешь, что все будут перед тобой лебезить? Что все принадлежит тебе? Ты просто маленький богатенький придурок с некой долей известности, который думает, что может делать все что захочет и ему все сойдет с рук. Ацуму едва успевает заметить, как Сакуса протягивает к нему руку прежде чем шок сменяется гневом. Он хватает Хару за рубашку так осторожно, как только может, и с силой прижимает его к ближайшей стене. Хару задыхается, у него перехватывает дыхание, и он, наконец, замолкает. — Слушай сюда, маленький засранец, — рычит Ацуму. — Я сказал тебе, что хочу на этом закончить. Если ты не можешь этого понять, то тебе вообще не следует ни к кому подкатывать. Черт возьми! Он осознает, что сейчас его спину сверлят пристальные взгляды, и логика подсказывает, что люди уже снимают развернувшуюся перед ними сцену на свои телефоны. Это раздражает, но только потому, что завтра утром Кита будет злиться на него. Глаза Хару широко открыты, нос сморщен, по-видимому от смущения, но затем, он открывает рот, чтобы сказать: — Ты именно такой, каким тебя все считают. И Ацуму хочется выбить ему все зубы. Как вдруг Сакуса кладет руку в перчатке ему на плечо и говорит, «Мия». Ацуму сильнее сжимает кулаки, держа в них рубашку Хару — он ждет пока пройдет последний момент раздражения — и отпускает. — Пошли уже блять отсюда, — говорит он Сакусе и вылетает***
Первую половину поездки Ацуму в основном кидается проклятиями, каждое предложение наполнено ругательствами, которые Кита неоднократно советовал ему по возможности никогда не использовать на людях. Успокоившись, Ацуму тяжело выдыхает и удовлетворенно откидывается назад. — Лучше? — спрашивает Сакуса. — Намного, — отвечает Ацуму. Это уже случалось несколько раз до этого, не совсем таким же образом, но в том же духе. И все же это не переставало бесить. — Ты выглядел так, будто собирался его ударить, — говорить Сакуса — Я думал об этом, — бормочет в ответ Ацуму. — Но очевидно не собирался делать этого. Видишь, я прекрасно могу позаботиться о себе сам, думает про себя, но решает воздержаться и не произносить вслух. Потребность в телохранителе отсутствует. Сакуса хмыкает в притворном согласии. — И почему ты захотел уйти пораньше? — Оу, — тянет Ацуму, решая соврать. — Мне просто стало скучно. Сакуса ничего не говорит, Ацуму смотрит в окно, его отражение почти перекрывает полную темноту за окном, пока они уезжают из шумного Токио. — Этот парень, — начинает Сакуса. — Ты флиртовал с ним? Ацуму поворачивается и свирепо смотрит на него, готовый опровергнуть намек на то, что это что-то оправдывает, как замечает, что Сакуса озабоченно хмурит брови и невинно смотрит перед собой. — Оу, — удивленно произносит Ацуму. — Ты что, не знал, что я гей? — Нет, — Сакуса бросает взгляд на него. Ацуму улыбается, словно чеширский кот. Возможно, Кита не счел нужным упоминать об этом, но: — Неужели ты не открывал раздел «Личная жизнь» на Википедии? Или видел какие-нибудь комментарии в моих социальных сетях? — Это не мое дело. Ацуму скрещивает руки на груди и откидывается назад, удивленный. — И то правда, — говорит он. — Так у тебя с этим какие-то проблемы? Сакуса смотрит на него словно он только что говорил по-китайски. — Конечно нет. — Хм. Что ж, это бы всплыло рано или поздно, — говорит Ацуму — учитывая, что мне нравится приводить людей домой, а ты спишь в соседней комнате. Тишина. Затем снова воцарилось молчание. Расстроенный отсутствием реакции, хотя обычно Сакуса отпустил бы в ответ какой-нибудь саркастичный комментарий, Ацуму решает посмотреть на него. — Ты что, — говорит он после долгой паузы, — покраснел? — Заткнись, — ворчит Сакуса. — И правда покраснел! — радостно