Двенадцать сессий Одри.

Малек никогда не верил во вторые шансы. Христианство с Иисусовым «прощать до седмижды семидесяти раз» набило оскомину - хах, насколько же жалкая позиция! Да хоть седмижды тридцать четыре центурии - что толку, если все эти «вторые» шансы эфемерны? Меняется ли что-то конкретное для человека с очередным подаренным «богом», уже N-м по счету прощением? В отличие от Бога, Малек шансы давал осязаемые. Нет, не так: не шансы - шанс. Исключительно в единственном числе. И Малеку бы приготовиться: какою мерою мерит он, такой отмерено будет и ему. Как там с собственными шансами-то, а, Синнер? Свой лимит Малек исчерпал давным-давно: еще на порожке Астреи. Когда не смог пообещать Одри … ничего не смог ей пообещать. Да, он запутался, да, не понимал себя, боялся не просто ранить Одри - нет! Но присыпать уже нанесенные увечья солью: и без того вся утыкана его промахами, бедолага. Мария-Елена и все Астрейцы, ясно давали понять: Одри рядом с ним плохо. Да и он не слепой - видел. Но разве вышеперечисленное - не оправдания? Не бессмысленные сотрясания воздуха? Факт же один: у него был шанс, и он его проебал. А теперь надеется на следующий: лицемер. Как мерзко! Аж блевать хочется от бесконечной вереницы мыслей в коробочке-голове: неужели, только потому, что он, наконец, осознал - осознал что-то, о чем Одри просила, умоляла, на что намекала неоднократно - она теперь должна просто упасть в его объятия от трех «заветных» слов? О нет! Эта девушка заслуживает большего, чем быть всего лишь очередным шансом! - Отлично. Сидеть теперь тут, - Одри зазвенела запястьем. И звон этот выражал невысказанное «с тобой». - Закованной. - обессиленно вздохнув, упала на стул и принялась ковырять наручник сервировочным ножичком. Поднялся дребезг и скрежет, но Одри не сдавалась: с еще большим остервенением кромсала металл. - Прекрати, - Малек смирился куда быстрей. Понимая: любое неосторожное движение с его стороны может закончиться колюще-режущим для Одри (как иронично!), он перехватил руку с ножом. - Пусти. Я не собираюсь тут торчать до утра. И давай обрисуем сразу: что бы твоя кукла не говорила, я и не подумаю с тобой ничего обсуждать - наобсуждалась уже. - Моя́ кукла? Судя по пробегающим между вами любезностям, тебя́ она сюда заманила не шантажом и истериками. Сама ее пригласила, а? Мария-Елена не из тех, кого беспокоят «условности» вроде ориентации или пола… Скорее уж, она твоя́ кукла, - Малек улыбнулся, - Как думаешь, мне стоит ревновать? Одри - рядом, вкусно пахнет подаренными Давидом духами (напшикала, пожалуй, слишком много), а еще рука профессора сомкнулась на ее теплом, почти горячем запястье: не смог удержаться и не сделать кокетливый полушуточный комплимент. Да и потом - он и правда так чувствовал. Пусть и не имел никакого права на эти слова, но они не сказаны впустую. Как бы ему хотелось сделать женщину напротив исключительно его! Предстоящий диалог с Одри, назначенный на сессию под номером девять, Малек планировал уже неделю. Но распланировать (так, как любил это Малек: с продумкой бесчисленного количества возможных разветвлений - с вероятностями и весами, алгоритмами «если…то», «для х≤7…» и проч., и проч.) до конца не успел. И уж точно он не продумал вариант «быть пристегнутым к Одри наручниками в полпервого ночи». Что сказать? Или сделать? Словно по минному полю двигается: она на него обижается, и справедливо. К тому же раздражена испорченным вечером. Малек трусил, как первоклашка у доски: шаг влево, шаг вправо - одна неосторожная фраза или жест, и все может статься хуже. Ох, ну вот и доказательство: (Мысленная заметка: предыдущий комментарий о ревности к Марии-Елене явно пришелся некстати) - Даже сейчас эту самодовольную ухмылку натянул… Какой же ты конченный, Малек. Последний человек, уебок и подонок. Знаешь же - я тебе сама призналась - тошнит от любого, кто не ты. От тебя, впрочем, тошнит еще сильней. Если бы я могла только… - говорит это прямо в глаза, строго и отчаянно, выплевывая каждый слог. Но совсем забыла про свое запястье - оно все еще в хватке Малека, а Одри и не пытается вырваться. Слишком уж поглощена серыми глазами напротив. А он не меньше поглощен ее сердцебиением: православными колоколами колотит оно по руке. Тук-тук-тук: врачи никогда не используют запястья для определения пульса - очень сложно прощупать. Но ее сердечко особенное - дает знать о себе всем вокруг. Или эксклюзивно ему? Ведь «вокруг» сейчас только он: вдвоем, пристегнутые друг ко другу, стоят в опустевшей снятой до полудня следующего дня зале. - Одри… - Не надо! - она резко вдруг дернулась, звякнув цепями - поняла: слишком долго пялится на него. Сбитый с толку подобной неожиданностью, потянутый за обе руки Малек, сделал навстречу шаг, чуть не врезавшись. Но, несмотря на практически теперь интимную близость, несмотря на всю абсурдность ситуации, на то, что поклялась себе быть холодной и отстраненной, смотреть на Синнера, как на кусок дерма, и довести оставшиеся четыре сессии без истерик и слез, Одри продолжала. Голос ее метался, перебивался тихими всхлипами. Она выпила достаточно: теперь свою «маску» ей не удержать. Три, два, один… - Не надо только: «Одри, Одри, Одри!» - каждый раз одно и то же! Я понимаю, твоей вины здесь нет, но… - дернулась еще раз, в надежде, что профессор отпустит (или все-таки нет…), но он держал только крепче. - Одри, - Шш, - она заткнула