На крепостной стене

Бил наотмашь холодный ветер по хребту крепостной стены. Пальцы многоумного, судорожно сжимающие дорогую ткань, успели занеметь. Ребенок дрожал от холода, но возмущаться требовательным писком перестал давно. Одиссей представить не мог, что думать окажется так сложно. Решения обычно давались ему легко и увенчивались скорым блистающим успехом. Тот же конь. Его ключ к неприступному Илиону возвышался на городской площади. Отовсюду видно, наверное... Колесница Гелиоса незаметно скрылась за горизонтом. В темноте у открытых ворот шумел дуб. Скамандр у крепостной стены тихо нес по течению трупы. Скамандр в его руках ожидал своей участи. Одиссей не понимал, что делать, потому что его блестящий ум проигрывал в битве с чем-то маленьким и неумолимым, копошившимся в груди. Когда он поднимался на стену, все казалось до гениальности простым, лёгким и понятным: избавиться от маленькой угрозы и пойти праздновать свою (не их, именно свою, потому что без него эти глупцы ещё двадцать лет пили бы кипящую смолу и закусывали стрелами под стенами Трои) победу. Однако замечательный план Одиссея не оправдал ожиданий. Разжать руку с шевелящимся кульком почему-то оказалось сложнее, чем он предполагал. Одиссей злился. Впервые проигрывавший ум гарантировал избавление от последствий, уважение товарищей, подгонял и требовал. Незнакомое, неприятное и неумолимое у сердца гарантий не давало. Просто ныло и не давало ему разжать кулак. В изнеможении от борьбы Лаэртид сполз по внутренней стене и закрыл глаза. Он вдруг понял, что все решил — внезапно, в одно мгновение. От этого стало легко и страшно, потому что прежде ум никогда не проигрывал. — Одиссей? Лаэртид с ребенком синхронно дернулись. Из темноты на них смотрел Политес с факелом в перевязанной руке. — Что ты здесь делаешь? — Ничего, — ответил Одиссей и мгновенно принял невозмутимый вид. Ребенок сощурился от света и захныкал, увидев новое лицо. От тепла факела Лаэртид понял, что в медных доспехах онемел от холода. Ум подсказал, что младенцы — куда более хрупкие существа, чем воины. Непонятное в груди согласилось и посоветовало ребенка согреть. Одиссей вздохнул удовлетворённо: наконец эти двое пришли к согласию — и укутал Астианкса своим плащом. — Тебя ждут на пиру, — сообщил Политес, оглядываясь в сторону дворца. — И я явлюсь, разумеется. Только прежде найди мне, друг мой, козу, пшеницы и женщину, которая сумеет это хорошенько приготовить. — Зачем он тебе? У тебя же на родине есть сын. Зачем брать мальчишку отсюда? Все равно едва ли довезешь. Одиссей пожал плечами и устроил дитя поудобнее. Скамандр потянулся ручками к его бороде. — Виночерпием будет. Мой дома небось помер. — Так он же Приамов внук, — заметил Политес, с подозрением заглядывая в большие круглые глазки, — вырастет да прирежет тебя. — Был Приамов, стал мой. Что я, права на добычу не имею? Больше, чем вы, имею, — отрезал Одиссей и направился вниз, прочь от пронизывающего ветра и странной битвы с собой самим. — Поэтому будь добр, достань для этой добычи кашки. Да, Скамандр? Будешь кашку?