восклицает Ацуму. Насколько можно судить по половине чьего-то лица с одной стороны, кончик уха Сакусы порозовел, а открытые части его лица залились румянцем. — От моих слов? Боже мой, ну что ты за скромница! У тебя же был секс раньше, не так ли? — Не понимаю, как это информация может быть важной. — Не важно конечно, — говорит Ацуму, получая удовольствие от дискомфорта, который испытывает Сакуса. — Но, не смутит ли тебя, если я скажу, что могу быть немного шумным? Упоминание полового акта приводит тебя в бешенство? — Заткнись Мия, или я не побоюсь разбить машину. — Вообще то это противоречит твоей работе, — говорит Ацуму. — Аран-кун сказал мне, что у тебя была девушка. Сакуса бросает на него раздраженный взгляд, как будто он только что попробовал канализационную воду. — Какой же ты бесячий и шумный. Да, у меня был секс. Это удовлетворит твое любопытство, или мне следует рассказать тебе о своих пристрастиях? — Интересно, не нарушает ли это наших профессиональных границ? — ухмыляется Ацуму. — Я могу заставить тебя разбить лобовое стекло, если тебе так хочется. — Извращенно, — говорит Ацуму. И поскольку алкоголь все еще бурлит в его крови, он не пьян, но достаточно навеселе, чтобы отбросить всякое нежелание и сдержанность, он добавляет: — Кстати, я хотел бы извиниться за то, что сказал утром. — Сегодня утром? — говорит Сакуса после небольшой паузы. — Да, насчет искусственного дыхания. Это было жестоко. Еще одна пауза. — Но ты уже извинился. — Похоже дерьмово, ты ничего не сказал в ответ, — раздраженно кидает Ацуму. — Откуда я должен знать, что ты не плачешь в каком-нибудь углу из-за этого. В уголках глаз Сакусы появляются морщинка, как это бывает при улыбке, и Ацуму мгновенно хочется увидеть мягкий изгиб его губ под маской. — Мы на месте, — говорит Сакуса, притормаживая. Они стоят на обочине перед воротами, темный забор вокруг заостренный и высокий, дом скрыт за листвой садовых деревьев. Дальний свет мигает. — Ты собираешься так заканчивать все наши разговоры в машине? — спрашивает Ацуму. Сакуса смотрит на него как на идиота. — Какого… А что я должен говорить, когда мы приехали? — Тихо, — говорит Ацуму, вылезая из машины. — Меня шатает, — и именно так и происходит. Сакуса не выглядел впечатленным. — Не думай, что я поймаю тебя, если ты упадешь. — А вот это жестоко, — говорит Ацуму и хихикает. Они идут по садовой дорожке к дому, прохладный ночной ветерок треплет волосы Сакусы и щекочет Ацуму. Он чувствует себя немного лучше, напряжение и чувство вины и самокритики, накопившиеся за день, частично исчезли. Они почти не разговаривают, поднимаясь по лестнице, а после идя по коридору. Они доходят до своих комнат, и когда Ацуму открывает дверь, неожиданный порыв ветра чуть не сбивает его с ног. — Что? — изумленно начинает он, но замолкает, когда видит, что его окно разбито и покрыто паутинкой трещин. Осколки разбросаны по полу, а в центре лежит камень. — Аргх, только не опять, — стонет он. — Они такие неоригинальные. — Черт, — говорит Сакуса у него за спиной. — Кто-то вломился в дом? — Не, если бы кто-то это сделал, ему бы пришлось пройти через ворота, а там установлена система сигнализации. Сакуса и так знает об этом, но Ацуму решил, что он просто слишком осторожен. Он заходит в комнату, поднимает камень, и разворачивает примотанную к нему записку. НАДЕЮСЬ ТЫ УБЬЕШЬ СЕБЯ, Я Б БЫЛ СЧАСТЛИВ СДЕЛАТЬ ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ — Хах, — говорит Ацуму, — Это ужасно и странно жизнерадостно. Но они пропустили букву. — Это ужасно, — говорит Сакуса встревоженным голосом. — Почему тебя это не расстраивает? — У меня есть дела поважнее, — говорит Ацуму, выходя из комнаты, — как например убрать этот беспорядок. Я схожу за метлой. Ацуму знал, что с его гнилым характером невозможно будет избежать огромного количества людей, которые будет его ненавидеть, особенно, если он будет строить карьеру там, где слава является побочным эффектом.