Двенадцать сессий Одри.

      

Loading…

██████████[][][]

83% 

Настолько быстро Одри провалилась в сон впервые за долгое время. После прихода (нет, не в баре) в Астрею ворочаться, не в силах совладать с паразитирующими в черепном коробке мыслями, для нее стало обыкновенным. Постоянно в голову лезло всякое, душило, томило и мучило. А тут… Приятный разговор, серебрящийся голос и звезды-звезды-звезды! Свечками рассыпаны по потолку, мерцают - куда ярче тех, что видно в городе. А главное - приятно выдают контраст между прошлым и настоящим. Бросила она все свои книги про небо и целестиальные атласы вместе с тем, как бросили ее. А теперь - вспоминает все заново, в новых … отношениях. Или в чем-то подозрительно на них похожем. Как-то детдомовские девчонки научили Одри гадать на любовь: надо наговорить специальных слов на перышко, запихать его под подушку. Сразу после: не открывая глаз, лечь спать, а по пробуждении - истолковать сон. Малышка так и поступила: святки, вызовы «пиковых дам» и прочая дребедень - типичные развлечения малолетних девчонок, ввиду религиозного прошлого, до того обходили ее стороной. И вдруг подвернулась возможность - отчего не попробовать? На следующее утро в занимательнейшей греческой книжке «онейрокритика» Одри с удивлением обнаружила: сон, где пытаешься напиться ведром колодезной воды: пьешь, пьешь, но жажда не проходит, означает лишь одно: ты, блять, хочешь пить. С тех пор, каждый раз, видя нечто подобное, Одри сразу смекала: происходящее - сон, и следует проснуться и выпить воды, как говорится, «ирл»: иначе всю ночь так и промучаешься, наутро окажешься разбитым и вялым. Она поднялась, но, вместо привычной астрейской кровати, игрушки-единорога и большого шифоньера, обнаружила зашторенные окна, все те же звезды на потолке, а себя - на полу, среди огромной груды одеял-подушек-пледов. И только. Вспомнила, как задремала прямо у Малека на плече… Кому-кому, а бояться, что в старости некому будет поднести стакан воды, следует Синнеру: в его особняке черт ногу сломит. И зачем такой огромный, если все равно живешь один? Нравится что ли налоги на недвижимость платить? Хотя, зная Малека… Наверняка отчисляет государству годовую зарплату Одри, и лыбится: «ой, я хожу по асфальту, который на мои деньги уложен». Наконец, Одри добралась до подобия столовой: по крайней мере, об этом говорил графин воды на столе и электрический чайник в углу. А вот россыпь бумаг и заставленные книгами барные стулья с мысли сбивали… Книгами заставлены не только стулья: подоконник тоже украшен многочисленными томами: стопки плывут и отражаются в темени окна, отчего их количество представляется в два раза большим… И почему просто не притаранить сюда шкаф? Любит почитать за чаем? Что именно? Одри шагнула к столу и прошлась по корешкам: Психиатрия, посмертная психиатрическая экспертиза… О, даже что-то художественное: молот ведьм, божественная комедия, Фауст, Бесы… И ни одного любовного романа: специфические вкусы… с инфернальным уклоном. Стоит как-нибудь спросить Давида, что о подобных сочинениях думает настоящий бес. Закончив со столом, Одри принялась оглядывать подоконник: ничего занятного, все те же тома, кое-где папки - видно, распечатанные дела клиентов или прецеденты. А между папками и обложками - застряло что-то красное. Платок. Ее платок - так Рафаил ей не соврал? Малек действительно тогда умыкнул ее платок… И не отдавал. Почему? Раньше щеки полыхали от пошлых шуток Синнера, а теперь - от, казалось бы, невинной находки. Раскрасневшаяся, она попыталась рассовать все по местам - сделалось ужасно жарко. Стекло приятно холодило, но бликовало - совсем не видать, что за ним. Плеснув немного воды в стакан и выключив свет, Одри принялась разглядывать пустынные ночные улицы. Звенел мигающий слабый фонарь, за скользящими на ветру листьями носилась чья-то кошка, редко-редко проезжали машины, и тогда комната на мгновение заливалась теплым светом их фар. Умиротворяюще. Другие окна, видимо, выходили