Mein Leben, meine Regeln

— Ярослава, малыш спит? — Да, Машенька. Покормила, убаюкала, он сразу уснул, — Клементьева ещё немного постояла у колыбели сына, затем отошла к подруге. — Славный такой… — Не могу не согласиться. Много хлопот доставляет? — Полагаю, как и все дети. Но знаешь… — женщина села за стол, пригласив и служанку. — Я не хочу его доверять никому из прислуги. Прости, но порой даже тебе. — Я и не обижаюсь. — Это хорошо. Просто… это мой ребёнок, моя кровь и плоть. Мой сын. И… ты знаешь, о ком я хочу сказать. — Понимаю. Ярослава, тебе бы уже… — Нет, — резко холодно ответила хозяйка и подняла ладонь. — Я не собираюсь его забывать. Никогда. Пусть он далеко, пусть не отвечает на моё письмо, я… понимаю его. Он вынужден был написать мне так. Не знаю, что послужило причиной, но я не верю, что Павел сам так решил. — Ох, упорная у Павлуши мать… — Маша чуть засмеялась, чем вызвала ответную реакцию у собеседницы. Словно услышав её слова, малыш открыл глазки и стал внимательно рассматривать маму и её служанку. Даже не кричал, что удивило обеих. Только ручками машет чуть-чуть. — Славный он… — Согласна. Мне на кухню отойти надо, присмотреть, чтобы тебе приготовили то, что нужно. — Я благодарна тебе, Машенька. Ты так много стараешься… — Пустяки. Ты оставила меня рядом, когда распустила часть прислуги, позволила быть твоей подругой. Я очень рада этому. — Машенька, — Ярослава тепло улыбнулась, — ты постоянно меня благодарить так будешь? — в ответ девушка кивнула. Обе рассмеялись. Видимо, это не понравилось маленькому Павлу, который стал возмущаться, требовать внимания. Молодая мама взяла его на руки и легонько, стараясь не причинять неудобства, прижала к себе. — Маленький мой, я так тебя люблю. — Ярослава… — Машенька, ты знаешь, чьим ребёнком я его считаю. Да и не ты ли говорила, что родство определяется единением душ, а не кровью? — Так я ж… Да, запамятовала совсем. И побегу на кухню. — Ступай, — когда служанка быстро удалилась, Клементьева уложила малыша в люльку. А тот смотрел на неё, словно ожидая чего-то. Затем мальчик потёр свои глазки, показывая желание уснуть поскорее, но не переставал смотреть на мать. Та улыбнулась, стала вспоминать колыбельные, поскольку хотела что-то необычное. Но ничего на ум не шло. И тут она вспомнила, как далеко в детстве её мама укладывала свою девочку с помощью одной молитвы. Известной, но с особенным распевом, известной немногим. Ярослава убрала занавеску, потому как со стороны окна уже шёл чуть прохладный свежий воздух, и тихо запела: — Богородице Дево, радуйся…

***

Здесь дышалось свободнее. Не дом, конечно, да и не Петербург, но в этом месте было что-то своё. Атмосфера как-то отзывалась в душе. Иногда он чувствовал, что именно здесь люди живут по-настоящему. Каждый шаг давался ему всё труднее, чем ближе подходил мужчина к её дому. Знакомая крыша, стены, окна. Наверняка внутри была она. Сидела в какой-нибудь комнате, убаюкивая своего сына. В сердце немного защемило. Как он поступил с ней… Можно ли так делать? Ведь и себя обманывает, и её. Вот уже совсем рядом, открывает калитку. В саду тишина. Павел медленно обходит дом, видит открытое окно. Уже поднял было руку, чтобы постучать, но услышал удивительный в ту минуту голос: -…яко Спаса родила еси душ наших… Он ни разу не встречал подобного. Видимо, это была какая-то православная молитва, очень красивая… Брала за душу, успокаивала внутреннюю бурю. У него была немного другая вера, в которой, пусть и присутствовали молитвы, проповеди, но… не в таком виде, в каком он слышал. Да, он уважал каждую религию, ведь в них есть своя мудрость. Главное — не запутаться, суметь отличить истину от часто привлекающей внимание лжи. В молитве, которую пела она, было что-то удивительное. То, что нельзя постигнуть разумом. Он вспомнил всё, что когда-либо сделал. Как поступил с ней… И сейчас настолько накатило на него это чувство, что мужчина, в конечном итоге, не смог сдержаться. Прикрыв лицо рукой, присел на лавку и беззвучно заплакал. Как он мог так с ней обойтись?.. Павел услышал, как закрылось окно. Наверняка Ярославе стало холодно. Слёзы продолжали течь из его глаз. Мужчина едва вздрогнул, когда почувствовал, что рядом с ним кто-то сел, а потом… нежные руки обвились вокруг него. Павел прижал её к себе. Не сомневался, что это была именно Ярослава… — Тише-тише, всё хорошо. Я рядом с тобой. Не бойся, не оттолкну. Пестель чуть отстранился, после — встал перед ней на колени, взял её ладонь в свою. Не решаясь посмотреть в глаза, прошептал: — Прости меня. Прости, коль сможешь. За всё прости… — его головы коснулась другая ладонь и осторожно погладила. — Я уже простила. Поль, я никогда не держала на тебя зла. — Поль… — он слабо улыбнулся. — Матушка так называла меня. И до сих пор… Позволишь увидеть малыша? — Пройдём. Он спит, я его уложила, но можешь посмотреть. Они прошли в дом. Ярослава сразу провела Пестеля к колыбельке. Мужчина наклонился и увидел маленького ребёнка, тихо сопевшего. — Какое имя вы дали? — Павел, — женщина заметила, как загорелись глаза мужчины. — В честь вас. — Я не знаю, что мне говорить… — И не нужно. Глаза скажут всё за вас, — она мягко коснулась его ладони своими пальцами. — А что вы пели? Это не колыбельная. — Это молитва Пресвятой Деве Марии. Особенный распев. Матушка меня так в детстве успокаивала. — Но… — Пестель начал было говорить, но слова словно выветрились из головы. Он понимал, что здесь никаких доводов не нужно, они всё равно не сделают ничего. Вместо этого мужчина, неожиданно для самого себя, прошептал с мольбой. — Прошу вас, спойте. Для меня… — Как вам угодно. Можете прилечь, — Павел кивнул, лёг на диван, положив голову ей на колени. Ярослава вновь запела, гладя его по голове и проводя по волосам с особым трепетом. В этот момент для него ничего не существовало. Только она, её голос. Проблемы отошли на второй план. Впервые за всё время, прошедшее с их последней встречи, он хорошо и мирно спал… А Ярослава не желала уходить. Она была готова уснуть здесь же, сидя. Но рядом с ним. Не переставать гладить его волосы, успокаивать. И любить. Словно так и должно всё быть…