Blood and Silk

Император стоял за зеркальной решёткой в верхней галерее дворца, скрытый от всех взглядов. Из этого укрытия он мог наблюдать за залом, где держали всех омег. Внизу, у стены, сидел мальчишка — бледный, тонкий, с заплаканными глазами. Он не двигался, но Сынчоль чувствовал его дрожь. И всё же в этой дрожи было нечто иное явный страх перемешанный с детским любопытством Омега был чужим — кожа светлее, чем у местных, черты слишком изящны. Он выглядел потерянным. Даже в полном безмолвии он источал глухое, затаённое сопротивление против всего во круг. Император различал его с первого взгляда — этот явно мальчик не склонит свою блондинистую голову сразу. Он другой, с детства знавший себе цену, воспитанный аристократами. Возможно, придётся ломать его дольше Сынчоль прищурился, задержав взгляд на угловатом силуэте мальчика. Тот сидел, прижав колени к груди, будто пытаясь стать меньше. Всего через несколько секунд он медленно выпрямился, как будто ощутив чей-то взгляд. Мальчик поднял глаза прямо туда, где стоял Император. Он не мог его видеть, но явно чувствовал присутствие правителя — Он не здешний, — прозвучал за спиной Императора голос дворцового управляющего. — Говорит с трудом, не понимает общий язык. — Обучите его, — тихо сказал Император, не отводя взгляда. Голос его прозвучал как холодный металл, лишённый всякого сомнения. — Пусть учится говорить на нашем языке, пусть знает обычаи и законы. Он должен уметь танцевать, служить, склоняться так, как склоняются только лучшие жемчужины гарема. — Сынчоль сделал паузу, обдумывая, и добавил, чуть тише, но с особым нажимом: — Когда ему исполнится восемнадцать, я хочу, чтобы он стоял передо мной как совершенный дар судьбы. Сейчас он слишком упрям, я вижу это, и если вам понадобится сломать этого ребенка, вы вольны делать это Слуги низко поклонились и тут же передали приказ старшей наставнице, женщине с каменным лицом и чёрными глазами, не знавшей жалости. Она шагнула вперёд, пристально осматривая Джонхана, словно оценивая, сколько труда и времени уйдёт на то, чтобы превратить дикого чужестранца в тонкого и послушного цветка дворца. Её губы дрогнули в еле заметной усмешке: она уже знала, что мальчик будет сопротивляться, но ещё лучше понимала, что сопротивление лишь делает обучение интереснее

