Одно на двоих

Гарри… Тяжёлые веки приходят в движение и смахивают за грань странный сон, в котором он куда-то бежал — под стук плоских каблуков, будто по собственным рёбрам, быстро-быстро. Или, быть может, он плавился от удовольствия, впитываясь в простыни, когда некто или нечто там, за чертой, пользовалось его телом, чтобы выжать из него все соки и силу? Но нет. Он неподвижен, уложен на обе лопатки. Разгон только в груди — стучит, бьётся так бешено, завораживает. Вязкий серый туман сменяют размытый ореол каштановых локонов, круглые тёмные радужки, нос, почти впечатанный в его собственный нос. Родное лицо. — Давно здесь? — спрашивает он сиплым голосом, не соображая ничего совершенно. Рука вытягивается в сторону и шарится по привычке... Очки. Он понимает, что ищет именно их, чуть погодя, когда сидящая напротив подруга меняет позу бездыханного недоумения на привычную дружескую озабоченность. — Не двигайся, я сама, — шепчет Гермиона и после аккуратно водружает оптику ему на нос. — Гарри... — Её губы бледны. Она говорит, едва шевеля ими; глаза блестят явно от слёз. — Гарри. — Она замирает снова и тут же подаётся вперёд, утыкается носом в его шею и всхлипывает. — Гарри! — Кулачки сжимают подушку по обеим сторонам от его головы. — Господи, ты хоть представляешь, сколько мы ждали?! Звон этих слов умирает в его перепонках медленнее, чем положено законами физики. Сколько мы ждали! Он без понятия, что на это сказать. Ему было так много всего в проклятом сне минуту назад, но сейчас, будто по щелчку, он полностью пуст. Гермиона отстраняется с кротким «прости», встряхивает руками и проводит согнутыми пальчиками по нижним ресницам... Сколько же вы ждали? И чего — самое главное? Догадка теплится слабенькой лампочкой на задворках сознания — нераспознаваемая — вселяется в пальцы, и те касаются груди под простынёй. Рубец! Он знал, что найдёт его там! Немаленький, слева. — Живой, — шепчет она, улыбаясь. Хватает его другую ладонь, подносит к губам и целует. Он делает вдох — осторожно. — Говорить-то могу? — улыбается он сухими губами, чуть-чуть, стараясь не шевелиться. — Тебе можно всё. Он замирает и оживает снова чуть погодя, шёпотом: – Я такой герой, да? — Не то слово...— На этом Гермиона уже не способна удержать свои слёзы. За ней открывается дверь, внезапно и абсолютно бесшумно — очевидно, заглушённая магией, и, до того как посетительницу сгонит прочь строгий целитель, она успевает шепнуть: — Тебя не было с нами два года три месяца и двадцать семь дней...