Малека своим крохотным холодным пальчиком, прижатым к губам: - Просто дай договорить. Я знаю, знаю все, что ты сейчас скажешь: я глупая, мне следовало быть осторожней в своих чувствах, ты мне никогда ничего не обещал, и ты бы меня и пальцем не коснулся, если бы не тот парень из бара: мы оба были под кайфом, и я не имею морального права винить тебя за сказанные тогда слова. Но… От этого не становится легче, понимаешь? Когда мы решили разойтись - на порожке Астреи, я целовала тебя и думала: это конец, мне придется как-то с чувствами сладить, что-то сделать: но не будет взаимности, не будет обещаний. А на следующий день - да, пусть вмазанный - но ты говоришь мне совершенно противоположные вещи. Но сердце так хочет верить в лучшее! Я пыталась ему объяснить: да разве ж послушает? Оно все равно об одном: как я хотела проснуться и увидеть рядом тебя… - Одри, послу… Одри вжала палец еще сильней, и горячее дыхание Малека резким контрастом обрушилось на ледяную кожу. Фарфоровые плечики вздрогнули: совсем не по-кукольному, надрывно и ломко, но остановиться себе разрешить не могла: боялась. Секунда промедления, и она расплачется у него на плече - такого себе позволить никак нельзя: - Нет, это ты́ послушай. Слышишь: да, я глупая. Да, неосторожная в своих чувствах, слабая, дура. Знаю: ты́ бы себе влюбиться никогда не позволил, идеальный во всем профессор Синнер. Но я - не ты. Я не могу воспринимать твой флирт и шуточки, как раньше. Теперь все они - каждый раз как шилом по брюшине. Если в тебе хоть капля человечности найдется: ну отпусти, оставь меня в покое, умоляю! Когда-нибудь я отделаюсь от невзаимной любви к тебе, и для меня это все будет забавной байкой, порожней историей, смешным моментом из прошлого - как для тебя сейчас. Мне нужно время, ладно? Пожалуйста… Неужели он ей стóлько горя причинил? И Одри больно с ним просто разговаривать при заранее не оговоренной теме? Ну ничего себе… От такого откровения руки Малека дрогнули - непроизвольно Одри он отпустил. И та, воспользовавшись заминкой, снова уселась за стол и с еще большим остервенением взялась за браслет. Малеку приходилось стоять непозволительно близко и даже нагнуться: только так девушка могла сидеть - длина цепочки едва ли достигала и десятка сантиметров. Одри клацала и рубила - сейчас уже вилкой - продолговатое отверстие стяжки. Занятие заведомо обреченное: замки наручников хитрые, иногда требуется даже два разных ключа: снять с предохранителя, и расковать. Уж точно подобное не провернуть обыкновенным зубчиком вилки. Да и гравировка «802 superior chain» энтузиазма не добавляла: что еще за superior? И чем он лучше обыкновенной chain? Если речь о наручниках: нáверно взломостойкостью. Лязг контактирующего с нержавеющей сталью никеля мог бы раздражать, но не в таких обстоятельствах… Лязг этот смешивался с шуршащими по полу конфетти, с шипением остатков шампанского и периодическим хлопаньем дверей снующими официантами. На столе распласталась посуда: кое-где и едой вниз. Мария-Елена, прыгая по нему, навела свои порядки. Персоналу как-то все равно: и не такое видали. Комната пустая и тихая, в углу - старый рояль, на котором еще не так давно выигрывал романсы Рафаил, а теперь, грузный и уставший, инструмент стоит в тени, усыпанный брызгами вина и серпантина. И Одри: за полупустым полумусорным столом, в какой-то сокровенной темноте шалмана, бьется с металлическим браслетиком. Но дело вовсе не в браслетике: дело в том, к кому пристегнут второй его край. Так гневно, бестолково и дико пытается отстегнуться - настолько не хочет быть рядом с ним? Так сильно он ее ранит? - Ты же понимаешь, что это бессмысленно? Если бы каждый мог открыть наручники вилкой, в них бы не заковывали преступников. - На кой черт ты лекции по судебной психиатрии вел? Законы какие-то, права и обязанности: а как наручники открывать не знаешь. Малек усмехнулся: - Я, кстати, вспомнил недавно, как ты сдавала мне экзамен. Сколько мы с тобой знакомы - все никак не вспоминалось, знал только, что получила «отлично». А тут, всплыло… Как там, кстати, твои согласные? Все так же любишь проглатывать? Одри замерла вдруг на миг, перевела взгляд с наручников. Хотела что-то сказать, как-то скабрезно ответить, уесть, оставить в дураках. Но этот этап они уже проходили: обставить Синнера в игре в слова ей не удастся. Только сердце себе раздербанит: ведь каждая шуточка напомнит о том, чего больше между ними никогда не будет. И, поглядев на Малека с несколько секунд, Одри все так же продолжила пытать замок. А Малек… До жгучей колкости закусил губу: и ходульная шутка ее не развеселила… - Знаешь же, что ничего не выйдет, а продолжаешь долбить. Зачем? Так противно со мной разговаривать? - А сам как думаешь? - она нерешительно отвела вдруг вилку, но, поколебавшись, вернулась к пытке металла. - Просто не оставляю надежду отстегнуться и как можно быстрее уехать отсюда. Провести остаток дня рождения без друзей, с вот-вот начнущимся похмельем, прикованной наручниками к тебе - не самая лучшая альтернатива. - У тебя сегодня день рождения? - Угу. Уже закончился, правда, - Одри взглянула на часы, - сорок девять минут назад. - Что ж, тогда с прошедшим. И вновь повисла тишина. Одри не желала думать о плохом: ей уже… чуть больше, чем двадцать, скажем так. Ладно, си-и-ильно за двадцать. Моменты влажных поцелуев за углом школы, быстрого секса в общаге и «плана Б» из-за