***

Омегу вывели из зала в новый коридор, стены которого были расписаны золотыми птицами, а высокие окна наполняли помещение светом, ослепительным и безжалостным. Гарем был похож на огромную клетку, полную редких птиц, каждая из которых имела свой цвет и голос, но все они пели только по приказу. Люди здесь были со всех концов мира: смуглые юноши с тёмными глазами из южных земель, тонкокожие девочки из северных степей с лицами, словно вырезанными из камня, юные пленники с островов, чьи волосы блестели чёрным зеркалом. Каждый из них был чужаком, но среди них только один выделялся так сильно, что его невозможно было не заметить. Джонхан, с его почти белыми, золотисто-пепельными волосами и глазами, цвета зимнего неба, был похож не на пленника, а на духа, случайно попавшего в чужую страну. Его внешность раздражала, будоражила и привлекала взгляды, и потому наставники относились к нему строже, чем к остальным, будто стремясь сломить эту сияющую отлечительность Первым и самым мучительным для него был урок речи. Наставница, высокая женщина с жёстким лицом, ставила его посреди зала, где вокруг сидели остальные ученики, и заставляла повторять каждое слово снова и снова. Звуки языка были трудны, их шипение и резкость ранили слух, но ещё сильнее ранила необходимость ошибаться перед другими. Каждый раз, когда он произносил слово неправильно, наставница ударяла тонким жезлом по ладоням, а в углах комнаты слышался приглушённый смех других детей. Джонхан стоял, стиснув зубы, его глаза становились всё холоднее, но он продолжал повторять, и через боль, через унижение постепенно начал улавливать ритм и мелодию чужой речи. Его акцент всё ещё выдавал в нём чужеземца, но каждое выученное слово становилось маленькой победой, которую никто не мог отнять Наставница обошла его по кругу, её шаги отдавались гулким эхом под сводами зала, и каждая пауза казалась длиннее самой фразы. Она подняла тонкий жезл и произнесла одно короткое слово на чужом языке, отчеканив каждый звук, словно удар колокола. — Жизнь — голос её выходил строгим, без намека на жалость. — Повторяй — Жи…сн — Джонхан выговорил с большим трудом, язык запутался, а голос вышел в разы мягче, чем у наставницы Тонкий, но жесткий удар по ладоням заставил его вздрогнуть, и непроизвольно всхлипнуть от наступающих слез — Никаких слёз! — И вновь удар по ладоням. — Говори жестче! — Джонхан вытер тыльной стороной ладони слезы с лица. — Не жисн, а жиЗнь. Как цифра ноль на твоём языке. Повтори снова Джонхан поднял глаза, большие, добрые, но заплаканные, и стиснув зубы, повторил: — Жизнь… В глазах наставницы мелькнула искра удовлетворения, но слова были холодны: — Лучше. Ты будешь учиться, пока язык не станет твоим оружием. Здесь ошибки не прощают

***

Танцы были ещё более жестокими. На гладком каменном полу ученики должны были двигаться синхронно под звуки струн и барабанов, вычерчивая телами узоры, будто сами становились частью орнаментов на мозаике. Остальные справлялись быстрее: их тела, привыкшие к лёгкости, гнулись, как лозы. Джонхан же, с его высоким ростом и выправкой аристократа, выглядел неуклюжим, и потому его заставляли оставаться после урока, повторять движения снова и снова, пока ступни не кровоточили от трения о камень. Его руки дрожали, но каждый раз, когда он падал, он снова поднимался, и в этом упорстве было что-то пугающее даже для наставников. Он учился танцевать не ради красоты, а ради выживания, и потому каждое движение, отточенное потом и болью, становилось орудием, закалённым в пламени Не менее суровыми были уроки манер. Его учили, как склонять голову перед Императором, как держать взгляд ровно столько, сколько позволено, как говорить с покорной улыбкой, скрывая истинные чувства. Наставники требовали от него мягкости в голосе, плавности в жестах, — всего того, что должно было превратить его в покорную жемчужину гарема. Но Джонхан подчинялся лишь внешне: он склонялся слишком резко, улыбался слишком холодно, и каждое его слово, произнесённое на чужом языке, звучало как вызов. За это его наказывали — заставляли стоять часами на коленях на мраморном полу, держать тяжёлый сосуд с водой, пока мышцы не сводило болью. Но он терпел, и терпел молча, а внутри росло упрямое чувство — они никогда не сделают его таким, каким хотят Вечерами, когда другие ученики тихо обсуждали прошедшие уроки на своём пёстром ломаном языке, Джонхан сидел в стороне. Его белые волосы ловили огонь факелов, и в темноте он сиял, словно кусок льда среди угля. Он был чужим среди чужих, и это отчуждение становилось его бронёй. Каждый новый урок, каждая пытка дисциплиной, каждый шёпот зависти и ненависти только укрепляли его решимость. Он понимал: его готовят к роли покорного украшения Императорского дворца, но он сам втайне готовил себя к иному — к тому дню, когда всё, чему его вынудили научиться, станет его оружием

