Однажды вечером

      Даже самому маленькому и непримечательному военачальнику нужен был подходящий плацдарм.       В просторной, но дурно обставленной комнате не было ничего окромя жалкого угловатого дивана и узкого, тоненького комода. Главная зала отлично подходила для проведения совещаний, но совсем не годилась для разработки каких-либо серьезных планов. Низкий круглый стол подходил, разве что, для шахматных партий – ленивых и медленных, проходящих во время послеобеденной сиесты или за доброй чаркой глинтвейна.       Оставалась лишь трапезная. Дождавшись, когда отряд закончит свой вечерний моцион – по обыкновению несвоевременный и разрозненный, Рук предъявила свои права на стол. Смиренная и кроткая, будто молодая жена, старающаяся произвести впечатление на мужа (или его капризных родственников), она убрала оставшуюся посуду, вымыла грязные чашки и даже отдала дань уважения порядком пострадавшей скатерти. Вместо нее, на деревянном ложе теперь покоилась хрустящая от новизны карта.       На ней нестройными рядами возвышались разнородные банки со специями. Корица, розмарин, мускатный орех и многие другие – все они как один держали оборону против армии деревянных нагов. Все эти, уродливые в своей реалистичности, звери, вышли из-под легкой руки Даврина: земляных крыс эльф вырезал из того, что было жалко выбрасывать. Одна и та же форма, повторенная сотни раз, получалась у него легко – казалось, что страж мог воспроизвести своих любимцев даже с закрытыми глазами. Именно поэтому эти нехитрые дары расходились по всему Маяку точно тараканы – и только Рук смогла найти им подходящее применение.       Те, что были выточены из красной древесины, олицетворяли собой силы венатори; желтоватые отражали антаам. Самые крупные и лакированные наги относились к эльфийским богам. Вооружившись длинной ложкой, де Рива лениво ворочала фигуры туда-сюда, перегоняя полки то на север, то на юг, рассматривая какие-то умозрительные, порой весьма фантастические сценарии. В перерывах между «схватками», она обращалась к бумаге; хмурясь, покусывая губы, она мучила пергамент, раз за разом иссекая его вереницами слов. Сложно было сказать, что именно впитывали листы: то ли военные планы, то ли переживания, излитые в письмах. По мере продвижения настольной партии, множились и стопки – два желтых столба обрамляли возбужденное лицо Рук, точно храмовые ворота.       В узких кругах Воронов её за глаза в шутку называли пчелой – трудолюбивая, упорная де Рива трудилась над каждым контрактом так, словно он приходил напрямую от императора. Пока многие уповали на удачу, ловкость или даже грубую силу, юркая эльфийка строила планы, изучала потайные ходы, училась взламывать невидимые затворы. О, храбрая ладья – недаром ты так любима шахматистами!       Объятая своей родной стихией, Рук совсем не замечала, что творится вокруг – как жаль, что Виаго не видит усердия своей подопечной – пока наги шли в самоубийственную атаку в лоб, другие силы захватывали трапезную с фланга, с тыла. Пользуясь тем, что ужин уже давно превратился в воспоминания, в залу постепенно потянулись гости, просители, слуги. Первой пришла Хардинг: ищущая якобы забытую книгу, но на самом деле – жаждущая сплетен. Следом Беллара, желающая вооружиться кухонным молотком — одни только эльфийские боги знали, зачем он был нужен. Дольше всех задержался Манфред — именно его утомительно долгая чайная церемония, включающая в себя использование сразу четырех чайников единовременно, наконец прорвала оборону Рук и согнала несчастную с места, заставив переместиться к южному бастиону – спиной к каморке Луканиса.         Объятая аффектом грядущего сражения, де Рива была слепа не только к «врагам», но и к «союзникам» -- периодическое появление Делламорте не стоило того, чтобы оторваться от очередного, безусловно, невероятно важного письма, а уж тем более, от операции, в которой розмарин и паприка теснили сразу троих «свиней». Невидимый, но вездесущий, точно пронизывающий морской ветер, Луканис периодически совершал обход сопряженных владений. Именно его, жесткая, но аккуратная рука спровадила любопытствующую гномку и снарядила эльфийку скалкой – несмотря на острую неприязнь к отдельным членам отряда, Ворон все же хотел избежать ненужных жертв.       С бессмертным слугой справиться, увы, не успел — но проиграв в битве, все же выиграл войну. Заручившись поддержкой дверного проема, разделяющего каморку и трапезную, Делламорте бездумно крутил в руках полупустую кружку с кофе. Когда Рук оказалась так близко, он получил очевидное преимущество – возможность рассматривать её бесконечно долго, не боясь получить обвинение в слежке или шпионаже. Эти инсинуации, по правде говоря, могли прийти в голову разве что ребенку или сплетнице; с таким же успехом можно было клеветать против человека, любующегося птицей, поющей за окном.       Де Рива сидела на самом краешке стула, склонившись над шахматным полем карты. Полуопущенная голова слегка покачивалась в такт неслышимой мелодии, бронзовая волна длинных волос упала по левое плечо, обнажая тонкую, веснушчатую шею, розоватое на просвет остроконечное ухо. С особой нежностью Луканис обвёл взглядом тонкий пушок, пробивающийся на висках и затылке – его всегда очаровывало то, как юношеская невинность сочетается с красотой зрелого женского тела. Подобная магия формы была доступна лишь эльфийкам, казалось, что этот магический род не ведает старости или слабости тела.         