Blood and Silk

Тусклый свет ламп освещал длинный коридор, стены которого были украшены золотыми панелями, а под ногами тянулся ковер, мягкий и тяжелый, словно сам воздух в этих стенах. Джонхан шел, не понимая, куда его ведут, но он чувствовал, что все пространство вокруг пропитано каким-то холодом, жестокостью, которая не оставляла места для сомнений. Это место не было домом. Это была тюрьма с золотыми решетками Его ввели в огромный зал, обставленный роскошной мебелью. Тонкие ткани на окнах шевелились от сквозняков, создавая иллюзию тени, и мягкие подушки на полу приглашали присесть. Но для Джонхана не было покоя. Он не мог расслабиться, он не мог забыть, что оказался здесь не по своей воле Когда женщина, которая привела его, оставила его одного, он сразу же подошел к окну. Он хотел увидеть мир, который еще недавно был его. За окном расстилался огромный сад, но даже его зелень не приносила облегчения. Это было все так далеко, так недостижимо. Джонхан прислонился к холодному стеклу, пытаясь понять, как ему выбраться, но тут же снова осознал: ему не удастся уйти Он даже не заметил других омег рядом с собой, и только через несколько минут наблюдения за пейзажом он увидел наложников. Все они необычайно красивы, молоды, одеты в шёлк, но это не то что волнует Джонхана. Глазами он начинает искать Стивена и Уильяма Вону, но вместо них он видит только незнакомые лица Скрипнула дверь, и Джонхан обернулся. Перед ним стоял мужчина, высокий, с черными глазами, холодными, как сама ночь. Его форма была элегантной, но в этом не было ничего человеческого. Он был человеком, который знал, как смотреть на других сверху вниз. Этот взгляд был острым, как нож. Он сказал что-то, и Джонхан не понял ни слова. Мужчина слегка усмехнулся, увидев его ошеломленный взгляд — Ты не понимаешь, — Говорил он наконец на понятном Джонхану языке, что-то добавив на своем. — Я понимаю. Но ты быстро научишься. — Он шагнул вперед, но Джонхан в испуге отскочил назад. Сердце бешено колотилось в груди. Но мужчина остановился, не делая дальнейших движений — Не бойся, — Джонхан почувствовал, как его интуиция говорила, что эти слова звучат с какой-то странной, пугающей уверенностью. — Ты здесь для того, чтобы стать важной частью Неясный страх сжигал его изнутри, но Джонхан понял одно — он не мог оставить этот момент без реакции. Он не знал, как, но он должен был найти способ хотя бы выжить. Он не знал, что будет дальше. Это место готовило его к чему-то большему Джонхан все еще пытался осознать свой новый мир, когда дверь снова открылась. На этот раз вошел другой мужчина — высокий, с утонченными чертами лица, длинными тёмными волосами, перехваченными в строгий узел, и хитрым прищуром глаз, явно омега. В отличие от первого человека, он не выглядел угрожающим, но в его взгляде сквозила скрытая опасность, будто он был ядовитым цветком — красивым, но смертельным Он подошел ближе, изучая Джонхана с пренебрежительной ленцой, будто оценивая новую игрушку. Затем сказал что-то на своем языке, но Джонхан снова не понял ни единого слова — Неужели он совсем не понимает? — голос был низким, певучим, и, к удивлению Джонхана, этот человек говорил на его языке, пусть и с акцентом. Джонхан резко поднял голову, в глазах вспыхнула надежда. Он хотел что-то сказать, но чужак рассмеялся и покачал головой. — Даже не пытайся, здесь твои слова ничего не значат. — Джонхан сжал кулаки. Внутри закипало раздражение, но он понимал, что сейчас не может ничего сделать — Кто ты? — Его голос был хриплым после стольких часов молчания — Юмин, — Наложник внимательно изучал его реакцию. — Один из главных наложников Его Величества Джонхан не сразу понял смысл сказанного, но в следующую секунду все стало ясно. Этот человек был не просто одним из наложников — он был главным. Значит, именно он стоял выше всех