порвавшихся дешевых презиков, прогулок по парку за ручку и лобызаний на лекционной «галерке» давно прошли. Когда ты давно перестал быть подростком (а, может, просто Одри такая поломанная?), появляется желание, просыпаясь каждое утро, видеть рядом с собой одно и то же безбожно красивое лицо, медленно засыпать с довольным вздохом в объятиях человека, которого любишь. С партнером, родственной душой, лучшим другом. И Боже, помоги ей, но ей кажется... нет, она знает наверняка: это то, что она нашла в Малеке… Но только, когда сильно за двадцать, вдруг понимаешь, какая это роскошь. Она вот ни разу не просыпалась рядом с любимым. Да и любимый этот - Малек Синнер - никогда ее не любил и не полюбит - так она считала. Сколько еще времени понадобится? Да, Одри не наивный тинейджер: не верит в любовь раз-и-навсегда, прекрасно понимает: если этот черт оставит ее в покое, рано или поздно она переболеет. Глядишь, когда-нибудь и влюбится в другого. Но в том и дело: понимает. А сердце чувствует совсем по-другому: оно заставляет все внутренности проситься наружу, только от одной мысли «быть с другим». Оно бьется в три раза быстрей лишь рядом с чертовым Синнером - даже самые страшные астреевские передряги не заставляли его колотиться тáк. Сердечко не хотело ничего другого: не принимало, глупое, ни единого логического довода. Одри разрывалась между чувствами и рассудком, и, стараясь занять бошку хоть чем-то помимо Малека, бессловно била по наручникам очередным столовым прибором. Малек же молчал потому, что не знал, что сказать. Проебался во всем: в любви, в признаниях, в счастье любимой женщины. Даже о дне ее рождении не вспомнил… А он не из тех, кто о подобных датах забывает - но с Одри всегда все шло кувырком. До чего же абсурдно! И теперь он смотрит, с какой ненавистью Одри колотит по запястью: это же она совершенно не по запястью колотит. Все это назначается ему. Фраза Одри крутилась в голове самовоспроизводящейся лентой: «Провести остаток дня рождения без друзей, с вот-вот начнущимся похмельем, прикованной наручниками к тебе - не самая лучшая альтернатива» - очередной проеб, Синнер. Собрался признаваться ей в любви, а сам и за днем рождения не уследил - хорош «возлюбленный». И… Значит, тут - не просто совместный корпоратив ООО «Астрея» - нет. Они тут праздновали день рождения Одри. А его не пригласили. Даже стерву Марию-Елену позвала, но не его… Малека подобное из равновесия едва ли могло вывести - но это обычно. Сейчас - все иначе, и «детское» «не пригласили» заставляет изводиться и задаваться тысячью вопросов. Прежде всего себе самому. Не так давно - Одри от него без ума, и готова сделать все только лишь за проблеск одобрения в глазах, теперь же - и видеть не хочет, боится, что Синнер испортит все веселье одним своим видом. Так плотно уже ассоциируется у нее с болью?! «Провести остаток дня рождения без друзей, с вот-вот начнущимся похмельем, прикованной наручниками к тебе - не самая лучшая альтернатива» - без друзей - правильно, Астрейцы ведь уехали. А… Разве он ей не друг? Когда-то на очаровательном вечере в Sacra Terra она назвалась не просто другом, но близким. Что сейчас? Конечно, ситуации разнятся: и это показывает, как плохо он знает ее настоящую. Сколько загадок ему еще предстоит разгадать! Если она позволит… Хм, а ведь они обговорили: разойдутся на дружеской ноте. И он - дурак! - считал: так и было. Он, но не Одри. Верно говорят, «давай останемся друзьями» - эвфемизм «да пошел ты нахуй». И Одри ни в жизнь не соберется с ним дружить, да и «видеться за пределами сессий» вообще - как она сказала Марии-Елене. И, тем самым, послала его нахуй. «Провести остаток дня рождения без друзей, с вот-вот начнущимся похмельем, прикованной наручниками к тебе - не самая лучшая альтернатива» - красноречивей не придумать. А одна из его бывших любовниц - милая рыжуля, детектив полиции - на какие только ухищрения не шла: лишь бы согласился лечь с ней в постель. Наручники в том числе - девчонка на все готова была, лишь бы позволил к себе пристегнуться. Столько девушек по нем сходили с ума - и Одри когда-то была в их числе. Сам виноват: вот к чему привели твои последовательные, Малек Синнер, действия. Может, по таким уебкам как ты, девушки и текут продырявленной крышей, но таких не любят. Только глупую Одри - такую нежную, чувственную, уже ставшую родной Одри - влюбиться угораздило, но и она понимает, какая это ошибка. И сделает все, чтоб от любви этой избавиться. Он заставил ее выплакать верно столько, что хватит каждого ребенка Африки напоить - еще и останется. Потому и отсылала его далеко и надолго - устала от бескрайней корежащей боли. Понимаемо. И «понимание» пером колет Малека под ребро: хочется злиться. Да только не на кого: виноват он сам. Копаться в бесконечных самообвинениях он разучился сразу по выходе с монастырской скамьи. Все эти мысли, раздумья - машина времени в далекое и болезненное прошлое. Будто снова один, в пустой исповедальной будке. И никто-никто не слышит, клокочет ветер в каменных стенах и трубках органа. Никто не понимает. Как, как умудрился он не сберечь единственную, кому открылся? Кто принял, понял? Завтра же пойдет платить госпошлину за смену фамилии: с Sinner на Twat. А теперь она готова на самые глупые действия, лишь бы высвободиться из его компании хоть на часок-другой раньше. Наконец действия Одри привели к закономерному результату: рука соскользнула, и нож для разделки мяса - которым она решила поразделывать замок - резанул по запястью. - Вот же!