в сад - понятно, почему Малек не прочь поработать тут: иногда шум города (пусть, в отличие от центральных улиц и шуточный) необходим для сосредоточения. Они так давно знакомы - так ей казалось, а теперь, выходит, она ничего о нем и не знает: ни любимых книг, ни привычек. - ТВОЮ МАТЬ! - часть темноты неожиданно отделилась, схватив Одри за плечо. Она взвизгнула, начала отбиваться. - А-ай, Одри! - знакомый голос успокаивал, хоть и звучал, словно его владельцу неслабо так прилетело по носу. Наконец зажегся свет, и перед ней предстал мокрый - в попытке защитить себя, Одри плеснула во тьму остатки воды из стакана - и потирающий нос Малек. - Малек? Ты что здесь…, - Одри быстро перебирала в голове все произошедшее: пришла - свет включен, бумаги на столе… Наверное, читал здесь, просто отлучился на пару минут. - Видимо, принимаю душ. - Прости… - Одри стыдно: пусть и случайно, но она напросилась переночевать, а теперь окатила водой, еще и хрусталем огрела. Руки попытались смахнуть капельки с жилета - тщетно, и он, и рубаха - насквозь. - который час, кстати? - Чуть за два. Может, пятнадцать минут третьего. - Почему не спишь тогда? Малек, многозначительно в чем-то даже, обвел собеседницу взглядом. - Готовлю дело в суд - сложное дело. Доказать, что клиент не отдавал в своих действиях отчета, будет ой-как непросто: но «непросто» не означает невозможно, верно? В образовавшейся неловкой тишине щелчок электрочайника прозвучал особенно громко. Оба молчали: каждый погружен в свои мысли. Одри - о том, почему Малеку не спится на самом деле. Потому что в его доме она? Почему тогда не прогнал? Оставил ночевать в кабинете… Как странно. А Малек… А Малек думает об Одри: шарахнула его по носу, окатила водой. Такая запуганная - верный признак человека, которого в детстве никто не защищал. Страх галопом бежит, оставляя рациональность далеко позади: ну кто кроме Малека-то мог быть ночью на кухне его собственного особняка? Слабость - мерзкая черта, и Малек в людях ее не любил. Но Одри… Ее нельзя назвать слабой - ни в коем случае! Внутренней силы у нее - еще и другим на орехи раздаст. Но в таких мелочах проявляется истинный портрет Одри: маленькой хрупкой девочки - прямо как семилетняя крошка-Руфь. И этого уже никак не поправить, никак не свести поставленного клейма: до конца жизни Одри обречена вздрагивать в темноте, включать реакцию «бей-или-беги» вперед рассудка. Постарался папаша - испортил девчонке жизнь. И Малек боялся. Боялся стать тем, кто, пусть и невольно, но нанесет новые раны - так же глубоко, с такой же рвано-бархатистой кромкой. Чем ближе подпускал он к себе Одри - тем большую ответственность на себя брал. Ответственность, к которой, не уверен, что готов. - Нет, рубашку твою надо снять - простудишься еще. Тут сквозняки. Надо ли говорить, что никаких сквозняков не было? Одри долго искала предлог, произнести хоть что-то, и, наконец, нашла. Тонкие пальчики спустились к пуговкам жилета, стали раскрывать их. Затем галстук и, наконец, рубашка. - Всегда хотела спросить, зачем носишь армбенды? Так уж и мешаются слегка задирающиеся манжеты? - Расскажу - все равно не поверишь. На мгновение ее руки даже замирают: настолько заинтригована услышанным. - Расскажи! - задница Одри - стараниями Малека - перемещается на подоконник, но Одри, все еще мучая пуговицы рубашки, неистово ждала ответа. - В универе набил партак на запястье. А потом полтора года прятал под рубашкой - пока не свел. Приходилось такскать армбенды, тогда и привык. - Малек и сам взялся расстегивать кофточку Одри, постоянно перебрасывая прочь от линии разреза ее волосы и подвеску-ключик. - Брешишь! - Говорил же, не поверишь. Одри, наконец кончившая с пуговичками, отстегивает фиксаторы. Мокрая тряпка быстро падает с мужских плеч, но это мало волнует - взгляд прикован к открывшимся запястьям. - Даже и шрама не осталось! Врешь-врешь-врешь! Пиз-ди-ишь! - последнее слово произнесла нарочито нараспев: так, что намазанные его любимой помадой губы