остальных. Именно он пользовался благосклонностью императора — Ты думаешь, что сможешь выжить здесь? — Юмин усмехнулся, приближаясь вплотную. Его пальцы легко коснулись локона Джонхана, перебирая светлые пряди. — Думаешь, сможешь завоевать внимание Его Величества? — От его близости веяло угрозой. Джонхан отшатнулся, но Юмин не пытался удерживать его. Он лишь снова улыбнулся, будто знал что-то, чего Джонхан еще не понимал. — В гареме нет друзей, — Его голос опустился до шёпота. — Здесь все хотят одного и того же. Если ты не будешь достаточно умен… тебя просто раздавят. — Он взял руку Джонхана и демонстративно сжал её, показывая его будущее Юмин не просто был главным наложником — он носил под сердцем ребенка императора, что Джонхан заметил не сразу, и это давало ему власть, которой не обладал никто другой. Его длинные рукава скрывали осторожные прикосновения к слегка округлившемуся животу, но Джонхан не был слеп — он заметил, как Юмин двигался чуть медленнее, как в его взгляде мелькала гордость, смешанная с торжеством. Он был не просто фаворитом, он был тем, кто уже обеспечил себе место в этом дворце, ведь ребенок альфы значил больше, чем любой наложник. Юмин шагнул ближе, и на его лице появилась мягкая улыбка, но за ней скрывался холод, как за гладкой поверхностью яда, который льется в бокал с вином. Он смотрел на Джонхана с интересом, словно перед ним была не личность, а очередная фигура в сложной игре, где каждый ход мог решить судьбу — Ты такой хрупкий, — его голос звучал с ленивой насмешкой, и он снова поднял руку, вновь легонько касаясь светлых волос Джонхана, будто проверяя их мягкость. — Но я вижу в твоих глазах упрямство… Интересно, надолго ли его хватит? Джонхан сжал губы, стараясь не показывать своих эмоций, но внутри него вспыхивала злость, сжигающая страх, который до этого цепко держал его в своих лапах. Он не знал, каковы здесь правила, но одно понимал точно — Юмин не просто так оказался рядом, он пришел предупредить, что место у трона уже занято. Юмин медленно провел ладонью по животу, и в его глазах мелькнуло торжество, словно он намеренно давал понять, что его связь с императором нерушима, что он уже сделал то, ради чего здесь существуют все наложники. Джонхан вдруг осознал, что в этом гареме каждый борется за власть, но Юмин уже сделал свой первый шаг к вершине, а значит, он будет защищать свою позицию любой ценой

***

Ночь в гареме была пропитана сладкими ароматами благовоний, которые тлели в резных курильницах, наполняя воздух пряным туманом. Сквозь узорные окна струился слабый лунный свет, отбрасывая на пол замысловатые тени, похожие на узлы судьбы. В зале, где жили наложники, стояла удушающая тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами и шорохом шелковых покрывал. Кто-то ворочался, пытаясь найти удобное положение на тонком матрасе, кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в подушку, а кто-то шептал молитвы, которые здесь давно никто не слушал. В этом полумраке каждый жил своими страхами, мечтами и надеждами, но никто не осмеливался произнести их вслух За тонкими перегородками покоев главных наложников царила иная жизнь, наполненная интригами и завистью. Там, в мягких ложах, омеги, добившиеся благосклонности Императора, спали на дорогих подушках, зная, что завтра их положение может измениться. Юмин, единственный из них, чье тело носило плод великого правителя, спал особенно спокойно, зная, что пока его ребенок жив, ему ничего не грозит. Время от времени по коридорам проходили слуги, поправляя покрывала, подкладывая новые благовония в курильницы, следя за тем, чтобы ночь оставалась такой же безмятежной, как казалась на первый взгляд. Но даже в этой искусственной тишине, полной роскоши и обреченности, ощущался затаенный страх — страх перед завтрашним днем, перед прихотями Императора, перед