***

Но ведь главное — это счастливый конец, не так ли? Не так ли? Гарри чувствует облегчение, переступая порог своего дома. Кто знает правду? Все эти добрые люди, твердящие, что всё хорошо, или он сам, желающий прямо сейчас спастись от правды в домашней постели? Да, чёрт побери, проспав непростительно долго, он жаждет остановить поток вопросов и мыслей чудотворной порцией сна без сновидений. Грех, но что делать? Слово «операция» порядком достало за последние дни. Приписка «уникальная» — ещё больше. О, счастье! О, первая в волшебном мире трансплантация сердца. Получилось — о, великое чудо! Годы комы при этом никто так и не смог объяснить, но это что? — херня... Кикимер на вид ещё гаже, чем был, много молчит на удивление. Да чего там — он даже учтив с новым хозяином: напомнил о том, где что находится, обмолвился коротко, что дом берёг строго по завету хозяйки Вальбурги. В воздухе соблазнительно пахнет свежеприготовленным ужином — в противовес атмосферы вечного неуюта. Неужели соскучился? Гарри тем не менее остаётся непоколебимым и поднимается на второй этаж в обход ароматам — в спальню Сириуса, которая теперь его. К чёрту душ! После Мунго он простерилизован по самые уши. Сразу в постель – будет что надо, однако потянувшись к пуговицам на рубашке, он вдруг застывает. Свой шрам он так и не видел. Он... точно! Всё это время будто ждал момента наедине с собой, в безопасности, чтобы познакомиться с новой реальностью. Так он оказывается у большого зеркала возле кровати, не торопясь, обнажает себя, старается ровно дышать. Волнению тем временем похер — оно набирает обороты, что даже становится больно. Да что с ним?! Никогда не боялся, а тут видите ли... Его сердце — в нём всё дело. Его горячее и отважное сердце было выброшено! Оно билось ровно до победы, а после тёмная магия забрала своё, как, сука, всегда забирает. Наиважнейшую часть Гарри Поттера отсекли и выбросили подобно непригодному хламу! Наверно, это повод заплакать: технически он больше не будет собой. Но если он заплачет, то не будет собой ещё больше. Руки открывают белую грудь в тусклом свете, больше ни секунды не медля, и вот он — тонкий, филигранный, изогнутый. Гарри смотрит на шрам, как завороженный... Это всего лишь мышца, просто хитро устроенный кусочек гладкой мускулатуры, мотор для движения крови. Маглы пересаживают сердца каждый день и живут с этим. И Гарри жив, не перестал быть волшебником — очевидно, что ни душа, ни волшебная сила в нём не находятся. Просто уникальная операция. Просто провалялся в беспамятстве — годы! От переизбытка противоречий снова гудит голова. Впрочем, всё те же добрые люди не раз говорили о чувстве потерянности из-за длительной комы. Тебе будет казаться, что что-то не так. Мысли будто чужие, поступки — это просто побочка, пройдёт! Да. Самое главное, что всё пройдёт, и... ...стучит. Он замирает в тишине, прислушиваясь, закрывает глаза, поднося ладонь слева, чтобы почувствовать. — Блэк! — раздаётся так внезапно, что Гарри вздрагивает, едва прикоснувшись. Сраная карга! Её вопль настолько ужасен, что до мозгов не сразу доходит, что это просто проклятый портрет. — Блэк! Блэээк! — Кикимер, заткни её! — рычит Гарри. Хлопает дверь. Счастливо возвращенный наследник Гриммо,12 падает на постель, не потрудившись снять брюки. Добро пожаловать домой.

***

Другое дело — рандеву с собой в свете утра... Стук сердца вытащил из сна осторожно и ласково — аромат, что ощущался за гранью будто просочился в реальность. Гарри пролежал, наглаживая свою грудь, смакуя биение, слушая его, трогая чёрт пойми сколько. Улыбался блаженно, расслабленно-удовлетворенный. После нужда заставила покинуть тёплое «ложе», и настроение поднялось ещё больше. Дома. В себе. Чистый, свежий, бодрый. Живой. Это ли не счастье? После водных процедур Гарри направляется прямиком к большому зеркалу — полностью обнажённый — это даже как-то не обсуждается. И то, что он видит, его по-настоящему гипнотизирует. Рисунок вен под бледной кожей, худоба, выступающие больше нужного ключицы и рёбра неожиданно нравятся глазу. Для вчерашнего коматозника даже красив. Пальцы ведут по изогнутому рубцу, рассыпая мурашки, отчего соски туго сжаты, и задев их легонько подушечками пальцев, Гарри скользит ниже, пробуя на ощупь собственную кожу. Мягкую, свежую кожу. Волшебную, неповторимую. Свою. Он может поклясться, что никогда этого прежде не делал. Никогда не любовался собой, не гладил... целенаправленно. Видимо, всё дело в цене: за это прозрение пришлось дорого заплатить. Гладкость абсолютно плоского живота ниже пупка нарушает дорожка тёмных волос, и Гарри чувствует прилив тепла, стекающего под пальцы. Глаза смотрят на привставший член не моргая уже какое-то время, кажется, впервые без какого-либо стыда, и в конечном итоге ладонь бережно обхватывает его. Парень, трогающий себя за интимное место – что может быть проще? Однако в эту секунду откровенность кажется максимальной. После всех сует и забот Гарри наконец может позволить себе эту радость. Всё и правда очень похоже на радость: плоть твердеет, наливается, тяжелеет. Пальцы наглаживают легко, словно изучая впервые, проходятся по ве́нкам, очерчивают форму, которая в этот миг кажется совершенной. С новым сердцем он внезапно умеет любить самого главного человека в своей жизни. Может, то, прежнее, врождённое, было бракованным? Гарри поднимает взгляд на своё лицо, замирает, краснея, будто его застали за чем-то постыдным. Прикрывает пах на несколько секунд, после убирает ладони и медленно отходит назад — член покачивается от шагов. Не стыдно нисколько. Красиво. Естественно. Он молод, и придушенная энергия жизни очень скоро восстановит свой ток. Гарри ждут друзья, радость, новые победы, желания. Его сердце стучит, что готово любить.