В конечном счете, для него это не имеет значения, но ему бы не понравилось, если бы его семья и Кита сказали, что они им не гордятся, или если Осаму сказал, что он прожил более счастливую жизнь. Так что это доставляет немало хлопот, и чем скорее это закончится, тем лучше. Когда он возвращается, с метлой и совком в руках, Сакуса стоит на коленях под столом. Его голова наклонена, одно колено на полу, а руки в перчатках выбрасывают крошечные осколки на свободное пространство, залитое лунным светом. Ацуму хочет смеятся. Это немного комично — видеть как Сакуса забился под стол, который очевидно слишком мал для него. Ацуму овладевает импульсивность: он набирает в легкие больше воздуха, собирает всю силу голоса, которая в нем только есть, и кричит: «БОЖЕ!» Сакуса подпрыгивает от неожиданности и ударяется головой о стол. И Ацуму теряет самообладание. Он хватается за бока и сгибается пополам, смех рвется из него порывами. У него болит живот, он не может дышать, не может остановиться — он смеется до тех пор, пока на глазах не выступают слезы и ему не становиться трудно стоять. — Боже, — выдыхает Ацуму, когда к нему возвращается контроль. Он поднимает глаза, ожидая увидеть безудержное раздражение, но вместо этого Сакуса пристально смотрит на него. У него странное выражение лица, и Ацуму не может его понять. — Что? — спрашивает Ацуму, все еще тяжело дыша. — Ты меня расстраиваешь, — это все, что говорит Сакуса. Он встает, отряхивает несуществующую пыль с колен, а затем подходит и вырывает метлу и совок из рук Ацуму. Ацуму усмехается и продолжает смеяться, пока Сакуса возвращается к куче стекла и убирает его. — Знаешь, я мог бы сделать это сам, — говорит он, наблюдая, как Сакуса выбрасывает все осколки в мусорное ведро. — Я гермафоб, — отвечает Сакуса. — Мне приятна уборка. — Точно, — говорит Ацуму, решая, что ему нужно присесть. Пошатываясь, он подходит к кровати, хватает ближайшую гитару и плюхается на матрац. Колки легко поворачиваются, когда он настраивает их, по одной струне за раз, а ноты звучат, словно живые в мертвой тишине. Сакуса все еще стоит у окна и наблюдает за ним. Из-за того, что Ацуму слегка пьян, он чувствует себя особенно великодушным. — Я придумал новую мелодию, — говорит он, ложась на спину. В поле его зрения появляется потолок, покрытый пятнами лунного света, то тут, то там. — Я еще не написал к ней текст, так что просто спою мелодию. Хочешь сыграю ее для тебя? — Ну, — говорит Сакуса, — не то чтобы очень. — Тогда я сделаю это, — говорит Ацуму. И правда начинает играть. Ацуму поет уже семь лет, и он никогда не переставал стремиться к этому непобедимому чувству создания чего-то цельного, чего-то трогательного, чего-то звучащего. Песня льется из него, вырывается из груди через горло и разливается по комнате, наполняя воздух богатством и теплом. Если бы он мог, он бы делал это вечно: играл, пока кожа на его пальцах не стерлась бы слой за слоем, пел, пока не пойдет кровь. Ацуму не помнит, как он заснул. Он не помнит, остался ли Сакуса на какое-то время, или каким-то непостижимым образом был там все время. Он играет до тех пор пока его сознание не сдается раньше, чем это делают его пальцы, и песня не превратится в туманную мелодию, доносящуюся откуда-то издалека, из его сна Но Ацуму помнит, что, когда он просыпается, гитара аккуратно уложена в футляр, а он укрыт одеялом.
