Близко к краю

“Убьем его!” Луканис стиснул переносицу между большим и указательным пальцем. Головная боль, до того тупо пульсировавшая в затылке, вгрызлась в виски. Спайт растекся тенью по глиняной черепице и вынырнул уже из-за плеча. “Кто подведет Воронов! Тому! Не жить!” – Можешь ты помолчать хоть немного? – огрызнулся Луканис. Ярость завибрировала где-то внутри, застучала в крови, но тут мягко прошуршала по низкой каменной раме оконного проема подошва чьего-то сапога, и они оба насторожились. Потом – по тому, как он ставил ногу, не пытаясь подойти неслышно – Луканис узнал Рука. – Вьяго передал, все идет по плану, – сказал Рук, без приглашения устраиваясь рядом. Луканису не нравилось, как Рук говорил о нем; каждый раз, произнесенное вслух, имя Вьяго отзывалось в нем ревностью, на которую Луканис, в общем-то, не имел права. Он молча кивнул. Вечерний Тревизо раскинулся у их ног, утопая в свете фонарей. В остывающем воздухе запах соли и застоявшейся воды сплетался с запахом нагретого солнцем камня. По каналу внизу медленно скользила гондола, покачивался на носу фонарь, ронявший золотые искры в волны. Рук пошевелился рядом и тихо спросил: – Ты его убьешь? “Да!” Луканис повел плечом. Они не помнил, когда именно они с Илларио впервые повстречали друг друга. В самых ранних его воспоминаниях тот уже присутствовал – тощий, вихрастый, с широким поясом, который дважды оборачивал вокруг талии. Катарина не была мягка ни с одним из них, но Луканису иногда казалось, что Илларио она ненавидела. Она выбивала любую слабость из них обоих, но только Луканис порой бывал nieto и получал от нее одобрительный взгляд. Илларио улыбался: ты ее любимчик. Даже когда ему доставалось сильней. – Ты бы этого хотел? – спросил Луканис. – Нет. Не отвечай. Так было бы проще; но Илларио все еще был семьей. Все еще не мог стать контрактом. Когда Илларио оставил их вдвоем в caffè Pietra, Рук сказал: “Ты ведь знаешь, что это он?” Вьяго, должно быть, был уверен еще с похорон. Луканис находил утешение в мысли, что если бы не его люди, он не узнал бы, что Катарина жива, но не мог ничего поделать с чувством внутреннего протеста от того, что Де Рива были столь хорошо посвящены в то, что происходило в их семье. Рук положил ладонь ему на колено. Спайт зашипел океанской волной. – Хочешь, потом, как разберемся с ним, не станем возвращаться на Маяк? Луканис представил себе огромные комнаты виллы Деламорте, картины в золотых рамах, бархатные драпировки и толстые ковры, скрадывавшие звук шагов. – У меня есть квартира, – добавил Рук и очаровательно улыбнулся, будто его подловили на обмане, а он не собирался отпираться. – Ладно, комната. Я забил дверь, так что путь туда есть только с крыши. Надежное место. Он кажется, гордился этой комнатой – чем-то только и безусловно своим. Луканис хотел развернуть его к себе за плечо и поцеловать. Луканис хотел отправиться к нему, забыть об Илларио, о Катарине, обо всем, что держало его за горло, и заниматься любовью всю ночь, пока не погаснут фонари и не взойдет солнце. Луканис хотел встретиться с ним на год раньше и никогда не садиться на тот корабль. Мужества отказаться Луканис в себе не нашел, безрассудства согласиться – тоже. – Посмотрим, куда приведет нас ночь, – сказал он. Рук улыбнулся; кажется, ему нравились их шансы.