Лебединый изгиб шеи закружил Луканиса в буре воспоминаний. На мгновение он ощутил, будто ему снова восемь лет – причесанный, даже прилизанный, упрятанный в чрезмерно парадный костюмчик, он служил сторожем при двери, ведущей в зелёную галерею на втором этаже. Именно здесь, ещё относительно молодая Катерина Делламорте, позировала для своего знаменитого портрета. Расположившись в своём любимом кресле, женщина нервно поглаживала толстую слюнявую собачонку, пытаясь найти успокоение в узоре бархатистых складок. Весь пол вокруг ровным слоем был устлан предметами гардероба – бабушка никак не могла решиться, какое именно платье стоит запечатлеть на холсте. С самого начала сеанса она уже три раза сменила наряд и теперь остановилась на черном атласном платье, усыпанном грачиными перьями. Острый взгляд Катерины рассеянно блуждал по цветному ковру, то и дело цепляясь то за окно, то за дверь, а порой и за громоздкий мольберт – последний оплот спасения для хрупкой фарфоровой художницы.       Эту диковинку Делламорте выписали напрямую из Орлея; Первый Коготь наотрез отказывалась встречаться с местными «писаками». Долгие месяцы она сладострастно трепала нервы всем обитателям дома, ровно до тех пор, пока кто-то из младших кузенов не привез миниатюрки, выполненные легкой рукой этой нимфы. Льстивые, образные портреты удовлетворили ненасытный нрав Катерины – ещё большее удовольствие ей доставила сама художница. В отличие от всех остальных Орлесианок, она отличалась тихим, скромным нравом. Приходя в «мастерскую», она работала молча и споро, не отрывая взгляда от модели и от холста. Взяв в руки кисть, она ни разу не отрывалась для того, чтобы перевести дух или полюбоваться видами из окна.       Мраморная кариатида открывалась Луканису только со спины. С самого приезда он не видел девушку нигде, кроме как за мольбертом – выходя из залы, она всегда низко опускала голову, пряча лицо за белой кружевной вуалью. Но и того, что он видел, было вполне достаточно: дни напролет мальчишка мог любоваться лопатками, выступающими из туго зашнурованного корсета, белой шейкой, в окружении воздушных кружев и золотыми завитками, овивающими круглую женскую головку. Это хитросплетение облаков дарило странное чувство во всем теле, одновременно в голове и в животе, во рту и где-то повыше колена – эйфорически сладко в жизнь будущего Ворона входила красота.       Своим детским умом, помнится, он был не способен описать природу и силу того чувства, хотя бы для самого себя. Используя знакомый, понятный и крайне простой язык, Луканис мысленно восхвалял художницу, так, как мог – беззвучно объяснялся в своих возвышенных чувствах  с помощью метафор. Красоту женщины он уподоблял изяществу виверны – в глазах восьмилетнего, это было самое совершенное существо на свете.       Вступив в отрочество, а следом и в юность, зрелость, Делламорте научился более правильному, более изящному языку соблазнения и любви — с помощью книг, друзей и родственников узнал он и имя розы и имя рубина, легко научился описывать прелесть звенящего моря и свет северной звезды. В отличие от многих, Луканис мог без труда воспроизвести и эльфийские нежности, ничуть не запинаясь на сложном для человеческой гортани слове vhenan. Но ни одно из этих знаний не подходило для общения с Рук, казалось, что ни одна из существующих фраз не может разжечь искру в её необыкновенных цветочных глазах.       Тем временем, свободная от уз воспоминаний, уставшая тонкая рука наконец-то оставила перо и потянулась влево: там, куда не добралась ни одна из армий, дремал керамический лагерь, наполненный шоколадной провизией. Трудно было спорить с тем, что между первым и пятым Когтем была огромная пропасть — красавица де Рива и не заметила, как ловко Луканис подбросил на её поле подобную контрабанду. С огромным удовольствием Делламорте следил за тем, как розовые пальчики уносят очередной кусочек в убежище рта, как бегут за следующим.  Только на третьем она догадалась – слегка обернувшись на стуле, Рук подарила ему уголок глаза и краешек розовой щеки. Алый лук губ слегка приподнялся вверх, знаменуя победу.       На мгновение грудь Луканиса сжалась, теряя драгоценный воздух – воспоминания и явь слились воедино, оставив его где-то посередине. Впиваясь в лицо эльфийки взглядом, он переживал то самое чувство, которое, казалось бы, осталось где-то глубоко в детстве. Может быть это была игра тени, кто знает, но они как будто вернулись назад, во времени – робкий маленький мальчик вновь смотрел на самое красивое существо.       Но умом, будучи взрослым мужчиной, он жаждал нарушить сложившийся порядок – до безумия сильно мечтал броситься вперед и осыпать хрупкую шейку множеством поцелуев, сосчитать каждую родинку и каждую веснушку. Волосы, напитанные огнём, жаждали прикосновения пальцев, уши и щеки горели от желания – но тишина, полуоборот тела играли роль невинной вуали. Подберись ближе, сорви её, посмотри в глаза.       — Ты красивее, чем виверна, изящнее, чем сама стихия, — только ей Луканис мог бы доверить этот странный язык любви. Казалось, что именно эти слова подходят как нельзя лучше.       Начитанный, скромный и тихий мальчик, он, безусловно, лучше всех знал о природе эльфийских мифов, ведь именно они говорили о драконах. О ком он на самом деле мечтал тогда, прячась с книгой под одеялом? О драконе или о деве? Или о существе, несущем в себе черты и того и другого? Подумав об этом, Луканис вдруг оробел, точно как в детстве.       Словно что-то предчувствуя, Рук обернулась к нему сильнее, веер волос взметнулся и лег на плечи, точно невесомое покрывало. Легкая, едва заметная улыбка продолжала ласкать её рот, цветочные глаза горели, точно чародейский омут.       Если золотая кариатида вдруг ожила, как мог он, маленький глупый шемлен, противиться этому?       Шумно вздохнув, Луканис шагнул вперед.