***

Спустя недели жизнь Гарри уже лихо закручена. Учёба, дом, беседы с министром, долгие вечерние беседы с Гермионой на Гриммо о событиях двухлетнего «отдыха» Гарри от жизни, встречи с друзьями, которые постепенно переросли из безопасных домашних в настоящие шумные. Сердце бьётся бодро, ровно, как и он сам во всех событиях настоящего времени — бесперебойно. Сейчас он заворачивает за угол Даунинг стрит со стаканчиком кофе из Старбакс, времени до занятий больше чем нужно на просто дорогу, и Гарри подумывает заглянуть в один магазин. — Гарри! Его имя — последнее, что он ожидает услышать. И ещё меньше он ожидает увидеть Гермиону, которая всегда или приходит сама, или вызывает его в доступные для посетителей дебри своего драгоценного Отдела Тайн — но чтобы вот так, случайно, в антураже на редкость солнечного города. Гарри улыбается широко и искренне, приобнимает за плечи, будто они не виделись вечность, а не пару дней. Она тоже похожа на беззаботную девчонку, которой, пожалуй, никогда не была. — Я, — Гермиона освобождается от объятий и делает шаг назад, изучая весь образ из-под светлых солнцезащитных очков, — ещё не видела тебя в верхней одежде после твоего возвращения. Всё форма или домашнее, а тут... — Она аккуратно проводит рукой по горлу тончайшей кашемировый водолазки. — Чёрный по шею, строгий, такой... хищный. Эта мантия стоит кучу денег. И часы. — Она склоняет голову, серьезнеет, вглядываясь в глаза из-за позолоченных линз. — Это как будто не ты. — Повзрослел, — непринуждённо отвечает Гарри. Конечно же Гермиона всё усложняет в своей любимой манере. — К тому же я вполне состоятелен, чтобы носить нормальные вещи. Это имеет значение? Гермиона продолжает своё пристальное наблюдение. По её взгляду буквально виден процесс погружения в пучину раздумий. Улыбка Гарри медленно улетучивается. — Кто твой донор? Тебе говорили? Она произносит эти слова еле слышно, подойдя близко-близко. Вопрос не для улицы, однако вокруг ни души, как по заказу. — Нет. А я… — Гарри пожимает плечами, — я как-то не интересовался. С самого начала, с того самого момента, как только узнал про пересадку, ему было похер. — А ведь это важно. Это не может быть не важно, — снова шепчет Гермиона, смотрит будто сквозь Гарри, после хватает за локоть, чтобы сдвинуться с места. Они идут не спеша. — А ты знаешь? — спрашивает Гарри на всякий. Мало ли: невыразимцы не могут не знать больше других. Гермиона мотает головой, и он верит. — Но твоей операции я посвятила немало часов, — говорит она, поворачиваясь и снова ловя его взгляд. — Ты всё не хотел просыпаться. Отчасти из-за этого я поступила в Отдел Тайн. Гарри снова фокусируется на её карих радужках. — Так что, Гермиона? Просто хитрая мышца или нечто более важное? — Когда-нибудь мы узнаем ответ. — Отвечает она чуть заторможенно. И следом оживает как по волшебству: — Как школа авроров? Гарри рад смене темы, хотя и эта не так проста, как может казаться. Гермиона задаёт этот вопрос каждую встречу, и на сей раз он решает ответить немного иначе, чем просто «нормально». — В целом сносно, хотя я не могу не признать, что меня преследует ощущение чего-то чуждого. Будто это уже не мой выбор. Гермиона теплеет и замедляет свой шаг. Глаза круглые, как у лани, любящие. — Ты пока нездоров. И могут пройти годы, — говорит она нежно. Тут же останавливается и обнимает Гарри внезапно и пылко, на что он отвечает взаимностью. — Главное помни, мы с тобой. И мы тебя любим. Нос Гарри утопает в коротких кудрях. — И я...