чужой ненавистью Джонхан лежал на своем месте, чувствуя, как горячий воздух липнет к коже, а шелковая одежда неприятно прилипает к телу. Он пытался уснуть, но перед глазами вставали лица родителей, крики Стивена эхом отдавались в его голове, и он снова и снова видел, как его прежний мир рушится. Он не знал, что ждет его завтра, не знал, как выжить среди этих людей, которые смотрели на него то с любопытством, то с насмешкой, то с презрением. Слова, которые звучали вокруг, были ему непонятны, но он чувствовал их смысл — он был чужаком, слабым, беспомощным, красивым и потому обреченным. Где-то в другом конце зала кто-то тяжело вздохнул, и эта тишина, наполненная чужими сновидениями и страхами, казалась тяжелее любого крика За пределами гарема ночной дворец жил своей жизнью: стражники шагали по каменным дорожкам, их доспехи глухо звенели в тишине, в тенях колонн мелькали слуги, спешащие по приказам. Где-то вдали звучала приглушенная музыка — возможно, Император наслаждался вечерним представлением или в его покои вновь позвали новую наложницу. Время текло, но в гареме казалось, что оно застывает, превращая ночь в бесконечное ожидание. Никто не знал, что принесет утро, и поэтому оставалось только лежать и слушать чужое дыхание в этой золотой клетке, откуда не было выхода Утро в гареме наступало тихо, словно боялось разбудить тех, кто не выспался. Первые лучи солнца пробивались сквозь узорные окна, окрашивая стены в теплые оттенки золота и розового. В воздухе витал аромат свежих лепестков жасмина, которые слуги рассыпали по мраморному полу, готовя дворец к пробуждению. Те, кто спал беспокойно, переворачивались, натягивая шелковые покрывала, но уже через несколько минут покой был нарушен. В зал вошли женщины-служанки, одетые в простые одежды нежных оттенков, и с привычной четкостью начали поднимать наложников Джонхан открыл глаза, ощущая, как тяжелое тепло сна медленно уходит, оставляя после себя только усталость. Ему не снилось ничего, или, может быть, он просто не запомнил — сознание было перегружено страхом и чужой речью, в которой он не понимал ни слова. Когда к его ложу подошла служанка, он вздрогнул, но не отстранился, лишь напряженно наблюдал за ней. Она сказала что-то мягким голосом, но для него это были всего лишь звуки, не имеющие смысла. Когда она легонько потянула его за руку, он понял — пора вставать, и медленно поднялся, ощущая, как холодный воздух ласкает его разгоряченную кожу Юмин уже сидел на своем месте, его пальцы лениво играли с краем тонкой ткани, прикрывавшей его живот. Его взгляд скользнул по Джонхану, оценивая его с тем же презрением, с каким смотрели многие другие наложники. Новенький, красивый, с той редкой внешностью, которая могла привлечь внимание — значит, потенциальный враг. Юмин ничего не сказал, но Джонхан чувствовал этот взгляд, словно иглы, впивающиеся в кожу Завтрак прошел в тишине, нарушаемой лишь звоном фарфоровой посуды и негромкими словами служанок. Наложники ели за низкими столиками, сидя на подушках, двигаясь грациозно и сдержанно, словно каждое движение могло быть расценено как неуважение. Еда была роскошной — сладкие фрукты, нежные пирожки, тонкие ломтики жареного мяса, но для Джонхана это все казалось безвкусным. Он ел медленно, без аппетита, стараясь не привлекать внимания, но это было невозможно. В этом месте каждое действие что-то значило, и он еще не знал, какую роль ему придется сыграть Когда двери в дальнем конце зала с глухим звуком распахнулись, все наложники замерли. Разговоры стихли, движения замедлились, а воздух, казалось, сгустился от напряжения. В зал вошел Император Чхве Сынчоль — высокий, с гордой осанкой, в темных одеждах, расшитых золотыми нитями. Его тяжелый взгляд скользнул по наложникам, изучая, оценивая, выбирая. Слуги немедленно склонились в почтительном поклоне, а наложники