плавно растягивались в улыбчивом «и». Малек отвечать не стал: иногда закатить глаза на несколько секунд достаточно: информативней тысячи слов. Да и интересней есть занятие: штаны на Одри с премерзкой ширинкой: куча хлястиков и не пойми какой (разве что непомерно тугой) замок. Угораздило ее изменить привычному платьично-юбочному стилю именно сегодня! Но Одри сдаваться не намерена, она все крутила то одну, то другую руку, пытаясь углядеть хоть какие-то признаки чернил или лазера. - А что там было набито? - господи, она действительно не знает Синнера. Любопытство грызет изнутри, и Одри давить совсем и не намерена, но и удержать себя в узде не получается. - Даже если я показал бы - все равно не прочтешь. Партак на латыни, а сейчас я предпочел бы, чтобы проглатывала ты отнюдь не согласные… - его руки устраивают хрупкую фигуру на подоконнике чуть удобнее, и, пока что плюнув на дурацкие хлястики, начинают расправляться с бляшкой собственного ремня. Но Одри, перехватывая правую, снова водит большим пальцем по запястью. Какая же она упертая! - Малека это начинает бесить. Впрочем, вместе с тем и раззадоривать - не без этого. - Хорошо, тайна за тайну: расскажу свою, если расскажешь про татушку. - Не отстанешь, да? - Малеку не хотелось говорить. Не хотелось портить романтичный момент, но больше всего - не хотелось выглядеть глупо перед ней. Не зря же он партак тот выжег. - Не отстану, - когда-то Одри впервые увидела, как улыбается Малек: по-настоящему, то есть, улыбается, не натянуто: как идут вверх уголки его губ, сияют глаза, слегка приподнимаются с трудом уловимые гусиные лапки, а еще чуть видней становятся едва заметные светлые-светлые веснушки - явный флажочек детства на свежем воздухе (и Одри нравилось думать, что эту деталь знает она одна). А теперь она и сама бессознательно переняла такую улыбку: ехидничала прямо Малеку в лицо. И теплота разливалась не только внизу живота, но и словно затекала в душу - так спокойно и благостно! - Хорошо, «suum cuique», довольна? Одри засмеялась: да так, что, подавшись со смешком вперед, соскользнула с подоконника и впечаталась прямиком в профессора: - Ты правда набил нацистский партак? - указательный палец пробежал по спинке носа. - С такой-то горбинкой и серыми глазами? Играешь с огнем. Во всех смыслах, - Одри снова прыснула. Да и Малек не смог удержаться: выдохнул сильнее обычного, еще немного - рассмеется сам. Но стоило хотя бы изобразить недовольство. - Да-да, давай, смейся, Одри. Зачем вспоминать о «Государстве» Платона и Цицероне, если всегда можно приплести Гитлера? - ну вот, обломала все настроение. Стоят на кухне полуголые, а говорят… совсем не о том, о чем в подобных обстоятельствах следовало. Вот поэтому он партак и свел. - Можно подумать, тебе никогда не приходила мысль набить что-то нелепое. - Разве что ебало некрасиво себя ведущим мужикам. А так - не припомню… - Ты очень красивая, когда улыбаешься. - Малек отодвинулся от окна и принялся собирать вразнобой покиданные на пол мокрые вещи. Одри же плеснула себе еще немного воды: жажду утолить то так и не успела. Как говаривал Малек: разгорелась другая. Под шумок девушка прошмыгнула за дверь - вернулась в зал, где до сих пор мерцали звезды - за сумкой. И только она хотела так же тихонько покинуть уже эту комнату, как очевидно закончивший с вещами - влажная рубашка и жилет перекинуты через плечо - профессор потянул на себя, ухватив за предплечье: - И куда собралась? Не так быстро, хитрая ты лиса. Теперь тайну должна мне ты. - Тайну? Хочешь, чтоб я рассказала тебе тайну, Малек? - может, она и делает, что твердит «Малек-Малек-Малек-Малек», но ей так нравится его имя… - Ты обещала. Знаешь же, меня легко подкупить хорошей историей. - Ладно, - Одри полезла в сумку. - Вот тебе моя тайна: быть пристегнутой к тебе, как оказалось - ужасно возбуждает, - теперь уже сама Одри сомкнула наручники - по одному на своем и его запястьях. Хи-и-итрая - оковы даже не помешают им раздеться. Они уже. Знал бы