starlight

      Прошлой ночью Джисону снилось, что он вернулся в Туиточи.              Снились скаты черных крыш со старой, покрывшейся мхом черепицей. Снились бесконечные коридоры, в которых Джисон блуждал по ночам, и комнаты, в которых Джисон прятался от рассвета. Ему снилось, как дождь стучит по деревянному крыльцу, как ветви кренятся от сильного ветра, как тучи клубятся над бескрайними садами и над змеистыми тропами, ведущими к кромке берега, к длинному золотистому пляжу — к самому морю.              Снились сады, украшенные каменными резными скульптурами, и беседки с покатыми сводами. Снились леса, в которых люди, теряясь, не находились вновь. Снился внутренний дворик, принадлежавший только Джисону. Снились кусты цветущего шиповника, маленький фонтан в центре, узкая тропинка, россыпь опавших листьев.              Джисон любил Туиточи.              Здесь он нашел свой дом. Нашел себя, если уж мыслить абстрактными образами. Но родился Джисон так далеко от этих мест, что мог бы о них и не услышать.              Его родители — неудачливая певица и благочестивый вор — осели в Чемульпо за год до того, как Корея оказалась под властью Японии, хотя отец Джисона всегда мечтал жить в Кенсоне. Это поспешное решение было принято в связи с рождением дочери. Девочка не прожила долго, но жгучее горе по ней отболело, когда на свет появился Джисон.              Он не был желанным сыном, как и большинство детей, рожденных в относительной нищете. Но и не был нелюбимым. Он стал утешением, блеклой отдушиной для людей, потерявших все.              Мать с трепетной нежностью шила Джисону сорочки из своих старых платьев и последние деньги отдавала на новую пару обувки. Она учила Джисона читать и писать, учила сочинять стихи, учила петь. Сама она была глубоко образованной и некогда являлась дочерью мелкого чиновника, да только связалась не с тем человеком и потеряла всю родительскую любовь к себе.              «Не тот человек» баловал Джисона иными знаниями. Как вскрыть замок, как умыкнуть незаметно, как верное слово ввернуть, как правильно улыбнуться и стрельнуть взглядом. Раз уж нескладный да и лицом не вышедший, так пусть хоть умелый и со своим очарованием. Так считал его отец и отдавал Джисону все, что у него было, и то, что удавалось украсть у других.              — И что ты ему говоришь, а, неуч? — упрекала мать отца. — Что ж ты знаешь о красоте? Ты не слушай его, милый, не слушай. Твой отец и собственного имени написать не мог, пока я его не обучила всему. Уж я-то побольше него знаю. А потому могу сказать тебе, ничего не тая: красив ты, Джисон. Красивей, чем Ченсук и Чиа.              — Да что ты его с девками сравниваешь? — огрызался отец.              — А что с вашей поредью сравнивать? Все на одно лицо. На ослиное.              Мать отращивала Джисону волосы и поясняла, что так заведено у дворян. Отец считал, как у девок. Пытался остричь Джисона, но Джисон не давался, потому что с длинными волосами мать любила его чуточку больше. И дразнили его за это, и глумились над ним, но Джисон всегда крепко сжимал кулаки и бил первым.              Отец смеялся: кого бы ни пыталась его жена состряпать из Джисона, а все равно вырастал из него неуклюжий пацаненок с тяжелой рукой и шальным сердцем. Джисон побеждал в драках, воровал с мальчишками орехи на местном рынке и пришпоривал чужих лошадей, подбивая всех мальчишек на ту же глупость, но всегда возвращал даже самую резвую кобылу и самого крепкого коня. И остальных заставлял.              Джисона слушались. Была в нем отчаянная упрямая твердость.              А потом умер отец, и твердость куда-то спряталась. Вся потратилась на то, чтобы Джисон отыскал работу. Сначала — тяжелый ручной труд. И черный уголь на щеках, и боль в ногах до самого утра. А там уж и не до боли — о ней Джисон думать не успевал.              Мать умерла немногим позже отца.              Джисон долго стоял над их безымянной могилой, а потом вернулся домой, собрал небольшие пожитки и отправился в Кенсон, о котором так много говорил отец.              До Кенсона Джисон не дошел.              Он спрятался на крыльце небольшого постоялого двора, чтобы переждать дождь. Там-то его и нашла госпожа Кацура.              Ее автомобиль остановился около ближайшей заправки. Шофер отошел, чтобы заполнить бак, а сама госпожа Кацура — сухая неповоротливая женщина — закурила, встав под крышу крыльца.              На ее шее висело несколько золотых цепочек, и длинные золотистые серьги стекали до самых плеч. Джисон никогда прежде не видел, как женщина курит. И никогда еще не видел красивой старости. У госпожи Кацуры был приятный контур бесцветных губ, прямой острый нос с высокой переносицей и узкие цепкие глаза.              — Куда смотришь? — госпожа Кацура резко перевела взгляд на Джисона, и тот немного покачнулся. — Это хочешь? — она приподняла одну из висящих на шее цепочек и натянула ее пальцем. Цепочка впилась в шею. Госпожа Кацура отпустила ее. — Чего молчишь?              — На вас смотрю, — ответил Джисон еле рассохшимися губами и вспомнил мудрость отца. Улыбнулся. — Вы красивая. И я бы не посмел позариться на золото на вашей шее. Вам к лицу его блеск.              — Складно плетешь, — рассмеялась госпожа Кацура. — И говор у тебя не уличный. Как же тебя угораздило здесь оказаться?              — Это хорошая история, — Джисон приподнял уголки губ в более спокойной улыбке. — А за хорошие истории принято платить.              — И впрямь, — согласилась госпожа и подозвала шофера. — Подгоните машину и пакуйте молодого человека. Поедет со мной.              Джисон поежился, не теряя улыбки.              Госпожа Кацура напротив ярко заулыбалась, видя, что Джисон сбегать не собирается. Хотя Джисон очень хотел. Странная женщина казалась ему опасной, и лишь после Джисон понял, как она была одинока и беспомощна.              Госпожа Кацура довезла Джисона до небольшого гостиничного дворика, комнату в котором Джисон позволить себе не мог. Но госпожа Кацура уверила, что в этом нет необходимости. Сняла Джисону закромок и велела спуститься к пяти часам в трапезную.              Госпоже Кацуре подали пулькоги и даккальби, Джисону — плошку риса.              Джисон рассказал про свою жизнь. Про отца и про то, как он стал вором. Про мать и про ее побег из дома. Про свои планы на жизнь и про мечты, которым, как он знал, не сбыться.              — А ну-ка спой, — махнула госпожа Кацура рукой.              Джисон, замешкавшись, начал петь колыбельную, которую напевала ему мать. Ничего больше на ум не пришло. Он допел, и госпожа Кацура рассмеялась.              — Ну, и чего ты умолк? Спой что-нибудь еще.              — Только если вы заплатите. И если расскажете о себе.              Госпожа Кацура сверкнула кошельком на европейской заклепке и положила на ладонь Джисона пару монет. А потом заговорила. И Джисон понял, что весь вечер она ждала его просьбу.              Их знакомство обернулось своеобразной дружбой.              Госпожа Кацура была матерью одного из японских кадзоку, призванных в Корею на государственную службу. Сын заставил госпожу Кацуру покинуть Японию вместе с ним, поскольку госпожа недавно овдовела и осталась совсем одна. Но и здесь ей не было никакого веселья, поэтому иногда она устраивала небольшие путешествия, пытаясь развлечь себя хоть чем-то.              Джисон превратился в неотъемлемую часть таких развлечений.              Госпожа Кацура возила его по стране, таская с собой как дорожный чемоданчик со всем необходимым. В обязанности Джисона входило улыбаться ей по утрам, когда она была в хорошем расположении духа, и хмуриться вместе с ней, когда госпожа Кацура грустила.              Джисон должен был молчать, когда она хотела тишины. Должен был слушать, когда она говорила, и говорить, когда она хотела слушать. Он был обязан считывать все эти желания, а еще тысячи других.              Он приносил ей утреннюю газету, подгонял работников дворов и ресторанов, читал ей вслух, пел для нее, проигрывал ей в шашки, в шахматы, в домино и карты. Госпожа Кацура любила европейские игры. Любила чужие книги и чужую музыку. Джисон выучил пару песен для нее, поймав на радиоприемнике волну иностранного радио. Вряд ли Джисон правильно разобрал слова, но он выучил мелодию, понял акцент, и госпожа Кацура осталась весьма довольна.              Она говорила, что у Джисона есть способности к языкам.              Ее новым увлечением стало поучать Джисона. Так как собственный сын давно уже не слушал госпожу, слушаться ее приходилось Джисону. И госпожа Кацура объясняла ему тонкости произношения японского языка, учила рисовать японские иероглифы, распознавать искусство, читать стихи.              В одну из их поездок они остановились в гостевом домике подле моря, и госпожа Кацура заставила Джисона писать акварельный пейзаж. Краски ей привез сын из заграничной поездки. Оттуда же он привез ей пару картин, и отчего-то госпожа Кацура была полностью уверена, будто однажды Джисон сможет написать такую же.              У Джисона даже близко ничего сходного не выходило, но ему нравилось стоять на причале и долго смотреть на волны.              Джисон всегда любил море.              