Виновница

      Вай пустоту после расставания с бывшей заполняет ею, и об этом знают все, включая саму Кейт, кто на провокации ведётся и в омут с головой летит бабочкой с оторванными крыльями.       Словно собака, учуявшая кость, бросается к хозяйке и на ласку знакомых рук реагирует на рефлексах, все предупреждения матери о недоверии к «столь вульгарной особе» игнорируя.       Привычка, чтоб её, — привязаться так, что не отклеить, да и не хочется терять те всполохи жара, заменяющего кислород, а объятия — хрупкий мирок из винтажного полупьяного гламура и забытого ощущения детства. От чуть шершавых пальцев, с мозолями кое-где, гладящих скулы и уголки глаз и размазывающих макияж, будто Вай нарочно посылает к чёрту её полтора часа возни с утра пораньше у зеркала, чтобы раззадорить и ворчание вызвать, — Кейт растекается по асфальтовой крошке и в разводах бензина серых луж тонет, стоит лишь той зажать её где-нибудь.       В курилке, например, в перерывах между парами, или вообще забивая огромный болт на знания, всё равно в голове не задерживающиеся долго, Вай имеет дурацкую привычку без предупреждения в личное пространство врываться, опаляя кожу щёк до боли знакомым табаком и вишнёвой жвачкой с ментолом, касаться клыкастой улыбкой шеи с возможностью дать ощутить каждый шероховатый контур татуировки на скуле.       Спокойствие Кейт рушится карточным домиком, сердце воет под рёбрами дико, пересыхающим ртом вымолвить и фразы нельзя. Словно впервые, а на самом деле — сто второй подряд без права вернуться назад во времени: не позволить вообще так делать, не дать подойти в первый осенний промозглый день и заговорить своим низким прокуренным. Колени неравнодушной к похвале Кейтлин Кирамман подгибаются и что-то внутри с первого раза клокочет: то ли бабочки в животе разрываются ударом ракеты, то ли это выстрел в самое сердце на поражение от столь напористой наглости, почему-то переставшей такой казаться спустя время.       Вайолет с ног до головы соткана из того, что выросшей с золотой ложкой во рту Кейт с детства запрещалось и порицалось всегда, считаясь позором и грязью под ногами. Но она всё равно вносит её в личный список в качестве самой идеальной из всех девушек этого мира, какой бы грубиянкой Вай не являлась и как бы к своей сестре сильно не была привязана. Джинкс частенько в приоритете, и это кажется даже милым: наблюдать, как в с виду неотёсанном толстокожем бревне просыпается ласка, заставляющая сердце таять, нежность к самым близким людям, а в ком-то — тактильный голод — прижаться к крепкому плечу и ни за что не отпускать ощущение нахождения за каменной стеной.       За Вай хочется спрятаться и остаться в коконе из её объятий навсегда. Кейт не сразу к выводу такому приходит, но украдкой залипать на красновласую демоницу с целью получения эстетического наслаждения ей это не мешает.       В растрёпанных волосах, пахнувших табаком с примесью машинного масла от возни со своим мотоциклом, отражаются солнечные блики, окрашиваясь в спелый гранат, а среди обилия веснушек на бледной коже — тончайшие линии тату-машинкой отпечатаны, потому что ей нравится не вписываться в стандарты и лишний раз выводить из себя ректора. Поэтому — на грани отчисления вместе с такой же нестандартной, ещё более сумасшедшей Джинкс, липнувшей лилово-синим хвостиком к старшей сестре.       Вай на чистом похуизме относится к обучению здесь, полагаясь исключительно на удачу, сообразительность и ловкость рук.       