… - инстинктивно дернув пораненную руку, Одри потянула на себя и Малека. - Покажи, - Малек двинул браслет и рукав платья от пораненного участка. Бусинки крови собирались на линии разреза тонким ожерельем - отличный браслет в дополнение к наручникам. И неплохо смотрится рядом с уже практически сошедшими шрамами от осколков - Одри раскромсала себе предплечье разбитой посудой. Только вот, это Одри знала, что они от осколков. Видел бы Малек, как она переживает очередную его выходку… Кстати, Давид с того дня и правда повесил доску в столовой. И сегодня на ней ярким розовым мелом горделиво вывели «11 дней без слез из-за С…» - почти всю фамилию Малека Одри стерла еще в первый день - уж слишком противно самой себе признаваться, по кому плакала. Так и повелось - до конца Давид никогда не дописывал. Óн вот ее чувства видел… - Ой, только не надо строить из себя врача! Или чего ты добиваешься? Забота твоя мне тоже ни к чему! - Просто гляну, не задеты ли крупные сосуды. Моя мобильность резко снизится, знаешь ли, если я буду пристегнут не к очаровательной девушке, а к потерявшему сознание от кровопотери телу. Одри сдалась, вручая Малеку и без того покоцанное и закованное запястье. Тот долго разглядывал сочащийся железом порез: в воздухе слышен запах металла, а красивое и невероятно дорогое по меркам Астрейских зарплат платье теперь безвозвратно испорчено: удлиненный белый рукав хлюпал и провисал под набранной тяжестью - так пропитался кровью. Одри корила себя: должна была предугадать! Вариантов не особенно много, и следующий шаг Малека вполне очевиден… Профессор, немного утерев кровь салфеткой, плеснул на место пореза водку - прямо из горла стоявшей на столе бутылки. - АЙ! Спирт жег и щипал, смешивался с выливающейся кровью, отчего рукав мок быстрей, сильней лип к до конца незажившим осколочным шрамам. Это вызывало куда больше боли. И Одри как прорвало: - Малек, хватит! Пусти! Перестань! - Не будь дурой. Или с детства мечтала столбняком переболеть? - Почему ты всегда делаешь мне больно? - ну вот. Теперь табличку «11 дней без слез из-за С…» придется переписать. И вместо красочной «12» теперь там будет значиться ноль. По щеке Одри пробежала слеза. Еще одна. И еще. На дне рождения Малека не планировалось - и водостойкой туши тоже… Под глазами начали вырисовываться черные круги. И только дурак бы подумал, что Одри говорит о порезе и водке. - Почему ты все время норовишь сделать хуже? Я так многого прошу? Просто не трогай… Не трогай, оставь, как есть… Дай ему зажить, ну! ОТПУСТИ УЖЕ НАКОНЕЦ, ЧЕРТОВ ПРИДУРОК! ЗНАЕШЬ, Я… - Одри, я тебя люблю. - Я КЛЯНУСЬ, ЕЩЕ РАЗ И… Малек оборвал ее речь столь резко - она даже не сориентировалась, не успела замолчать сама, еще некоторое время инерциально вырывала пораненную руку: забрызгала всю рубашку Синнера. Несколько тяжелых густых капель попали и на один из его армбендов. Если бы она была супер-героем, ее бы звали «Одри—окропительница рубашек» - кому только она не измарала вещей… Рубашка, какая нелепость! Мысли Одри кружились вокруг да около, но не решались затронуть главную тему: что она только что, блять, услышала? По телу прокатилась судорога - видно, организм пытался расшевелить забывшее, как стучать, сердце. И через Одри - физически ощутила - пронеслись те сотни раз, что она чувствовала рядом с Малеком неловкость и смущение. Он дьявольски хорош в игре словами. Каждый раз умудрялся выводить вещи в совершенно иную плоскость: отшучиваться, использовать двойные смыслы, и проч., и проч. Одри смотрела на него, и боялась моргнуть - вдруг упустит важный момент? Она все ждала слов «как сестру» или «ты мой старый и добрый друг», но… их не следовало. А вдруг, она вообще ослышалась? Или проснется сейчас в холодном поту в Астрейской кровати? - Люблю-люблю, сандали куплю, - лучше ничего не придумала: выпалила пришедшую на ум детскую поговорку, лишь бы больше не тянулось молчание. Да. Такого, продумывая свое признание, Малек ожидать не мог. Он был готов к истерике, к крикам и просьбам заткнуться, к холодному отказу. Но это?! «Люблю-люблю, сандали куплю»? Серъезно, Одри? Мáлек - из тех, кто ставит в тупик каверзными вопросами, подковырками и неожиданными фразами, но теперь, как куропатка, трепыхался в силках сам… И чувство такое… Свежее и невинное. Это Одри… Его Одри. Только она так умела. Только эта женщина ставила его в тупик: заставляла испытывать странные вещи: что-то, что даже сам «член А, заслуженный В, уважаемый С, (и проч. и проч.) профессор, доктор медицинских наук Малек Синнер» не мог разложить по полочкам. Что он испытывает сейчас? Разочарование? Едва ли - она же не отшила его. Радость? - не то, она и «да» не сказала. Слов, способных передать весь спектр эмоций, просто не существовало. Хотя нет, ложь. Было одно: «Одри». И оно содержало в себе так много… Он повторял это ни один раз, и повторит еще тысячу: но какой же он кретин! Как, как можно было не понимать своих к ней чувств? Друг ко другу они и так стояли почти впритык, Малеку даже не пришлось льнуть ближе: мог поцеловать ее прямо так. Какая же она … Одри! И даже помада у нее особенная: нежный блеск, пахнет персиком, а на вкус… что-то самое родное и любимое: он все вспоминал - что именно? Половина - осталась на бокалах еще раньше, а вторая - теперь будет на