Он вырос в портовом городе, но там море не было собой. Оно было грязным и немного склизким, а возле пристаней в его черных волнах бились осколки чешуи и дохлая рыба, запутавшаяся в искромсанных сетях.              Здесь море казалось лазурным, как на картинах госпожи, и свет падал на него так, как должен падать на море. Гористая местность позволяла взобраться повыше и рассмотреть валы вздымающейся пены так хорошо, как Джисон никогда бы не смог увидеть их с причала.              Иногда госпожа Кацура отмахивалась от Джисона и позволяла ему уйти в самоволку.              Джисон долго бродил по изгрызанным горным обрывам и слушал, как внизу о скалы разбивается ледяное море.              Все немного изменилось в день, когда Джисон решил дотронуться до него. Он нашел скалистый спуск к одинокому каменному пляжу и подошел к самому краю воды. Опустил руку вниз, и волна нахлынула на его ладонь.              Джисон зачерпнул горсть воды и дотронулся до нее кончиком языка.              Вода была отвратительно соленой. Джисон зажмурился. Огляделся по сторонам.              Маленький пляж прятался за полотном высоких скал, и лишь обойдя тяжелые громоздкие валуны, можно было бы заметить тропинку, ведущую сквозь скалы выше: к лесу, к дороге, где, впрочем, тоже никогда не было людно.              Джисон разделся догола. Положил одежду на нагретый солнцем камень, небрежно сбросил ботинки и подошел к кайме воды.              Волна лизнула холодом его ноги, захлестнув до самых голеней, и Джисон побежал глубже так быстро, как только это можно было сделать, ступая босыми ногами по стертым морем камням.              Очередная большая волна сбила Джисона с ног, и он упал в море. Рассмеялся. Сел на дно, опустил голову ниже и дождался, пока волна вновь захлестнет его с головой.              Руки начало сводить от холода. Дышать стало тяжелее.              Новая волна оказалась выше предыдущей, и, уходя, она почти утянула Джисона за собой.              Джисон, вцепившись ногами и руками в дно, кое-как поднял себя и поспешил обратно к берегу, дрожа от кошмарного холода. Нахлынул ветер.              Джисон поднял взгляд и увидел человека, сидящего на том самом камне, на котором Джисон оставил свою одежду.              Рассмотреть человека не удалось, и Джисон, не помня себя от ужаса, не знал, куда деться. Он растерянно осмотрелся, но поблизости не было ничего, за чем можно было спрятаться.              Очередная волна подкосила Джисона. Он плюхнулся вниз. Поднялся. Побежал к берегу, забыв про смущение и вообще про все чувства, которые должен был испытывать. Их все вытеснил холод.              Джисон кое-как доковылял до камня и, не глядя на человека, схватил свою рубашку, тут же пролезая в горловину. Стало чуть теплее.              Джисон поднял взгляд и встретился им с человеком на камне.              Человек улыбался, сдержано избавляясь от смеха.              Его бледное лицо казалось по-острому красивым. Черные волосы растрепались от ветра, большие глаза на секунду прикрылись, и Джисон увидел контур длинных ресниц.              — И давно вы здесь? — раздраженно спросил Джисон, натягивая на себя остатки одежды и потертые кожаные сапоги.              — С того раза, когда вы впервые нырнули, — весело ответил незнакомец. — Акайо Ояма, — он встал с камня, поклонился Джисону и сел обратно. Имя показалось Джисону смутно знакомым. — Вы не собираетесь представиться в ответ?              — Не тому, кто заводит знакомства подобным образом, — Джисон выпрямил спину, поджал губы и почти решился уйти.              — И вы не удосужите меня даже словом?              — А разве мне есть, что вам сказать?              — Говорят, если достаточно заплатить, слова у вас непременно найдутся.              — Пытаетесь меня задеть?              — Нет, что вы. Быть может, слегка раззадорить, — он замолчал. — Вы не доверяете мне, верно?              — Что?              — Свое имя. Вы не доверяете его мне.              — Разве имя можно кому-то доверить? — усмехнулся Джисон. — Если вы захотите, то в любом случае узнаете его. У японцев есть свои привилегии, не так ли?              — Так дело в том, что я японец? Не боитесь таких высказываний?              — Ничуть. Вы ничего не сможете мне сделать, — Джисон вдохнул полной грудью.              — Думаете, госпожа Кацура вас защитит? Впрочем, если вам будет что-то грозить, она попытается. Вы заменили ей сына и тем самым нашли хорошего покровителя. Но есть люди гораздо влиятельнее, чем Кацура. Так что не кичитесь своим шатким зависимым положением, иначе подставите и себя, и госпожу.              — Вы угрожаете, — Джисон почувствовал, как ветер стал холоднее. — Почему?              — Какие угрозы? Вы же мне ничего не сделали. Это, скорее, я потревожил ваш покой. Я просто даю совет. Вы так насторожены после того, как узнали мое имя, поэтому я и решил выяснить ваше. Это обоюдный интерес. Давайте так. Я поделюсь с вами кое-чем сокровенным, а вы со мной — именем.              Джисон, боясь перечить чужим словам, кивнул, глядя на острую улыбку.              — Мой отец был из рода Оято, и он дал мне имя Акайо. Но моя мать была из рода Ли, и она дала мне имя Минхо.              — Так вы кореец?              — Лишь наполовину. Это и есть мое сокровенное. Корейцев не жалуют в Японии, особенно в моих кругах, поэтому я стараюсь не распространяться о своем имени и о происхождении.              — Заметно, — усмехнулся Джисон.              — Не стоит едкости. Вы вызываете во мне странное доверие. И я хочу получить его от вас.              — И когда же это доверие возникло? Когда вы увидели мой голый зад? — рассмеялся Джисон, не следя за словами.              — Чуть раньше. Когда я увидел, как вы страдальчески пытаетесь нарисовать один и тот же пейзаж. Я поселился в гостевом домике рядом с вами и каждый день проходил мимо, но вы меня не замечали. Однако, это были лишь зачатки доверия. И, думаю, вы верно угадали тот момент, когда мое доверие приобрело неподобающий масштаб. Но, поверьте, если бы вы видели то, что видел я, поняли бы мое желание доверять вам в полной мере.              Джисон глупо уставился на беззастенчивую улыбку Минхо, переставшего вдруг быть незнакомцем. Этот человек перед ним был абсолютно безморален. В нем не было стеснения, не было стыда и совести, а слова вгоняли в краску. Хотя еще сильнее Джисона заставлял смущаться его беззастенчивый заискивающий взгляд.              — Джисон. Хан Джисон, — он не поклонился Минхо. Гордо смотрел на него сверху вниз и ждал.              — Красивое имя, — Минхо встал с камня. — Мне приятно его услышать и теперь не придется гадать. Вы замерзли, Джисон. А у меня в машине есть драповая накидка. Позвольте помочь вам.              Джисон заглянул в его глаза. Ему и без взглядов Минхо было ясно, чего тот хочет на самом деле.              Джисон кивнул, зная, что Минхо этого не получит.              Они поднялись по тропе в полной тишине. Джисон шел впереди, иногда оглядываясь. Он видел, что Минхо пребывал в крайне славном расположении духа.              Они дошли до его машины.              Верх был откинут.              Минхо взял накидку с заднего сидения и протянул ее Джисону, но стоило только Джисону вытянуть руки, чтобы забрать ее, тут же прижал обратно к груди.              — Развернитесь, — попросил Минхо.              И Джисон зачем-то послушался его слов. Ощутил, как теплая, немного колючая и тяжелая ткань опустилась на плечи. Обернувшись обратно, встретил мягкий взгляд Минхо.              — Вы больше не дрожите.              — Да, спасибо, — Джисон шмыгнул носом.              — Вас подвезти? — кивнул Минхо, указывая на автомобиль.              — Я лучше сам. Пешком.              — Как угодно. Мне на сегодня и так много счастья.              Минхо сел в машину, кивнул Джисону и вжал газ, углубляясь в лес — туда, где дорога была шире и можно было развернуть автомобиль.              Джисон, проводив взглядом поднявшуюся пыль, пошел в сторону города, к гостевым домам.              Если он слышал имя Акайо Ояма, то, вероятно, от госпожи Кацуры. Она много говорила о тех людях, что останавливались рядом с ними, но Джисон частенько переставал вникать в ее болтовню и просто задавал готовые вопросы.              Послышался шелест шин.              Минхо нагнал Джисона со спины и притормозил, останавливаясь рядом.              — Ну что еще? — раздраженно спросил Джисон. Он больше не боялся этого человека.              — Хотел попросить вас не говорить госпоже Кацуре о моем имени. Знаю, вы весьма болтливы и не умеете держать язык за зубами.              — А вы — заносчивы и наглы.              — Вот о чем я говорил.              — А еще вы говорили о доверии.              — Возможно, чтобы восполнить его запасы, вам нужно искупаться передо мной еще раз, — Минхо блеснул улыбкой.              — Кажется, сейчас я начинаю думать о госпоже Кацуре, а мой язык медленно развязывается и становится длиннее, — язвительно сморщился Джисон.              — Все. Молчу, — Минхо приподнял руки в капитуляции. — И спасибо за понимание, — он вернул ладони на руль.              Джисон проследил за этим движением. Бросил взгляд на оставшуюся дорогу.              — Стойте, — он окликнул Минхо.              Обошел машину, встал около пассажирского сидения и, не открывая дверцы, запрыгнул внутрь.              — Я рад, что вы составите мне компанию, — Минхо надавил на педаль, и автомобиль двинулся дальше.              — Не забудьте, что вам придется ее оплатить.              — Всенепременно.              Двигатель разогрелся гудением, и автомобиль двинулся с места. Джисон никогда еще не сидел в таких машинах: совсем новенький автомобиль с излишне дорогой обивкой и откидной крышей. Даже автомобиль госпожи Кацуры не мог сравниться с автомобилем Минхо, а ведь когда-то Джисон бросать взгляды на его капот боялся. Этот очевидный намек явно давал понять, что денежное состояние Минхо было далеко не бедственным.              Джисон пытался не гадать, зачем Минхо к нему привязался. По крайней мере, прямо сейчас его интересом вполне можно было воспользоваться и не стирать ноги о бесконечные ветвистые дороги, плутающие вдоль берегов.              Морской ветер приятно лился вдоль рук, обволакивал резкими потоками лицо, и Джисон жмурился, когда Минхо резко входил в поворот. Побережье казалось бесконечной лентой каменно-скалистого пляжа, чайки плутали над волнами, а лес, подступавшийся к морю, веял глубокой прохладой.              Джисон жадно хватался взглядом за все, что его окружало.              Он часто здесь гулял и потому выучил все тропы и виды, но сейчас они выглядели иначе, а скорость изменяла черты береговой линии, крики птиц и кудри облаков.              Минхо молчал, больше не произнося ни слова. Джисон перевел на него взгляд и увидел легкую самодовольную улыбку, блестящую сквозь попытки ее скрыть.              Ветер растрепал волосы Минхо, до этого пытавшиеся сохранять подобие уложенности. Его уши слегка покраснели. Джисон приметил едва видимые морщинки в уголках его глаз и впервые подумал о том, сколько Минхо лет на самом деле. Тридцать? Чуть больше?              Вряд ли возраст мог отразиться на нем.              У Минхо было слишком красивое лицо, слишком правильное, с резко очерченным острым носом, с четкой линией губ, с острыми уголками глаз, кажущимися слишком большими из-за распахнутой искренности взгляда — такие лица еще в юношестве становятся лицами взрослых, а в старости остаются ребячески юными.              В лице Минхо была некая живость и бойкость мимики. В его движениях Джисон видел энергичную порывистость, которая казалась плавной. И видел ту редкую неловкость, которая свойственна уверенным людям. Минхо был стремителен, и эта стремительность приковывала к себе внимание. Джисон следил за тем, как он выкручивает руль. Как разминает шею, не переставая следить за дорогой, как, подавшись вперед, откидывается назад на спинку, как кладет локоть на дверцу.              Минхо отвел взгляд от дороги, и Джисон тут же опустил глаза, боясь попасться на разглядывании.              Он услышал смешок Минхо и ощутил ползущую по шее красноту. Уставился на дорогу перед собой.              Они ничего больше не говорили.              Джисон не знал, о чем вообще с Минхо можно разговаривать и стоит ли это делать. Минхо же, очевидно, все и так более чем устраивало, и он был счастлив каким-то собственным мыслям.              Автомобиль приблизился к городку и свернул на дорогу, ведущую к гостевым домам.              Джисон увидел госпожу Кацуру, которая сидела на скамье напротив пляжа вместе с какой-то пожилой дамой. Джисон пересекся с госпожой Кацурой взглядами, кивнул ей и поймал заинтересованное удивление, блеснувшее в ее глазах.              — Не против, если я высажу вас здесь? — Минхо остановил автомобиль возле домика, который снимала госпожа Кацура. — Мне нужно в город, а вы вряд ли направлялись туда.              — Я и так вам благодарен. Если бы я не успел к ужину, госпожа Кацура потратила бы не менее получаса на отчитывание меня.              — Вы слишком великовозрастны для того, чтобы вас отчитывать. Как представлю, становится смешно, — и Минхо действительно прыснул от смеха.              — Возраст не имеет значения, когда тебе платят. Даже если бы госпожа Кацура была вдвое младше меня и если бы она платила хоть чуточку больше, я относился бы к ней с тем же почтением, с каким отношусь к старым мудрецам.              — Весьма предусмотрительно. В вас нет ко мне уважения, потому что я не похож на старика?              — Скорее потому, что вы далеко не мудрец.              — Наше знакомство слишком коротко для того, чтобы делать подобные выводы. Я намного разумнее, чем кажусь. Чтобы убедиться в этом, предлагаю больше не обрывать наших связей, — Минхо мягко улыбнулся.              — Каких связей, хотелось бы мне знать? — усмехнулся Джисон.              — Дружеских, само собой.              — Вы успели со мной подружиться, пока вели внутренний монолог? Боюсь предположить, но, мне кажется, я в нем не участвовал.              — Так вы не согласны?              — Пожалуй, ваша дружба была бы для меня ценна, — подумав, протянул Джисон и заглянул Минхо в глаза. Даже при свете дня они казались каштаново-черными. — Все хотят иметь в друзьях богачей. Но еще лучше, если этот богач — японец.              — Раз уж мы сошлись на том, что теперь связаны дружбой, предлагаю добавить немного фамильярности. Что думаешь?              — Что ни с кем прежде моя дружба не складывалась так быстро, как складывается с тобой, — Джисон, чувствуя искрение чего-то тревожно-приятного, открыл дверцу и выбрался из автомобиля.              — Мне приятно это слышать, Джисон-а, — протянул Минхо.              — Не перебарщивай, — Джисон легонько пнул колесо, и автомобиль тут же вновь загудел, унося смех Минхо к городским улицам.              Джисон глубоко и гулко дышал, пытаясь понять сегодняшнее знакомство. С одной стороны, Джисон прекрасно понимал, к чему подступается Минхо, с другой — он боялся делать поспешные выводы.              Когда все вокруг окончательно затихло, Джисон вышел к пляжу и побрел вдоль него, косясь то на край горизонта, то на окна домиков, пристроившихся подле скал.              Когда он пересекся с госпожой Кацурой, она, поджав губы, осмотрела Джисона и распрощалась с какой-то новой спутницей. Госпожа везде находила себе подруг. Правда, дружба их обязательно оканчивалась чьим-нибудь отъездом или даже письмом, оставшимся без ответа.              На ужин подали рыбу — впрочем, как и всегда. Госпожа Кацура не любила есть в тишине, но на этот раз она слегка притихла, будто обдумывая неудачно-интересную мысль.              Джисон ковырялся палочками в рисе и надеялся, что госпожа Кацура так и не заговорит, но эта женщина любила разбивать надежды.              — Когда ты познакомился с господином Оямой?              — Что?              — Господин Ояма. Я видела тебя в его автомобиле.              — Я гулял вдоль берега, уже собирался возвращаться к вам, и тут он остановился. Предложил меня подвезти. Я бы не сказал, что мы знакомы.              — Странно все это, милый. Потому что мне показалось совсем наоборот.              — Отчего же?              — Господин Ояма спрашивал несколько раз о тебе. О том, как ты поживаешь. Хотя мне казалось странным, что он никогда не называл тебя по имени. «А ваш спутник сегодня не с вами? А ваш спутник хорошо себя чувствует?», — госпожа Кацура передразнила манеру Минхо. — Сегодня спросил, почему я одна и где ты пропадаешь. Я и сказала ему, что ты пошел прогуляться вдоль моря. Нехорошее у меня предчувствие, Джисон. Держись от него подальше.              — Я постараюсь послушаться вашего совета, — солгал Джисон. — Но не могли бы вы рассказать чуть больше о вашем предчувствии?              — Помнишь, когда мы сюда приехали — еще в первый день — я заметила господина Ояму и обошла его стороной?              — Признаться честно, не припомню, госпожа. Быть может, из-за этого мне его имя показалось знакомым.              — Его много кто знает. И в основном к этому человеку стремятся, но я ему не доверяю. Ни ему, ни его улыбчивости, ни его самодурной уверенности. Не должен так вести себя человек, у которого личное, сердечное горе.              — Что же за горе такое? — Джисон знал, что нужно спросить. Госпожа Кацура любила, когда ей задают вопросы.              — Жена у него умерла. Едва ли полгода прошло. Говорят, любил он ее очень. Но не все, что говорят, — истина. Госпожа Ояма была из рода Ивакура. Из хорошего рода. Звали ее Фумико — под стать ей самой имя. Родителей ее не стало, когда она совсем маленькая была. Пожар до черного пепла сжег поместье — из слуг осталась лишь одна служница, а все остальные погорели. Фумико тогда отправили жить к дяде по отцовской линии. Поговаривали, что в доме Ивакура ей жилось дурно, а потом, когда Фумико повзрослела, еще хуже стало.              — Почему?              — Красавицей была потому что. У господина Ивакуры свои дочери были, а Фумико всех их вместе взятых краше. И умна она была не по годам, и речь умела складно построить. Ивакуре же надобно было своих дочерей замуж выдать, а Фумико ему поперек горла была. Но от кровинушки не откажешься. Как оставить, если ни гроша у Фумико за душой не было?              — И чем все закончилось?              — Закончилось все, когда господин Ояма наведался к Ивакуре. Он должен был взглянуть на его дочерей и выбрать одну из них себе в жены, а в итоге глаз не смог оторвать от Фумико. Господин Ивакура тогда был очень зол на него, но еще сильнее злился на Фумико. Насколько я знаю, после замужества она оборвала все связи с дядей и его семьей. Думается мне, тяжелая у нее жизнь была.              — Но после замужества, наверное, все стало проще?              — Как тебе сказать, — госпожа Кацура замялась. — Если верить слухам, господин Ояма относился к ней с трепетом. Да и владений у него в разы больше, чем у Ивакуры было, — госпожа Кацура, будто что-то вспомнив, замерла на мгновение. — А ну-ка, Джисон, позови сюда служку и попроси, чтобы принесла мне мой альбом под номером сорок три.              Джисон, кивнув, подорвался с места и высунул голову в коридор, чтобы звонко выкрикнуть просьбу госпожи. Вернулся за стол.              — Так, что ж это я там говорила? — госпожа Кацура отодвинула плошку и достала из небольшого портсигара сигарету. Закурила.              — О том, как Фумико жилось с Оямой.              — Точно. Так вот. Все, что ей требовалось, Ояма мог ей дать. И давал. И позволял делать все, что та пожелает, никогда ее ни в чем не ограничивая. Даже в ее глупом увлечении морем. Дом ее родителей — тот сгоревший особняк — стоял совсем рядом с берегом, и еще девчонкой Фумико полюбила море. Она сама могла взяться за весла и сама могла поднять парус — где ж это видано? Но Ояма ей позволял. И сгубил ее этим.              Послышался стук о дерево, и Джисон вновь встрепенулся. Служка принесла альбом. Забрала пустые миски, наполнила чашки чаем и пропала в коридорах.              — Вот они, — госпожа Кацура листала альбом в поисках фотографий. — Мой брат когда-то гостил в поместье господина Оямы. Правда, тому тогда было не больше десяти. А брат мой увлекался фотографией, даже купил себе немецкий аппарат, — госпожа Кацура протянула Джисону фотокарточки.              На них было изображено поместье, казавшееся бесконечным. Извитые паутины садов, каменные статуи, спуск к игристому морю. И особняк, который невозможно было объять даже фото, сделанному на дальнем расстоянии. Скаты величественных крыш, бесконечные изящные седзи, крытые переходы, сети деревянных крылец.              Джисону было трудно представить, что в таком огромном здании могли жить люди. Оно казалось ему императорским дворцом. Джисон думал о том, как трудно протопить все эти комнаты в бесконечно длинные и снежные зимы. О том, что и летом солнце вряд ли достаточно нагревает крыши.              Джисон представил, как Минхо ходит по садовым дорожкам, заложив руки за спину. Как улыбается солнечным лучам, отражающимся от глади прудов. Улыбается безликой женщине — высокой и изящной. И полы ее кимоно плывут над дорожками сада, пока Минхо чинно вышагивает рядом с ней.              — Туиточи, — пояснила госпожа Кацура. — Этот особняк поколениями принадлежал роду Ояма и всегда передавался по линии старших сыновей. Туиточи славится громкими празднествами, хорошей музыкой и отменным гостеприимством. Ояма всегда были богаты и не скупились это богатство показывать. Когда особняк перешел в собственность нынешнего господина Оямы, празднества поначалу поутихли. Но Фумико снова вдохнула в Туиточи жизнь. На одном из таких празднеств даже я успела побывать, прежде чем сын притащил меня сюда, — госпожа Кацура поджала губы.              — Там красиво? — тихо спросил Джисон, не выпуская фотокарточки из рук.              — Очень. Но главным украшением была сама Фумико. Я не успела обмолвиться с ней и словом, но все же почувствовала какое-то дуновение благодати от нее. Бедный ребенок. Я рада, что она хоть немного была счастливой.              — Так как же она умерла?              — Вышла в море. Обычно Ояма отпускал ее под присмотром опытного моряка, но в тот день обещали шторм, и он не разрешил ей выйти из дома. Фумико всегда была у себя на уме. Она взяла самый маленький парусник и один на один столкнулась с морем. Море ее побороло. Тело Фумико нашли на берегу в нескольких километрах от Туиточи. Говорят, буря украла всю ее красоту. Господина Ояму вызвали в город, чтобы взглянуть на тело, и он признал Фумико. Подруга мне говорила, что господин Ояма вышел, рыдая. Поговаривают, он до последнего надеялся, что это не его жена. Спрашивал, нашли ли парусник, но это бессмысленно. Должно быть, он затонул.              — Символичная смерть, — осторожно проговорил Джисон, отпивая из чашки. — Может, даже счастливая.              — Отчего это?              — От того, что она любила море. Я тоже его люблю. И если бы мне пришлось выбирать, от чего я умру: от старости или от того, что задохнусь под водой, — я бы выбрал второе.              — Это ты сейчас так рассуждаешь, — рассмеялась госпожа Кацура. — Но подрасти еще годков на восемь, сравняйся возрастом, если уж не со мной, так с господином Оямой — и ты поймешь, что старость — приятная тихая смерть.              — Приму ваши слова за истину.              — Правильный ответ, — госпожа Кацура довольно улыбнулась.              — Можно тогда вновь спросить?              — А чего ж нельзя?              — Почему господин Ояма вам не нравится?              — А ты сам не видишь? Льстец и игривец. Кровь в нем бурлит. Его речь и его жесты, его обещания и манеры, его красота и его очарование — все в нем притягивает. Вызывает доверие. Людей он прельщает своей напускной искренностью, а раньше о нем слухи нехорошие ходили, — она понизила голос. — Будто бы до Фумико он был плотно знаком с несколькими ойран, да и мужеложством не брезговал.              — А как же «не все, что говорят, — истина»?              — Не злопамятничай. Неверно я сказала. Не все хорошее, что говорят, — истина.              — А плохое?              — Тоже не всегда. Но гораздо чаще плохое — правда. Без причин плохо о человеке говорить не станут. Я господина Ояму за ойран и мужеложство не сужу. Я, будучи матерью сына, могу его понять. Но что мне не дает покоя, так это само поведение господина Оямы. Неужели Фумико не заслужила немного его тоски и гореваний?              — Вы же говорили, что он рыдал по ней?              — Расплакаться и я сейчас могу. Для слез много чувств не надо. Горе оно не в слезах. В глазах, в действиях, в чувствах. Не верю я тем людям, у которых печали быстро кончаются. Эти люди дурные. Неглубокие.              Госпожа Кацура замолчала.              Джисон долго смотрел в чашку, а потом услышал, как шелестят подолы.              — Устала я, милый. Ко сну пойду, да и ты не засиживайся. Завтра утром пойдем на откос рисовать поздний рассвет.              Она вышла из комнаты, оставив Джисона одного. Он допил холодный чай, проглатывая мягкую чаинку.              Фотокарточки с Туиточи так и остались у него в руках. Все вокруг затихло. Джисон смотрел на слегка выцветший, на навечно замерший сад. На острые своды крыш. На маленькую беседку подле фонтана.              Послышался шорох гравийки.              Джисон узнал этот звук. Он поднялся на ноги, побрел по коридорам и вышел на крыльцо. Спустился.              Ночь сделалась прохладной.              Джисон дошел до забора, вышел за калитку и встретился взглядом с Минхо. Он стоял возле своего автомобиля, успевшего запылиться от долгих сельских дорог.              — Завтра вечером перед закатом я хотел съездить до Туманного холма, — начал Минхо вместо приветствий. — Местные уверяют, что оттуда красивый вид. Хочешь со мной?              Джисон, приоткрыв рот, уставился на него со всем тем подозрением, которое поселила в нем госпожа Кацура. По взгляду Минхо он пытался понять, есть ли в нем то, что принято искать в овдовевших людях. Горе? Джисон не смог его разглядеть. Тоска? Вполне вероятно.              — Ты молчишь, — будто бы напомнил Минхо. — Мы же оба друг друга понимаем, верно?              — Предположу, что да, — Джисон натянуто улыбнулся.              — Вы с госпожой Кацурой успели перемыть мне косточки? — Минхо задумчиво кивнул. — Можешь сделать вид, что вашего разговора не было? Если ты хочешь узнать что-то обо мне, я предпочел бы рассказать это сам. Или тебе проще слушать сплетников, а не тех, о ком сплетни слагаются?              — Мы с госпожой Кацурой действительно говорили. Знаешь, я тоже предпочел бы рассказывать о себе сам, а не доверять рассказы госпоже Кацуре.              — Эх, а ведь я просил, чтобы она тебе не рассказывала, — Минхо засмеялся, запрокинул голову. Вновь нашел взгляд Джисона. — Тогда не думаешь ли ты, что нам пора перестать использовать бедную госпожу Кацуру как посредника нашего знакомства?              — Еще как думаю, — Джисон коротко поджал губы. — Завтра вечером у госпожи Кацуры нет никаких планов на меня и мои уши.              — Это значит, что ты поедешь со мной? — недоверчиво уточнил Минхо.              — Всю жизнь мечтал побывать на Туманном холме, — Джисон кивнул.              Он разорвал тетиву прерывчатых взглядов и, развернувшись, вернулся в дом. Замер в коридоре, прислушиваясь к пространству.              Вскоре он услышал, как автомобиль Минхо отъехал от домика госпожи Кацуры, и лишь тогда смог выдохнуть.              Даже если опасения госпожи Кацуры не беспочвенны, Джисон это переживет, как переживал все, что было прежде. Минхо — это магнит больших скандалов. А для больших скандалов Джисон — увы и ах — слишком маленький человек.