опустили головы, ожидая его следующего шага Сынчоль медленно прошелся по залу, его шаги были размеренными, властными. Он останавливался возле некоторых наложников, прикасался к их подбородкам, заставляя поднять лица, задавал вопросы. Юмин, уже заметный из-за своего положения, сам поднялся с места, прикрывая живот тонкой тканью, ожидая внимания Императора. Сынчоль лишь коротко взглянул на него, губы его дрогнули в неуловимой усмешке — наследник уже был зачат, значит, пока интерес к Юмину не требовался. Император двинулся дальше, будто бы ожидая увидеть нечто новое, что могло бы его заинтересовать Джонхан сидел неподвижно, сердце билось слишком громко, но он знал, что шорох его страха растворится в тишине зала. Он не понимал языка Императора, не знал, чего ожидать, но чувствовал приближение власти, от которой зависела его судьба. Альфа остановился перед ним, взгляд темных глаз задержался на его лице дольше, чем на других. Мягкие, слишком светлые волосы, необычная белоснежная кожа, голубые глаза, в которых плескалась смесь страха и вызова — он был слишком красив, слишком заметен — Кто он? — Император заговорил, не отводил взгляда Женщина, отвечавшая за наложников, немедленно сделала шаг вперед и склонилась — Это Джонхан, ваше величество. Его только недавно привезли. Он еще не обучен, но внешность у него редкая Сынчоль кивнул, словно соглашаясь с чем-то, чего никто больше не мог понять. Его пальцы медленно потянулись к подбородку мальчика, заставляя того приподнять лицо. Джонхан вздрогнул, но не отстранился, лишь сжал кулаки на коленях, заставляя себя не показывать слабости. Император изучал его с безразличным интересом, словно смотрел на драгоценный камень, оценивая его стоимость. Потом, так же внезапно, как появился, он убрал руку и развернулся Едва Император развернулся, как тишину прорезал резкий, дрожащий голос — Ваше величество! — Юмин поднялся с подушек, его лицо было напряженным, губы дрожали от сдерживаемых эмоций. — Почему… почему вы даже не поговорили со мной? — Сынчоль остановился, но не обернулся. Все взгляды в зале тут же обратились к Юмину — одни с испугом, другие с презрением, третьи с плохо скрытым любопытством. Юмин, тяжелее дыша, обхватил свой округлый живот, будто напоминая Императору о своей ценности — Я ношу вашего ребенка! Вашего первенца! Почему вы… — его голос дрогнул, слезы выступили на глазах, но он упрямо продолжал, — почему вы даже не взглянули на меня, но остановились перед этим… этим мальчишкой?! — Последние слова прозвучали срывающимся, почти обвиняющим тоном, и напряжение в зале мгновенно стало невыносимым. Несколько наложников побледнели, кто-то потупил взгляд, не желая быть свидетелем того, что может случиться дальше Сынчоль медленно повернул голову, его темные глаза сузились. В зале стало так тихо, что было слышно тяжелое дыхание Юмина — Ты слишком громок, — голос Императора прозвучал спокойно, но в нем была сталь — Простите, ваше величество, — он низко поклонился, но в его позе чувствовалось напряжение, — я просто скучал по вам — Тебе стоит помнить свое место, Юмин. Твоя ценность сейчас — в том, кого ты носишь. Не забывай об этом. — Юмин сжал пальцы в кулаки, но ничего не ответил. Его лицо вспыхнуло от унижения, но он лишь опустил голову, молча принимая слова Императора Сынчоль больше не смотрел на него. Он развернулся и покинул зал, оставляя после себя ледяной след. Как только двери за ним закрылись, Юмин упал на подушки, закрывая лицо руками, его плечи мелко дрожали Джонхан наблюдал за этим молча. Теперь он знал: в этом месте любовь Императора — иллюзия. Даже те, кто носил его детей, могли в один миг стать для него пустым местом После ухода Императора зал наполнился гнетущим молчанием, словно невидимый тяжёлый туман окутал каждого, кто находился внутри Юмин стоял неподвижно, его дыхание