Однажды вечером

      — Ты умрешь первым, — с Йоханной невозможно договориться, невозможно переспорить или переубедить, если решила, значит точно так и будет — И ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что я закопаю тебя рядом с родителями, о нет…       Тихим хриплым шепотом она рассказывает Эммрику о своих больных фантазиях – о жизни в качестве лича, о мраморном или даже ледяном склепе, о глазах, инкрустированных алмазами. О красивом надгробии, о цветах, которые посадит на его могиле, об эпитафии: унизительно смазливой и по-своему пошлой. Без сомнений, это будет строка из поэмы, ну помнишь, той, твоей любимой, как её там…       Он боится смерти, она боится жизни, поэтому и болтает без умолку, точно продавец газет на рынке или придворный шут — сколько не вейся, все равно сойдутся на середине, как море, целующее рассветную кромку.       Алхимия, философия, математика, история – из всех наук, преподаваемых в Некрополе, им лучше всего даётся нехитрый факультатив изучения жизни. Никакой теории, только практика, а вместе с ней, постоянно сменяющиеся роли. Тот, кто вчера был учителем, сегодня становится учеником, вивисектор — подопытным. Каждый морталитаси должен понимать, что жизнь заканчивается там же, где она и начинается; недаром селяне шутят, что свет в конце пути это не более чем окончание родовых путей.       Прелюдия — это тоже своего рода агония – глядя на то, как Йоханна шипит и изворачивается, Эммрик на секунду соглашается с анонимным недоброжелателем: в этой зеленой мантии его заклятая подруга похожа на змею. У неё холодный маленький рот, узкий рептилий язычок, но влажное, липкое лоно – не прекращая говорить гадости, Хезенкосс движется навстречу нежным, как у музыканта, пальцам.       — Такой талантливый, но такой трусливый, — словно поцелуй, после пощечины; на такие мелочи он уже не обращает внимания, жажда созидания берет своё. Сверху? Нет, лучше снизу – уперевшись макушкой в постамент с древней вазой, Эммрик вскидывает бедра, всякий раз приподнимаясь в полумост, — Какая растрата потенциала…       Трусливый, безусловно трусливый, но ведь и она не лучше — облегчение им обоим дарит не сколько оргазм, сколько чувство хождения по краю: вот и в этот раз удалось ускользнуть от неминуемой жизни, а вместе с тем и от смерти. В горячих, но недолгих объятиях, в комке переплетенных тел на пыльном полу библиотеки они находят недолгое утешение — умрёшь ты, умру и я, последую за тобой в любом случае, в каком бы то ни было обличии.       — Стать личом, значит признать, что ты никогда не рождался, а следовательно – никогда не умирал, — смиренная, словно мумия, Йоханна терпеливо ждёт, пока Эммрик наконец отыщет свой шелковый платок – Как мы сможем избавиться от смерти, если постоянно будем создавать всё новую и новую жизнь?       В бледно-зелёном свете магических свечей лицо Хезенкосс кажется ему самым красивым на свете. Даже когда она, будто бы брезгуя, отворачивается от поцелуя, Эммрик все равно дарит ласку сиреневой от смущения щеке — о, слепая, заносчивая молодость! В те мгновения он и правда верит в то, что Йоханна мудрее любого некроманта, способнее любого волшебника — никто другой не способен совладать с демоном страха, так, как она.       Но это всего лишь иллюзия, игра теней на бледном полумертвом лице.       В последний раз он видит её на окраине Некрополя — некогда воинственная и мстительная Йоханна выглядит жалко. Безумная, седовласая, сгорбленная, она убегает не сколько из Неварры, сколько из жизни Эммрика, унося с собой не только их общие фантазии, их обещания, но нечто большее, так и не случившееся.       Маверик, Магнус, Манфред – в своих грезах Волькарин почему-то видит именно сына. Маленького, наивного мальчика, сидящего под двумя безупречными надгробиями в окружении лилий и незабудок — образ упущенной, глупо растраченной жизни.       Йоханна была права — там, где нет смерти, нет и жизни. За неимением того и другого остаётся лишь забвение.