только Малек, чего Одри стоило уговорить Фел одолжить наручники кому-то снова… - Да-а? Как интересно... И с чем это связано, как думаешь? Любишь подчиняться? Или подчинять? - Всего понемножку, доктор Синнер. - Посмотрим, сможешь ли ты стоять на коленях, будучи пристегнутой ко мнé… На удивление, Одри справилась - если он будет правой держать ее волосы, а она - левой его, то… Когда сосет, Одри тоже красивая. Почти такая же красивая, как когда улыбается. И в какой момент все пошло не так? Вот она стоит перед ним в такой неприглядной позе, старается, куколка. Как и много раз до того. И ощущения не меняются - разве что теперь она немного лучше знает, как именно ему нравится, а не прощупывает границы методом проб и ошибок. Девушка все та же, но чувства - совсем другие. Сколько любовниц было у Малека? Всех не сочтешь, лишь за последнее время - до встречи с Одри: Рыжулька, Рут, милая иудейка со своей простыней… Все они хороши, каждая - по-своему, но никто не Одри. И дело даже не в том, что Одри наловчилась делать что-то определенным образом. Она - это она, и как будто такого простого безглагольного предложения достаточно, чтобы не думать ни о ком больше. Никогда. А еще стараться угодить ей не просто из соображения взаимной кооперации - «оргазм-за-оргазм» ltd. Теперь желание доставить ей удовольствие базировалось только на одном-единственном утверждении: это Одри. Такая хорошая, милая, заслуживающая всего самого лучшего, его Одри. - Кажется, я не совсем закончил с тобой тогда, в ресторане, - звон наручников как голоса хора в храме: Одри понимает, что коленопреклонение окончено. Она снова усажена на подоконник - но теперь комната на втором этаже, в своих желаниях можно быть куда откровенней. - Такая короткая цепочка, Одри. Любишь держать мужчин на коротком поводке? Она собиралась сказать, мол, не мужчин - лишь его одного, но дыхание сбилось. Еще бы, попробуй дышать стройно, когда в тебя входят так… Господи, как же с ним приятно трахаться. Особенно теперь: не нужно думать, несет в себе этот секс какой-то смысл или же это просто соитие. Кончить можно от одной только мысли: тебя ебет тот, кого ты любишь. И он, в свою очередь, тоже любит тебя - недавно вот сболтнул. Но мыслям пространства в ее голове остается немного. Так жарко - и с этим жаром приятно контрастирует холод стекла, о которое Одри чуть не ебнулась головой: настолько сильные ощущения дарит ей этот мужчина. Разумного уголочка сознания, могущего подумать о возможных последствиях в виде трещины по окну, просто не остается. Пару раз от столкновения ее спасала волшебные наручники, которые Малек с силой тянул на себя, увлекая прочь от стекла. Забавно, что «короткий поводок», на котором она держит Малека - короткий в обе стороны. Она тоже на коротком поводке у негó. - Ну давай, постони, Одри. Хочу, чтобы все в округе знали, какая куколка у меня ночевала сегодня. Не то что бы Одри сдерживалась, но и на полную выложиться себе позволить не могла: все-таки они рядом с окном, и пусть свет выключен - проектор звездного неба светит достаточно ярко, чтобы они с Малеком отбрасывали тени. Да и слышно все будет. Жизнь поступила с Одри в высшей степени несправедливо: отобрала детство. И под детством я имею в виду не только куклы и, собственно, родителей. Детство - это возможность не принимать решения. Такой роскошью Одри похвастаться не могла: с тех пор, как стала себя осознавать, решения она принимала сама, и за каждое впоследствии должна была понести ответственность перед Богом - так говорили ей родители. А ведь принятие решений - функция чисто физиологическая… И если Малек сам хочет взять на себя решение о громкости ее стонов - она с радостью передаст ему такие полномочия. В конце концов, это ему потом здесь жить, не ей. И, если она еще вернется к этой мысли после оргазма - непременно подумает, может ли доверить Малеку что-то еще. Всего пения Одри - лет до девяти протестантских гимнов, она и сама не думала, что умеет издавать настолько громкие