губах Малека. Почему-то ему хотелось на это надеяться. Хочется огладить ее лопатки, потрогать волосы, но ведущая рука - правая - пристегнута, все, что он может сделать - переплести пальцы скованных рук: его и Одри, между собой. А Одри… стоит неподвижно, не знает, к чему все приведет. Боится. Делает глубокий, дрожащий вдох, пытаясь успокоить юпитерские грозы внутри себя. Смотрит на Малека, а в глазах его - лишь чистая честность. Рискнуть? Едва ли жизнеспособной верой в любовь и счастье с ним. А в ее глазах - непролитые слезы и робкая надежда. На воспоминание, на совместное будущее, на что-то большее, чем секс: так еще бумеры говорят «заняться любовью». А еще страх. Страх разбитого сердца: и весь ее разум в агонии мечется, в попытке принять решение: отвечать ли на поцелуй? Но бессознательное выбирает за нее: что бы она ни говорила, как бы сильно ни боялась - ничто неспособно перекрыть феерверка, какой она чувствует к Малеку. Малек как водка - помимо того, что пьянящий и готовый оглушить в любой момент - он та водка, что вылилась ей на порез. Да, больно. Но только затем, чтоб стало лучше. Чище. И Одри, того не осознавая, поддается: переплетает пальцы с его. Скользит боковым взглядом по наручникам - физическому символу эмоциональной запутанности между ними. И привязанности. Может, их и впрямь связала судьба? Малеку этого достаточно: тихий жест, а горланит громче авиационной сирены. И как же он рад! Ее рука - до того ледяная - становится теплей: к ней приливает кровь, и Малек согревает своей. Что бы она не сделала, как бы не ответила на его признание, он будет доволен и возможностью хоть немного подержать ее теплую и ласковую ладошку в своей. Столько любовниц прошли через его постель: похоть он испытывал - за редким исключением - к каждой. Но как бы хороши они ни были, как бы приятно и складно не шел диалог вне постели, ни одна не доставляла столько надежды, любви, веры простым прикосновением. Да, Одри определенно особенная. Что-то сдвинулось теперь и внутри Одри: да, табличку «N дней без слез из-за С.» сегодня придется обнулить, но… и черт с ним, с заходящимся при одном взгляде этих чертовых глаз сердцем, наплевать на розовеющие рядом с ним щеки, и тем более к дьяволу тянущую и разливающуюся по телу теплоту и до неприличия промокшие трусы. Почему-то только теперь она видит, словно на глаза наложили брение: каждое, каждое ее слово он принимал в расчет. И не спроста тогда, под порошочком/колесами (кроме того барного «купидона» никто и не знает), она пьяно-растянуто лепетала «я знаю, Ма-алек. Вижу» о его любви - видела же, по его действиям, поступкам и взглядам… На трезвую он сторонился, тщательно прятал, а тогда - вывалил вдруг перед ней. Но и на трезвую все это было, только смотри глубже. Сколько времени прошло с момента их первой сессии? А с момента первой встречи? Могла ли она представить Малека Синнера, с хищной улыбкой спрашивающего про закрытие кабинета, таки́м? Уязвимым, аккуратным даже в простом соприкосновении рук? Как нерешительно он дотронулся ее пальцев, как, одновременно с таким же нежным поцелуем, плавно оглаживал фаланги в немой просьбе: «могу подержать тебя за руку, Одри?»! Могла ли она представить, когда впервые отсасывала ему, да так, что разбила в кровь все колени, с какой щепетильностью он будет вытирать салфеткой кровь с ниочемной - сама затянется через десяток минут - царапины? Да, он никогда не уйдет от пошлого флирта и неоднозначных выходок - но разве ей нужно? Каждое его движение, каждый взгляд и прикосновение - все говорило: он не намерен причинять ей боль. И готов меняться. Да, жизненного опыта у него - мама не горюй, но только не в отношениях. Так боялся сближаться с кем-то? Может, он не знает, как надо: что может ранить, а что - нет? И Одри во всех смыслах для него в новинку? Он, хоть и гениальный психиатр, читать мысли, увы, не умеет (хоть при первом знакомстве и казалось иначе) - как ему знать, что почувствует Одри по очередной его выходке? Они, разумеется, должны все обсудить, но… Отчего-то теперь ей ясно как дважды два: не в его намерениях причинять боль. И он обещает меняться - готов сделать всякий полученный в дороге шрам стоящим пункта назначения. А теперь говорит, что любит: и даже не пьяный. И Одри, наконец, отвечает на поцелуй: господи, она обожает целоваться с Малеком! Такую гамму эмоций в ней не вызывал никто и ничто - даже секс. Каждое соприкосновение с губами э́того мужчины куда интимней. И колени начинают трястись - так сильно охватывают ее чувства. До непомерности возбуждает осознание: хотят не что-то промеж твоих ног (или чуть ниже носа) - хотят тебя. Всю. Хотят любить. И со стороны Одри: это не просто ответ. Но обещание, клятва. Ее губы говорят, но не словами - в поцелуе: «я твоя, полностью и окончательно. Покажи мне, что значит быть по-настоящему любимой, по-настоящему желанной!». Он остраняется, рвано дыша все еще в ее губы: - Я знаю, тебе больно, Одри, - вторя словам, глаза пробегаются по изувеченному запястью, - Я знаю, мои слова ранят. Но я не могу изменить прошлое, угадать будущее. Только говорить о настоящем. Послушай меня. Я не прошу тебя выйти за меня замуж, Одри. И уж тем более - не обещаю тебе вечность. Но предлагаю "прямо сейчас". Да, это не то, что мечтаешь услышать вместе с признаниями в любви. Хочется верить в светлое «долго и счастливо». Но «я люблю тебя, Одри, и клянусь любить до