Тех самых рук, что имеют наглость лезть под юбку при любой удобной возможности и по бёдрам на внутреннюю сторону скользить, вызывая мурашки и священный трепет из раза в раз. Не успеваешь сообразить, как губы Вай прижимаются с поцелуем кусачим к ключицам и по коже гуляют: территорию метят розоватыми следами, предупреждая «не подходите — убью». И Кейт позволяет без задней мысли, с пол-оборота заводится и раздвигает ноги добровольно, ведь от таких ласок грех не стать самым настоящим водопадом, позорно не кончиться как личности и не кончить на месте.       Её так давно не влюбляло.       Чтобы надолго и крепко.       Вы вообще видели Вайолет? Виновницу частой бессонницы с лунными кратерами под глазами, скомканных простыней, мокрого белья и дурацких фантазий о совместном счастливом будущем. Сексуальную в своей грубой простоте и идеальную в собственной неидеальности, кажущуюся Кейт лучше блестящей, с детства вешаемой на шею и уши, богатой мишуры, не стоящей того восторга, какой она может обрушивать на Вай, кто совершенно не умеет принимать комплименты и отшучивается, но зато может в красивом слоге утопить и довести до слёз.       От счастья, естественно.       Потому что нравится до слёз оказываться под крепким телом, отдавать себя без остатка и в привязанности тонуть той самой оливкой в бокале мартини.       Нравится целовать эти мягкие губы, щёки и кончик носа, рассыпаясь от нежности с чувствами и давясь стонами, пока Вай двигает двумя пальцами внутри на каждые три счёта и шепчет на ухо всякие ласковые глупости о любви, растягивая её на манер ножниц, а подушечкой большого давит на клитор именно так, как необходимо для погружения в экстаз.       Нравится млеть сытой довольной кошкой, веки прикрывая с абсолютным знанием, что Вай точно опускается на колени перед ней и смотрит как на самое дорогое в мире сокровище, — её глаза горят восторгом и чистейшей, неприкрытой любовью и искренностью, нехватка которой оставляет на душе шрамы, губы скользят по коже выше и накрывают пульсирующую возбуждением плоть, лаская более агрессивно, чем пальцами.       В такие моменты весь мир становится ярко-красным, сужаясь до сжатых в кулаке коротких волос и всполохов искр в каждой клетке тела, от переизбытка ощущений готового взорваться и разлететься на осколки фарфора. Кейт мыслить не может и себя теряет в потоке удовольствия, имя одно-единственное выстанывая и бёдрами елозя по чужому лицу, на длинный язык насаживаясь и не до конца понимания, куда себя деть от волн мурашек по всему телу, и, сжав ноги и выгнувшись дугой, позорно и слишком быстро кончает, ощущая кожей самодовольную ухмылку Вай.       Иногда она действительно невыносима в своей дерзости и наглости, но поцелуи дарит на грани удовольствия, спускаясь с которого постепенно и нехотя, Кейт тянется к ней сама и находит успокоение в изгибе плеча и шеи, вдыхая знакомый запах ментола с вишней чокнутой наркоманкой и мечтая продлить этот миг на как можно дольше.       Желательно — навсегда.       — Ты была великолепна, кексик, — шепчет Вай, роняя их обеих на подушки и накрывая одеялом по плечи, чтобы наготу спрятать, пока Джинкс, пропадающая где-то опять, не вернулась домой. Знают: шуток и подколок не оберёшься, она возможности не упустит поддеть и отпустить каламбур либо про сосны, либо про «сестрёнку секс-машину», обязательно про «ебущихся без перерыва кроликов» и «пожалейте психику ребёнка, сучки».       Но Вайолет свою сестрёнку всё равно любит и даже не хочет иной раз настучать по заднице ремнём — бесполезно.       Но всё равно закутывается в тёплую ткань, не забыв погасить свет настольной кривоватой лампы, обнимает крепко, чтобы ломались кости, и целует-целует-целует до незабываемого блаженства, и Кейт, отвечая и греясь в коконе тепла и ласки, для себя в который раз осознаёт, что больше не пусто на душе и на сердце, отданном в ладошки самой несносной, но такой одной-единственной Вай.       И никого другого не надо.