звуки. Умеет - стоило только Малеку стащить ее с подоконника и перевернуть к себе спиной. И ей бы расстроиться, что не может теперь видеть его, но открывается перспектива куда радужнее - чувствовать. И, уж извините за пошлости, не только весь его член в себе - новая поза позволяла подобрать лучший угол. Она чувствовала близость, его дыхание, металлическую прохладу - пусть и короткой - цепочки, которая легла на ее изящный гортанный выступ. Ей очень хотелось взглянуть хотя бы уголочком лисьих глазок: как ему пришлось вывернуть руки, чтобы это сделать, но иногда даже самое сильное любопытство приходится усмирять. Взгляд блуждает по темноте улицы: расширенные зрачки едва ли способны за что зацепиться, и постепенно внутри становится почти так же темно, как и снаружи - слишком уж сильно пережато горло. Но Одри нравится, еще немного - и ее зрачки сужаются резко-резко под шумное подобие выкрика «блять» - горло охрипло, да и наручники мешают прохождению воздуха для полноценного стона. Она так заебана, что практически не воспринимает действительность. И впервые за долгое время данная фраза несет положительную коннотацию. Только теперь под аккомпанемент латексного треска, в незаэндорфиненном клочке разума Одри мелькает вдруг мысль: у Малека что, в каждой комнате по пачке презиков распихано? И почему им бы не попробовать без… - Даже жалко: чтобы одеться тебе придется отстегнуться, - тонкие профессорские пальцы прошлись по ложбинке меж грудей в ленивой попытке нащупать отмыкающий наручники ключ. Признаться, одеваться Одри не думала. Что у него в голове? Почему не хочет просто лежать полуголыми на импровизированном настиле из покрывал-подушек на полу, курить дешевые сигареты под какого-нибудь Шнитке? Напрямую, почему ей-таки необходимо одеваться - Одри спрашивать постеснялась. Значит, еще не готов спать с кем-то вместе. Ключик провернулся в замке - раз, два: наручники отстегнуты. Какое-то время, резко барабаня по слуху на контрасте с хрипами и стонами, в комнате повисла тишина - только сипло жужжал проектор. Одри надевает вязаную кофточку, натягивает штаны: и Малеку в чем-то даже грустно наблюдать, как за завесами ткани скрывается ярко-красный бюстгальтер и такие же красные кружевные трусы. Одри вообще идут яркие цвета, особенно, если они предназначены для того, чтобы с нее их стянуть. Взгляд упал на мокрую рубашку, Малек вздохнул: - Сейчас, сменю рубашку и докину тебя до Астреи. - Угу. Спасибо. Не хотелось бы ехать на такси, - по крайней мере, докинет хоть сам. Блядство. Почему с этим Синнером всегда так сложно? Всегда все не так однозначно? Она сама убеждала его в важности разговоров и совместных обсуждений, но рассказать о своих чувствах боится. Боится озвучить, казалось бы, очевидную вещь: быть выставленной в четвертом часу ночи из дома своего… ну пускай кавалера - не очень приятно. Но что-то ей говорит, что с этой проблемой Малек должен справиться самостоятельно. А она терпеливо подождет - куда спешить? Сейчас не время выяснять отношения: не теперь - только все пошло более-менее складно. Она любит его, он - ее. А в остальном они обязательно разберутся. - Прости, что смеялась над татушкой. Не хотела обидеть. Вот еще новости. За что извиняется-то? Этот его «suum cuique» - совершеннейшая глупость, над ней только и надо, что смеяться. Он заслужил. Блять, какая же она все-таки… И так по-незнакомому колко в переносице: почему Одри никогда не ведет с ним соответственно его заслугам? Не смеется, не трунит, не издевается? Прощает, один за одним дает очередные шансы и терпит? Вот что означает ее «я люблю тебя, Малек»? Он даже ответить ничего не в силах: машет рукой, мол: а-а, ерунда, и уходит в другую комнату - за сухой рубашкой. Тихонько, как мышка, Одри закрывает за собой пассажирскую дверь: не хочет громко хлопать - Давид рассказывал ей, как чувствительны барабанные перепонки бессмертных, не хотелось, чтобы кто слышал ее возвращение под утро. - Погоди, Одри. Давно хотел отдать, все забывал, - и