***

Удары музыки похожи на пульс. Словно тёмные стены этого модного подземного клуба — огромное каменное сердце, поглотившее их с Джинни. В темноте и дыму им жарко и странно. Её губы на вкус как пьяные фрукты, или домашнее вино, или солнечный свет, льющийся в окна. А он выбрал это дикое, бестолковое место, совершенно не подходящее для любви. Нахера? Они виделись уже столько раз, что, будь Гарри собой прежним, ни у кого бы не осталось сомнений, кто с кем встречается. Однако новый Гарри бывает непростительно осторожен. Он не спешит, не бросается в омут. И да, он, чёрт побери, всё так же невинен. Кожаный диван проседает сильнее. Острые колени Джинни упираются по обеим сторонам от его бёдер. Тесно и в груди и в штанах. Тесно и хорошо. Она давит сильнее, мажет огненной прядью. Вздох, укус нижней губы. Гарри стонет — будто знает, каково это. Как бывает, когда между мужским и женским нет преграды в виде одежды. Он будто уже делал это когда-то. Пульс ускоряется, пугая и вместе с тем воодушевляя, и дальше — обрыв! Глаза в мгновение застилает такая густущая тьма, что клубный свет через веки больше не виден. В ушах — тихий звон оглушения, и сердце, сердце, сердце — грохочет словно пытается доораться! На миг Гарри превращается в грёбаную тряпичную куклу. Руки и ноги без сил. Давление сверху отпускает, где-то как сквозь толщу воды щёлкают тонкие пальчики: эй, Гарри, что с тобой? Тебе плохо? Хорошо, блядь. Реальность возвращается резко. У Гарри не остаётся выбора кроме как быстро собраться. Он кивает в знак того, что услышал вопрос, тут же вскакивает, жаждая воздуха: — Мне нужно выйти. Одному. Я... Он не знает ничего, аппарирует без раздумий, замирает в холле Гриммо. Придумал себе приступ и трусливо сбежал? Руки дрожат. Он живая легенда. Он молод, хорош собой, сексуален. Он ловит женские взгляды, ему нравится Джинни. Они дождались! Но сердце… Рука ложится на грудь — колотится как сумасшедшее. Что тебе нужно, мать твою?! Что ты хочешь сказать?! — Блэк, — отзывается ядом Вальбурга. Шипит, гнусная тварь! — Блэк… Блэк! Гарри направляется к лестнице, запуская Депульсо в нарисованную физиономию. Холсту от него как и всегда ничего, но душу отвести — в самый раз! Так Гарри оказывается снова у зеркала, лоб в лоб с отражением. Свечи коптят сильнее обычного. Дыхание свистит. Кто твой донор? — всплывает навязчивым и тревожным набатом. Рука ударяет по раме. Кто? Гарри распахивает чёрную рубашку у себя на груди, будто та его непременно задушит. Кто?! Зелёные глаза горят диким огнём, зеркало запотевает от жара дыхания — шмотки кажутся невыносимыми и летят прочь. — Кто?!!! Голос Гарри срывается, и он кричит. И не может, абсолютно не может отвести глаз от своего отражения — от себя самого, возбуждённого до предела. По всем канонам сейчас он должен кого-нибудь трахать. Он мог бы вернуться. Он ещё может. Ему нужно... Он трогает себя, неласково, похотливо, несдержанно. Язык щедро лижет правую ладонь, и та устремляется к члену. Гарри закрывает глаза... Не Джинни. Под веками вообще никого — только бесплотное желание, жажда жизни, страсти и выплеска! Жадность до удовольствий. Рука сжимается туже — из гортани следует хрип. Каждый стон, каждый ощущаемый мускул взвинчивает Гарри всё больше. Член готов разорваться, свербит, долбится в самодельный «туннель», ладонь двигается и двигается всё быстрее и резче. Блядский чёрт! Он весь в испарине. Мелькание побагровевшей блестящей головки сводит с ума. И собственный пот. И запах. И то, как бёдра толкаются на своё отражение. И дальше — когда ему резко открываются звёзды, и он бормочет, хрипя, что-то бессвязное, пачкая спермой старинное зеркало, лижет бездумно потускневшую амальгаму под носом. Впервые с момента своего пробуждения он чувствует себя настолько здоровым и настолько больным.

