Однажды вечером

      Хоссбергские топи встретили их шквальным, ревущим ветром. Завывая и поскуливая, он бился о стены крепости, царапал немногочисленные окна своими узловатыми пальцами мертвеца. Сквозняк, казалось, полз отовсюду, холодил ноги, сковывал руки.       В сине-серых декорациях вьюги, карминово-зеленые доспехи Рук выделялись особенно сильно. Издалека она была похожа на нахохлившегося снегиря — сердитая красногрудая птичка, невесть как оказавшаяся посреди этих мёртвых земель.       — Бессонная ночь?       На долю секунды Меркар оторвалась от своего увлекательного зрелища — чего-то тёмного и липкого, прилипшего к мыску изящного сапожка.       Неожиданно хмурый взгляд уколол Луканиса словно соломинка, случайно завалившаяся за ворот рубахи.       — И как ты узнал?       — Твой пояс.       Собираясь второпях, Минерва действительно забыла про него, а потому, не думая, прихватила полы мехового плаща обычной бечевкой. Она даже не попыталась укоротить веревку; та обернувшись два раза вокруг тонкого стана, все равно свисала по бокам, точно усы.       Сам не понимая: зачем, Луканис сделал шаг вперёд; вервие легло в его руки словно змея. Потягивая свободный край, он оплетал джут вокруг пальцев, закручивая петлю.       — Однажды я использовал нечто подобное, — произнёс ворон хрипло, — такова была воля заказчика.       — Орудие убийцы... — Рук изогнулась в пояснице, стремясь сохранить между ними некоторое пространство, — Инструмент в руках любовника.       На последнем слове, ее дикие лесные глаза сверкнули так, словно в них отразилось солнце — хотя эта страдающая земля, как будто бы вообще не знала ласки и тепла. Луканис посмотрел на женщину исподлобья, с напускным равнодушием. Животное отличалось от человека тем, что попав в тугой аркан, сразу начинало брыкаться — но он был не из таких.       — В последнем выпуске Распутная вдова рассказывала о том, как жадный барон наказал воровку, проникшую в его уединенное имение, — несмотря на то, что веревка была в руках Луканиса, именно Меркар тянула за нее, душа, стреножа, — Сначала он связал её шелковой лентой, а потом...       Язык, увлажнивший пересохшие губы Минервы, лучше любых слов поведал о том, что было дальше. Луканис собрал веревку петлей.       — Опасно оставлять такую вещь в своей комнате.       — Ты не первый, кто угрожает мне, — это была правда.        Делламорте мог лишь догадываться о том, сколь многое могло выпасть на долю той бунтарки, что решила примкнуть к «Драконам тени». Существовали ли хоть какие-то слова, способные сломить этот неутомимый дух? — Я тебя не боюсь.       — Не боишься наказаний и пыток?       — Попробуй и узнаешь.       Инжир, персик, цветочное мыло — её кожа пахла летней, знойной Антивой, кипящими банями, сладкими дарами природы. Одна рука удерживала вервие, другая — на затылке, мяла темные кудряшки. Луканис целовал Меркар горячо, пылко, точно хищник, совершающий последний удар.       Её поцелуй был наказанием — резким, точно укус овода. Одарив им, Минерва отстранилась, поправляя свой плащ.       «Попробуй» беззвучно повторил Луканис, скручивая веревку вокруг локтя.