гроба» она на своем веку уже наслушалась. И каждое из них заканчивалось глупыми ссорами, недомолвками или банальным «не сошлись характерами». С Малеком хотелось иначе… По крайней мере, он говорит честно. Он тоже ее чему-то учит: в том числе, и ценить откровенность. - Скажи еще раз, - вжимается в него, как кроха-котенок. - Я люблю тебя, Одри. Люблю каждую часть тебя: от неистовости характера до чересчур хрупкого сердца. Мне нравится, как ты бросаешь мне вызов, как заставляешь меня хотеть стать лучшим человеком. Я был слишком упрям, слишком боялся признаться в этом даже себе. Со скованными руками подобное далось непросто: но Малек умудрился посадить ее на стол, и теперь говорил каждое слово прямиком в ухо, очень удобно оказавшееся на уровне его рта. - Я хочу верить тебе, клянусь. Но я боюсь, Малек. Боюсь дать тебе шанс снова причинить мне боль. Боюсь снова потерять себя, свою личность в твоем мире. - Потерять? А я вот, напротив, все больше и больше себя нахожу. Разве ты - нет? И хоть в зале пусто: говорить можно без стеснений - никто не услышит, эти слова он ей шепчет: низко, тягуче - почти мурчит. У готовой еще несколько минут назад разреветься Одри, мокро теперь отнюдь не под глазами. И даже немного совестно: Малек открывает ей душу, а она заводится с полоборота его шепота. - Стоит признаться мне? Сказать, как люблю тебя я́? - А ты хочешь? - зала хоть и уединенная, но все же не приватная - персонал может впереться, когда заблагорассудится. А происходящее совсем не для посторонних глаз… - Хочу. Но ты скажешь, что я неосторожная в своих чувствах дура… - он проводит свободной рукой по щеке, утирая растекшийся макияж. Глупый, глупый Малек Синнер! Эх, не там должны быть твои руки… - Мм… знаешь что, Одри? Спасибо, что разрешаешь себя любить. Уже потянувшуюся к бляшке мужского ремня Одри обрывает так не вовремя вошедший официант. Раскрасневшаяся бедолага вынуждено и стыдливо соскальзывает со стола. И есть что-то интимное в том, как потянулась - под натяжением цепи - рука Малека вслед за ее собственной… - Профессор Синнер, верно? Милая леди... Елена-Мария, кажется, сказала принести счет Вáм: нам скоро сдавать кассу - практически утро. Оплати́те. Ему не сложно, конечно… Но Мария-Елена та еще сука - платить за праздник, на который тебя даже не пригласили. Стерва знает толк в унижениях. - Разумеется. Карты принимаете?

***

Одри пришла в Астрею уже утром - только они с Малеком подписали бумажки в городском офисе. Разумеется, офицер, добродушно пожертвовавший факсимиле, подумал далеко не о странной подружке, которая друг ко другу их пристегнула, ну да и черт с ним. В общем, истощенная бессонной ночью, похмельными спазмами, бумажной волокитой в участке, непонятными ей самой чувствами и долгим-долгим разговором с Малеком, Одри завалилась спать, как только переступила порог своей комнаты. Высыпавшие ближе к одиннадцати в столовую Астрейцы были встречены красноречивым «11 0 дней без слез из-за С.». Н-да, вряд ли «С.» ни с того ни с сего вдруг стало означать обещанного Марией-Еленой стриптезера. Ох, и почему их Одри вечно вляпывается в истории? Фел, милосердно оставленная в Астрее Микаэлем, неистовствовала: - Стриптизеру, говоришь, нужны мои наручники, да? - следачка гоняла «совершенно по-дружески разделившую с ней гостевую постель, потому что ‘ну не отправлять же ее домой навеселе и одной’» Марию-Елену. - Я не говорила «стриптизера»! Я сказала шлюхана! А Синнер - тот еще потаскушник! Кроме того, смотри: у тебя ни от одного из них ни единого пропущенного - значит, им понравилось! - Ага, либо Ведьмочка его… - пальцем по шее, Давид изобразил характерный жест. - И жаловаться больше некому. Малек же, напротив, был чересчур воодушевлен. Сном было решено пожертвовать (даром что ли столько лет на лицензию хлопотал? Теперь хоть рецепты на риталин и аддерал выписать себе может) во благо общественно полезной деятельности. Во всеобщее счастье, к слову, профессор не верил: для него «обществом» являются немногие им облагодетельствованные. И Одри. Если первыми он занимался разве что потехи ради, то вторая, как выяснилось, пользовалась куда более особенным отношением. С момента их «случайный-бокал-на-двоих» приключений прошло чуть меньше двух недель - и все это время работа кипела. Так, к настоящему моменту у Малека в руках находилось все необходимое: адреса, пароли, явки - то есть ФИО, непосредственно - место регистрации, клички, номера телефонов и ого-го какой список недоброжелателей. Оставалось только поработать над оформлением «подарочка» - раз с днем рождения Одри он проебался - поднесет свой презент чуть позже. Интересно, что ей больше придется по вкусу? Сердце этого подонка в декоративной бумаге и с ленточкой? Просто, со стилем, зрелищно: да только не наглядно. Вряд ли у Одри в голове еще осталась анатомичка с младших курсов: еще подумает, что сердце свиное - его беглым взглядом и не отличишь от человеческого. Да даже если и человеческое: совершенно неясно чье. Голова куда демонстративней. Прям как на картине Рубенса! Но лучше не блюдо - а красивый пакет, их еще для конфет делают. Да! Отлично! Осталось только свести красавчика из бара с влиятельным отцом одной из обманутых им девочек, и за услуги свахи запросить скромную оплату в виде всей надшейной части «купидона». А после - дождаться сессии и - пусть и с недельным запозданием, но - вручить подарок. Выйдет прелестно!