***

— Как свидание? — улыбка подруги не оставляет возможности увильнуть, карие глаза прожигают насквозь. Очевидно, ей хочется немного помучить своего посетителя. Какого чёрта? Невыразимцы всегда так коварны и в курсе, кто на кого дрочит? Только спустя десяток секунд безмолвного охуения, когда Гермиона поворачивается к стеллажу с книгами, до Гарри доходит, о каком именно свидании речь. — Ответ «нормально» принимается? От натянутой улыбки мышцам лица Гарри грозит жёсткий спазм. Гермиона ещё как назло тянет время, копошась в закладках между ветхих страниц. — Я нашла кое-что для тебя, — отзывается она наконец, поворачивается лицом к Гарри и протягивает ему изрядно потрепанный фолиант под защитным магическим полем. — Боги особенно милостивы ко мне по средам — с пятнадцами до пятнадцати двадцати отдел лишен всевидящих очей Лу. Это один из трёх сохранившихся волшебных трудов Авиценны, редчайшая вещь. — Придётся быстро освоить арабский, — улыбается Гарри, бегло окинув взглядом обложку, но Гермиону этим никак не пронять — Там есть перевод, заклинание написано на листке, оригинал даю ради картинок, их там полно, схем и символов, нарисованных рукой самого учёного тысячу лет назад. Почитай, что он пишет про сердце, я такого больше нигде не встречала. Например здесь… — Она приподнимает книгу при помощи левитации, листает до нужного бережной магией и указывает пальчиком на страницу, поблескивая причудливым тёмным кольцом. — «О чём стучат наши сердца?» Тут много философии, но она так здорово обоснована с точки зрения медицины, что буквально переворачивает сознание. Гарри покорно кивает, когда Гермиона снова оборачивает волшебной защитой бесценную книгу. — Кольцо у тебя интересное, — говорит он так же с улыбкой. В виде мифического василиска с традиционной головой петуха. — Могу я узнать его имя? — Кого? Кольца? — Дарителя. Это ведь не Рон, верно? Гермиона насмешливо прищуривается. Её лицо на миг теплеет, когда она смотрит на свою руку, но после, спустя буквально пару мгновений, она снова само воплощение строгости: — Зубы мне заговариваешь? Даже не думай. — Она кивает на книгу. — Хотя бы положи её рядом с кроватью, это важно. — Слушаюсь. На этом она слегка отстраняется, кусая губу. — Считаешь меня безнадёжным? У тебя минута на то, чтобы задать верный вопрос. Дружелюбие Гарри идёт на пользу их диалогу. — Мы говорили о тебе с Джинни, и не буду скрывать, что разговор был откровенным. Она беспокоится о том, что ты... как бы сказать... ты мог стать бессильным как мужчина после... — Какой ужас! — Гарри наигранно возмущается, готовый рассмеяться от нелепости предположения из уст столь умной особы. — Спроси её же, как мы сходили в «Грот» в эту субботу. Хотя бы. Гермиона наступает со склонённой набок головой. Коварный прищур и мальчишеская стрижка ей очень идут. — Но ведь ты по-прежнему девственник. Гарри ловит рукой её руку с волшебной палочкой, которая будто намерена пощекотать его подбородок. — Я в порядке! Просто... Просто? Гарри смотрит в тёмные глаза, осознавая всю тщетность попыток солгать их обладательнице. Он любит Джинни умом, реагирует телом, но даже выступающий шейный позвонок самой Гермионы, только что склонённой над фолиантом, её худоба и бледность офисной мыши его сердцу нравятся больше. Как будто линия жизни сломалась и всё покатилось не так. Запах пламенно-рыжих волос не вызывает ничего, кроме холода, а по-настоящему тепло даёт только стук его сердца. Стоит им остаться наедине — и начинается жизнь. Гарри смотрит на Гермиону, почти готовый признаться в этой странности, и с губ срывается сиплое: — Кажется, мою любовь к ней просто вырезали вместе с испорченным органом.