сбивалось, а руки дрожали, крепко сжимая шелковый подол своей одежды. Его лицо было опущено, длинные тёмные волосы скрывали выражение глаз, но по его напряжённым плечам и частым вдохам можно было понять, что он едва сдерживает эмоции. Остальные наложники переглядывались между собой, некоторые с плохо скрытым удовлетворением, другие с осторожностью, боясь попасть под горячую руку Юмина. Джонхан наблюдал за ним, не понимая, почему ему вдруг стало не по себе Вдруг Юмин резко вскинул голову, его губы задрожали, а в глазах сверкнул гнев, смешанный с отчаянием. Он шагнул вперёд, словно собирался броситься вслед за Императором, но ноги его подкосились, и он с силой опустился обратно на своё место. Казалось, что ещё мгновение — и он закричит, но он лишь стиснул зубы, сделав несколько быстрых вдохов, словно пытался взять себя в руки. В эту напряжённую тишину раздался тихий шорох — одна из служанок приблизилась, держа в руках поднос с чашей тёплого отвара. В её глазах читалась осторожность, но также и искреннее беспокойство за Юмина — Господин, выпейте, — её голос был мягким, почти умоляющим. — Это успокоит вас и ребёнка Юмин резко вскинул на неё взгляд, в котором отражался вихрь эмоций — боль, обида, злость, страх. В следующий миг его рука резко взметнулась, и поднос с глухим звуком полетел на пол. Чаша разбилась, отвар разлился по холодному мрамору, а служанка испуганно отшатнулась, прижимая руки к груди — Убирайся! — сорвался с губ Юмина сдавленный крик, полный боли и разочарования По залу прокатился приглушённый вздох, но никто не посмел вмешаться. Наложники лишь отвели глаза, делая вид, что ничего не произошло, хотя у некоторых на губах мелькнули слабые, довольные усмешки. Для них Юмин был соперником, а его падение — зрелищем, которое доставляло им удовольствие Джонхан не мог отвести взгляда. Впервые он видел, как в этом роскошном, но бездушном месте разбивается человек. Юмин дрожащими руками провёл по животу, словно пытаясь успокоить того, кто был внутри. Затем его взгляд метнулся к Джонхану, острый, как лезвие кинжала. — Ты… — его голос был хриплым, но полным яда. — Ты должен радоваться. Сегодня Император впервые посмотрел на тебя Юмин был зол, но за его гневом скрывалось отчаяние, которое он не мог скрыть даже за острыми, полными яда словами. Он дрожащей рукой провел по животу, на этот раз напоминая себе, что у него есть главное оружие — ребенок Императора. Остальные наложники старались не встречаться с ним взглядом, не желая становиться следующей мишенью для его ярости. Джонхан чувствовал, что Юмин теперь видел в нем соперника, даже если сам он не сделал ничего, чтобы заслужить это — Ты, наверное, думаешь, что стал особенным? — голос Юмина был холоден, но его губы дрожали. — Думаешь, что Император теперь будет искать тебя? Джонхан не знал, что ответить. Он не знал, как относиться к этому мужчине, который, казалось, балансировал на грани безумия. Юмин был красив — слишком красив даже среди наложников, и его тело уже начало округляться от беременности, но в его глазах было столько злости, что Джонхану стало не по себе. Остальные лишь наблюдали, не вмешиваясь, давая им разбираться между собой. В этом месте каждый был за себя, и Джонхан это уже понимает — Тебе лучше запомнить одно, — Юмин шагнул ближе, его взгляд обжигал, словно пламя. — Император быстро теряет интерес. А я… я дам ему сына. — Он произнес это с такой гордостью, что в зале повисла тишина. — Думаешь, он забудет об этом? Думаешь, ты сможешь отнять у меня мое место? Джонхан молчал. Он не понимал, зачем Юмин обращается к нему с такими словами — разве он сам хотел оказаться здесь? Разве он сам стремился к тому, чтобы Император заметил его? В гареме не существовало понятия «не хотел». Здесь не было выбора. Был только статус и борьба за место рядом с властителем, и Юмин это знал