***

Сессия номер девять обещала быть особенной: Малек сам набрал Одри и, сославшись на неотложные дела, попросил о еще одной «выездной» консультации - когда-то же они пересекались на крыше отеля. Нонешняя встреча, правда, не рисовалась столь «романтичной» - Малек просто попросил Одри приехать к нему в особняк, дескать, так много дел, что к отправке отчета комиссии они смогут успеть только подобным образом. Тогда, расставаясь уже раскованными друг от друга, Одри намекнула: ей нужно время, чтобы все переварить, осмыслить - к свиданиям, мол, она еще не готова - но с нетерпением будет ждать сессии. Всевышний, как же она пожалела о сказанном… Первый день после разговоров по душам - она попросту отсыпалась - периодически, правда, вскакивая в ужасе: когда снился очередной кошмар, в котором выяснялась: даже слова «я люблю тебя, Одри» она умудрилась понять не так. Но, быстро обнаружив, что все - лишь страшный сон, с выдохом, она отправлялась мирно досыпать так недостающие ей часы спокойствия. Второй день - действительно думала обо всем: о том, как рискует, давая второй шанс. О том, как идет против самого же Малека с его позицией «милосердие для слабых». Но на деле - не против Малека, а на поводу у своих желаний - ей так хотелось попробовать доселе неизведанного «взаимные чувства с Малеком Синнером». Каково это? Когда он не соберется бежать от самого себя? К концу вторых суток Одри решила: она готова ждать, сколько потребуется. Малек - слеплен не из говна и палок. Как человеку «логики», декламация чувств давалась ему особенно сложно. А потому она будет терпеливой: в конце концов, и виноградарь смоковницу окучивал три года. Неужели не подождет она? - И был вечер, и было утро, день второй. Все же остальное время Одри кляла себя за излишний снобизм: «мне нужно время», тьфу! Ей так хотелось увидеться, или хотя бы услышаться - но звонить первой она не решалась. Может, время нужно ему́? А она своими требованиями разрушит и без того шаткое равновесие! В общем, к девятой сессии Одри шла совершенно неподготовленной - думать о вопросах не могла: в голове крутился только ебаный, блять, Малек Синнер. Наскоро состряпав проходных рассуждений и опросников, без десяти восемь она стояла у порога его дома. Хм, столько воспоминаний навевает этот крохотный приусадебный участочек. Но сейчас не до них: теперь мяться и жеманничать совершенно не хотелось. И аккуратный пальчик Одри в волнении нажал на звонок. - Проходи, я как раз кончил. Одри закусывает щеку, лишь бы не ответить колкостью в духе самого Синнера, на столь неосторожно брошенную фразу. Боится. Боится и вздыхает в надежде - это только пока. Вот устаканятся их отношения - она выскажет ему за все пошлые шуточки с двойной отдачей. Посмотрим, кто любит проглатывать, мистер Синнер. И, разумеется, речь о согласных. Поднялись, поболтали: тема консультации незатейливая: «вера, надежда, любовь» (и матерь их София, блин). Неудивительно, что разговор быстро скатился к герменевтике, оттуда - к религии в принципе. А там уже и до детства недалеко: и ее, и Малека. Как бы они не сопротивлялись, связывало их, конечно, куда больше наручников. Религиозное прошлое - в том числе. - Знаешь, Одри… хотя, конечно, знаешь: в христианстве краеугольным камнем всегда стояла любовь. Только черт разберет что это такое. Бог? А я не верю в Бога. Больше - нет. Но любить тебя мне бы хотелось. Сложно пообещать что-то, чего даже не можешь определить, верно? - рассуждения Малека искренны, пусть и звучат немного оправдательно. Но такой задачи перед ним не стояло: просто, раз уж разговор зашел, почему не ответить честно на вопрос милого доктора медицинских наук? Пальчики Одри ласточками порхали по клавиатуре - она стремительно составляла отчет - хорошо бы ему быть отправленным до двенадцати, а не то получит втык. Все-таки интересно этот Синнер устроился: проебался он, а наказание за него несет Одри. Но жаловаться грех… - Брось, Малек. Ты слишком привязан к старой и пыльной книге. Мне в этом плане проще - в моем… сообществе… ей уделялась пусть и главенствующая роль, но не сакральная. Да и я была еще малышкой - уж на латыни евангелие мне читать не доводилось. Но, знаешь, это не значит, что я не имею права дать тебе совет: да, эта книжка - колоссальный агрегатор образов, правил и смыслов. Боже, да мы европейцы! Каждый год все дома кругом пестрят центральным ее сюжетом! От этого не спрятаться - это правда. Но не обязательно пытаться все прогонять через нее: а ты делаешь это. Пусть и неосознанно, но делаешь. Если не можешь определить «веру», «надежду» или «любовь» - пусть так оно и будет. Не ты ли сам говорил: ни к чему навешивать на все ярлыки? Да, это не соотносится с тем, что говорила ранее я, но и акцент иной: определять вещи стоит, когда ведется коммуникация. Сам