***

«Врач должен обладать взглядом сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва». Сердцемсердцемсердцем льва. Грёбаный плановый медосмотр этим утром не нравится Гарри особенно сильно. В груди стучит и подпрыгивает, негодуя от навязчивого вторжения, но целитель, по всей видимости, не обращает на это внимания. — Можете одеваться, мистер Поттер. Всё хорошо. Всё хорошо, все улыбаются — как и всегда. Гарри легонечко встряхивает от облегчения: одна душная минута — и он выйдет отсюда. Воздуха хочется. — Полегче с метлой, принимайте назначенное зелье ещё две недели. Если у вас есть вопросы, я их с удовольствием выслушаю. А на какой факультет вас распределили: на зорко-сокольный, отважно-львиный, мудро-змеиный или вы пуффендуйская умница с нежными ручками? Гарри молча застёгивает рубашку, хватает пергамент с заветными целительскими каракулями для аврората, выходит на улицу в распахнутой мантии. Выслушают вопросы — о да! — только нихуя не ответят. Какой смысл сотрясать воздух? Сегодня большой сбор перед пробным экзаменом, но Гарри отчаянно хочет прогулять всё на свете. Потоптать опавшую листву в парке или забиться под плед у камина и почитать всё того же Авиценну, который на удивление неплохо «прижился» на тумбе возле кровати. Промозглая погода заставляет принять решение быстро — Гарри аппарирует на Гриммо. Быть может, долбанная пересадка делает из него старика и гонит в любимое замшелое логово, в уют и мягкость постели? Его сердцу необъяснимо нравится этот мрачный дом, так созвучный с фамилией людей, что некогда его населяли. Постеры Сириуса на стене колышутся от магии, издавая шуршание — сегодня сильнее обычного. Гарри часто лежит вот так, поперёк кровати, чтобы рассматривать изображения. Он уже давно изучил их, но будто ждёт, что они зашевелятся как колдографии. Он скучает по Сириусу. Закрыв глаза и вытянувшись, он тем не менее понимает, что ни сон, ни тоска не держатся в теле, ноги просятся в путь. Гарри щёлкает костяшками, прогибается так, что голова свисает с кровати, и замирает, поймав своё отражение в обожаемом зеркале. «Суть в существе твоем отражена, не сможет быть тайною долго она. Не потому ль, что суть любой натуры в поступке, словно в зеркале видна?» В тему, мать его. Сердце реагирует ускоренным боем, шелест плакатов нагнетает сильнее, так и нашёптывая: «Прочь, прочь!». Сам Гарри пребывает в непонятном оцепенении, пока не замечает движение двери: она приоткрыта и тоже колышется как от сквозняка — туда-сюда, бесшумно, без малейшего скрипа. Странно, ведь он привык захлопывать её за собой на автомате. В тёмном коридоре видно дрожание света. Это всегда выглядит так необычно? Быстро поднявшись, Гарри выходит из спальни. Белый свет сферических светильников, которыми он оснастил весь дом взамен привычным жёлтым свечам, и правда чуть теплится — и в узком простенке между дверями, и в маленькой люстре, и дальше, выше по лестнице в многочисленных бра. Гарри пытается сообразить, как давно он поднимался выше собственной спальни — пожалуй, ещё до всего, когда они гостили здесь втроём с Гермионой и Роном. Он неспешно движется по лестнице, разглядывая чопорный интерьер. Правда здесь стало лучше, чем помнится: пыль и паутину убрали, и этот свет, белый, но тёплый, значительно преображает убранство. Он вытаскивает обветшалые стены из тьмы мягким касанием, будто давая им шанс — они кажутся не безнадежными. Обнаружив свечение в щели под одной из дверей, Гарри удивлён: Кикимер решил осветить весь дом без особенной надобности? Но едва он открывает дверь, всё встаёт на места. Это та самая гостиная с фамильным гербом, и, зная верность домовика прежним хозяевам, не удивительно, что она выглядит как жилая. Служишь свой культ, старичок? Воздух в комнате тяжёлый и сладкий. Гарри чувствует этот аромат время от времени и даже прозвал его про себя духом Блэков. Из мебели здесь по-прежнему ничего. Чёрный пол блестит так, будто на него только что нанесли свежий лак, и стоящие на нём белые «Гелиос Кэндл» по семь с половиной галлеонов за штуку кажутся ещё ярче. Как склеп почившего рода. А эти новомодные «свечи» — хрупкая память, по-настоящему нужная лишь одному дряхлому домовику. Гарри видел это древо только раз — когда ему показывал Сириус. Оказывается, оно очень красивое. Он ступает медленно, разглядывая ветви. Самые старые лица — бледные, похожие на гербовые черепа; те, что посовременнее, выглядят более яркими. Гарри быстро находит тёмное пятно с подписью Сириус Блэк. Жаль, лицо крёстного стёрто — он хотел бы посмотреть, как его изобразил гобелен. Наверно он вышел красивым, без родового изъяна, который наблюдается на ряде «ветвей» — скорее всего так и было. И Андромеда тоже. Гарри перемещает взгляд на её пятно. Эти двое явно хотели спасения из тупика. Гарри находит забавным, что Андромеда изображена между сестёр. С одной стороны тёмный демон, с другой — ангел с золотистыми локонами. Лицо Нарциссы Малфой теплее и мягче, чем Гарри помнит. Он ухмыляется мысли, что теоретически она тоже нормальная, но стоит ему переместиться чуть ниже, как из горла вылетает громкое: — Блядь! Гарри отшатывается, как ошпаренный. Что это, блядь? Галлюцинация? Вместо имени «Драко Малфой» Гарри видит своё имя, начертанное корявыми буквами будто поверх. И своё же лицо. Кто-то по-идиотски пошутил, пока он был в отключке? — Кикимер! — окрик Гарри похож на рёв хищника. Он приподнимает очки и трёт глаза, после зажигает Люмос, чтобы лучше видеть, но картинка, увы, не меняется. Гарри Поттер — отпрыск Малфоев. Как, блядь, это смешно! — Кикимер! — огрызается не на шутку разозлённый Гарри, когда улавливает появление домовика. — Потрудись объяснить, что это! — Тычет палочкой в лицо со шрамом-молнией и в круглых очках. — Это… — Эльф по-идиотски мнётся, переступая на месте. — Это вы, хозяин. — Я, блядь, вижу, что я! Какого чёрта я здесь?! Я не просил изображать себя. Немедленно сотри! Домовик как назло заторможен. — Кикимер не изображал. Древо само так решило, потому что... Последнее слова распечатывает какой-то скрытый угол сознания. Гарри смотрит во все глаза на ошибку фамильного древа. Потому что... В глазах поднимается муть, и пульс колотит, грозясь очередным оглушением. Гарри догадывается, кажется, почему. Внезапно он всё-всё понимает. И злость вздымается до небес. — Где мистер Малфой? Драко Малфой! — голос проседает от ярости, а палочка готова проткнуть стену. — Немедленно отвечай! Кикимер скорбно опускает голову, его уши сникают, и нутро Гарри окатывает льдом. Не может быть! Не может, сука! — Кикимер не скажет вам. Кикимер поклялся. От чудовищного осознания поднимается тошнота: сотни вопросов и противоречий заклевали мозги всего за мгновение. Гарри хочет сорваться с места и мчать, но не знает куда и зачем. — Хорошо, — говорит он, сделав принудительный вдох полной грудью. — Кто сможет мне сказать и кто не поклялся? — Кикимер заметно угрюмеет, поводит нижней челюстью, обнажая корявые тёмные зубы, что, по наблюдениям Гарри, случается редко, уводит взгляд, и это сподвигает схватить его за костлявое плечо и отшвырнуть к стене. — А лучше, — Гарри угрожающе направляет палочку на лицо домовика, — отведи меня. Прямо сейчас. — Хозяин не боится? — бурчит эльф, из-за чего Гарри настаивает только сильнее. — Отведи, я сказал! И мир сжимается в точку. Гарри мог подумать о том, что тело его несчастного донора покоится в земле или под водой, и туда правда нет хода живым, но тот стук, что отдаётся сейчас в грудной клетке, слишком верный и ясный, чтобы ослушаться. Чтобы не настоять на своём и не быть там, куда он попал. Через один вдох Гарри слышит длинное эхо хлопка, видит мрачную серость — он в каком-то каменном зале. Приглядевшись, он наблюдает движение: существа ростом с домовиков, в балахонах со скрытыми лицами разбегаются по сторонам на его уверенный шаг. «Кто вы?», хочет спросить Гарри, однако заднюю сторону шеи болезненно парализует, в горло упирается волшебная палочка, и до уха доносится резкое: — Нет!