***

Прошёл месяц с того дня, как начались строгие уроки Джонхана. Его дни были расписаны до минуты: на рассвете он повторял утренние поклоны, едва открыв глаза; затем шёл в зал танцев, где учителя заставляли его снова и снова отрабатывать движения — лёгкие шаги, плавные повороты, медленные жесты, будто каждое движение было не просто танцем, а молитвой перед императором. После обеда начинались занятия по языкам: наставник с суровым лицом заставлял мальчика произносить незнакомые слова, поправляя малейшую ошибку, и холодно шипел: «Ты — лицо гарема, тебе нельзя ошибаться». Вечером же Джонхан учился держать себя правильно — как садиться, как смотреть вниз, как молчать, когда от него ждут молчания. Иногда, уставший до слёз, он сидел на ковре, едва сдерживая дрожь в руках, и лишь яркий свет его глаз и белизна волос напоминали о том, что он был другим, чужим, единственным здесь В один из таких дней тишину гарема пронзил крик — звонкий, полный боли, который эхом разнёсся по мраморным коридорам. Это был Юмин, наложник, чей живот давно округлился, и вот настал час родов. Слуги засуетились, врачи бросились в покои, и всё вокруг зашумело. Джонхан, проходя по галерее, невольно замер, прислушиваясь. Его наставник раздражённо шикнул: — Не стой, иди, у тебя урок! — Но… — мальчик чуть обернулся, и в его глазах мелькнуло странное чувство — любопытство и страх — Ты не должен отвлекаться. Помни, ты здесь, чтобы угодить императору, а не смотреть на чужие страдания, — холодно отрезал наставник и подтолкнул его вперёд Тем временем в покоях Юмин, задыхаясь, сжимал в руках ткань, а вены на шее вздулись от усилия. Его лицо было бледным, а волосы прилипли ко лбу. После долгих часов мучений наконец раздался тонкий плач младенца, и воздух будто наполнился новой жизнью. Слуги закричали, радуясь: «Сын! У него сын!» Императору немедленно отправили весть Когда Джонхан вечером вошёл в общие покои, он увидел, как Юмин сидит на подушках, держа на руках маленькое тельце, завернутое в шёлк. Глаза Юмина, красные от слёз и усталости, полыхнули ненавистью, как только они встретились с глазами Джонхана. Однако даже так Юмин был красив и надменен: его чёрные волосы блестели, кожа напоминала гладкий янтарь, а взгляд, тёмный и пронзительный, словно прожигал насквозь. С того самого момента, как Джонхан появился в гареме, Юмин возненавидел его. И ненависть эта была особенной — не слепой, а холодной, расчётливой. Юмин видел в нём угрозу, даже если мальчик ещё был слишком юн. Теперь он хотел доказать перед всеми, что Джонхан никто — Чего уставился? — прошипел он, прижимая ребёнка крепче. — Думаешь, ты особенный со своими светлыми волосами и холодными глазами? Император возьмёт тебя, обломает и выкинет, как игрушку — Я… не хотел смотреть, — тихо ответил Джонхан, опуская взгляд. — Просто… он такой маленький — Тебе никогда не понять, — голос Юмина дрогнул, но сразу снова стал колючим. — Этот ребёнок — моя кровь, моя защита, моё место здесь. А ты — чужак, ошибка, лишний в этих стенах. Ты больше не посмеешь посмотреть на наследного принца Джунсо Наступила тишина, только младенец хрипло сопел, засыпая. Джонхан чуть прижал ладони к коленям, его учили смирению, но внутри что-то жгло — странная боль и горечь, будто слова Юмина были слишком правдой, чтобы их не заметить. В тот вечер, лёжа на матрасе в общей спальне, он долго не мог уснуть. В ушах всё ещё звучал крик новорождённого и шипение Юмина. «Ошибка… лишний…» — эти слова раз за разом прокручивались в голове. И всё же, в глубине сердца, Джонхан чувствовал: однажды он докажет, что его присутствие не случайность, и тогда даже ненависть Юмина не сможет его разрушить Он намерен обучатся, и в один прекрасный момент стать папой будущего императора…