для себя ты вправе оставлять все, каким хочешь. Подумай над этим. Малек кивнул, обрабатывая сказанное. За окном давно стемнело, консультация исчерпала временной лимит уже с треть часа назад, и, наконец, настал триумфальный момент - подарок! Малек ведь над ним всю неделю корпел! - Одри, я знаю: облажался с твоим днем рождения, по-дурацки вышло неделю назад. Но я хочу исправиться: тоже кое-что тебе подарить. Одри ( и я не устану повторять!) любопытная: Малек всегда выкидывал всякое, и теперь ей было до ужаса интересно, что на этот раз. Что было бы в его духе? Кусок бывшей любовницы с анатомической выставки? Нет, не в его правилах возвращаться к старому. Доступ к статьям с неэтичными экспериментами? О, может, какое абстрактное искусство - про что он там упоминал? Банан к стене и говно по банкам, точно. Или одна из вещиц его коллекции - какая-нибудь средневековая пыточная приспособа. Впрочем, гадать бесполезно. Ей остается только идти и смотреть. И Одри смотрит: и не верит глазам. Нет, Малек Синнер - кадр… Как он там говорил? Лучшая абстракция в естестве? Одри удивлена - гораздо больше, чем могла ожидать: - Ты как-то говорила, что раньше любила глядеть на звезды. Хочешь посмотреть? - Ты правда приволок сюда проектор? Просто, чтобы я попялила на огоньки? Мои глупые желания не стоят таких усилий: сооружать планетарий из комнаты - не два пальца об асфальт… А она и правда потрясена. В каком-то метамодерновом плане. Ожидала пробирающего до костей пируэта, но… Получила это. Он ее слушал… Тогда, на крыше. Когда казался таким холодным, скучающим и безразличным… Все равно слушал, запомнил, как ей нравятся звезды. И, главное - вспомнил. Приволок проектор… Это подарок не в духе Малека Синнера, это подарок в духе Одри. Такой, какой видела «романтику» она. И это, чего не отнять, пробирало-таки до костей. Многим позже, под натиском Одри, сотрясающей газету с фотографией сепарированной от тела головы «купидона» на передовице, Малек признáется: может, первоначальный замысел подарка был несколько иным, но потом… Отчего-то он решил, что эмпатичной Одри будет не слишком приятно смотреть на нашедшего последний покой в красочном пакете человека, пусть даже и покушавшегося когда-то на добровольность ее согласия. Так, концепция поменялась: на место головы пришло звездное небо и платьишко - один-в-один какое она испачкала в попытках освободиться от наручников. - Кончай. Лучше расскажи мне что-нибудь про небо. - Я уже ничего и не помню. Даже альфу-центавры не найду. - Правда, что это самая близкая к нам звезда? - Это три звезды, кажется. А, В и С. - Интересно… И как ты вообще пришла к увлечению небом? Я имею в виду… Ты психиатр и… Почему звезды то? - Не могла избавиться от привычки молиться, вглядываясь в небо. Даже после всего, что произошло. Хотелось вытеснить всю небесную дребедень прочь из головы - заменить ее чем-то другим. Начала учить звезды. Толку - ничерта не осталось теперь. Разговор начинал утекать в болезненную для Одри вадь - а Малеку того совсем не хотелось. Он поспешил отвести тему: - Ставлю двадцатку, поля́рную звезду ты отыщешь. Они лежали на полу - на настиле из ковров, одеял и подушек, любезно накиданных с гостевых тахт. Одри прижалась максимально плотно, прикрывая один глаз - хотела показать ровно туда, где полярная звезда была с точки зрения Малека: оттого и пришлось вжиматься. Ее аккуратный пальчик вздернулся к яркой точке на потолке: - Вот, кажется? В созвездии Ursa Major. Всегда интересно было: почему вдруг греки решили, что дурацкий ковш похож на медведя? - А ты не знаешь? Хочешь, расскажу. Я, правда, в римском изложении все мифы предпочитаю: не возражаешь? Привычка из католического детства. Одри покачала головой. И Малек принялся рассказывать: все-все-все, что знал. Про Каллисто и Юпитера, про разгневанную Диану и святой источник. А еще про астрономические гипотезы - дескать, тысячу веков назад звезды, и правда, походили на медведя. Хотя это вряд ли. Много чего рассказывал: монастырская дрочка на Овидия (в переносном, разумеется, смысле 😳) тому поспособствовала. Сам не заметил, как вопросов со стороны Одри становилось все меньше: увлекся рассказом. Или ее близостью рядом. И, когда все известные ему факты, наконец, были изложены - с удивлением обнаружил Одри, спящую у него на плече. - Одри! Одри!! Эй, - едва ли полушепот и легкое тормошение помогут кого разбудить, если этот кто-то (Малеку о том знать, конечно, не обязательно) едва смыкал глаза по ночам - уж очень сильно волновался по поводу странного статуса ее новых отношений. Ну не может же она просто заснуть на полу? Ей пора в Астрею… Да и наверняка смазать мордашку каким-нибудь ретинолом, или чем там девчонки мажутся на ночь? Не спать же ей тут с ним? Да и он… Не то чтобы готов проводить с нею ночь.