Малек протягивает ей шейный платок с вышитыми «ADB». М-м, тáк значит. А Одри-то думала, что он отдавать не хотéл. И все-таки она не удержалась: - Не хочешь, чтобы что-то напоминало обо мне у тебя дома? - Напротив. В следующий раз, чтобы вспомнить - приглашу в гости тебя́, не стану довольствоваться платком. Нужно ли говорить, что о сне и речи идти не могло? Ни душ, ни чай с ромашкой - ничто не в силах помочь. Одри все лежала на огромной, до жути пустой астреевской кровати и думала: почему все так? Почему с Малеком только и остается ловить за нюансом нюанс? Когда она впервые увидела Малека, его ехидную ухмылку, надменный, холодный взгляд - разве могла представить, насколько противоречивый человек скрывается за фасадом? Что этот кто-то, во время орального секса затягивающий ее волосы так, что Одри готова поклясться: вот-вот выдерет клок, будет бояться ее поцеловать или лишний раз докоснуться? Может, это ей в Малеке и нравилось? Он осторожен в своих чувствах, не в пример ей: противоположности притягиваются, верно?        Не думать о нем совсем - задача непосильная. Мысли пестрым косяком вьются вкруг единственного центра: Малек, Малек, Малек, Малек... На шее ещё саднит странгуляционка и ослабевшие приводящие мышцы трясутся, ноют бедра - а она уже готова во всех красках представлять их следующую встречу. И тогда Одри решила схитрить: и пусть до следующей ее с Малеком сессии еще неделя, разработку темы и подбор материалов начать можно прямо сейчас. О чем поговорить, что именно спросить? Уже десятая сессия: осталось только три...        Чувствует: сердце забилось сильней: они провели уже девять сессий... Столько с тех пор воды утекло. Часть ее - в виде слез, другая - хотя бы и сегодня Малеку на рубаху. А он все равно ее терпит, и не только терпит: в некотором роде даже дорожит. Стал куда откровеннее и прямолинейней - по одной ее только просьбе: не пытается теперь различными околичностями переводить разговор, зайди речь на тяжёлую тему. Слушает и ее и себя, впервые, наверное, готов идти на компромиссы. И признался, самому себе и ей - как бы глубоко он не засовывал и не заштукатуривал свои чувства, они у него есть.        И если Одри - такая поломанная и травмированная Одри - справлялась с настигающими ее проблемами детства то и дело меняя внутренних богов, то Малек рисковал - искал опору в себе. Это только кажется правильным - все книжки по саморазвитию подобными цитатами пестрят, да только попробуйте: постройте дом с фундаментом на собственной крыше. Бутылка, блять, Клейна. Синнеру же удалось - и теперь этот чудо-фундамент, так тщательно и старательно прорабатываемый годами, Малек готов ставить под сомнение - только из-за Одри. Хах, не так давно она боялась: ничего, кроме этих самых сессий их не связывает: а сегодня во время жёсткой ебли их связывали наручники. И - Одри обвела взглядом выглядывающую из сумки красную тряпку - кажется, на деле связывает куда больше. Неужели, стóлько внутренней работы содержало в себе его «я люблю тебя, Одри»? И ей бы намекнуть, дать понять: она все видит, замечает, сильно дорожит. Вот и тема для консультации нарисовалась: прошлое. Малек любит слушать истории из чужого прошлого, но теперь пусть расскажет сам. Впрочем, оставаться в долгу Одри не собиралась: консультации у них все же не совсем типичные, они оба психиатры, и Малек тоже ее послушает: она расскажет и про свое прошлое. Хотелось, чтобы он понял: Одри не просто прикипела к нему каким-то гормональным угаром и необъяснимыми «чувствами», нет. Она его любит, и любит прежде всего за то, кто он есть и как своей самостью, своим естеством на нее влияет. Стоит только обмолвиться о ее прошлом, все всплывет на поверхность: Одри Диана Браун до встречи с Синнером и Одри Диана Браун после - два абсолютно разных человека.              

***

       Юбилейная десятая консультация - еще бы! - пошла совершенно против плана.        - Знаю, непрофессионально - но моя позиция тебе знакома. Вопрос лишь в том, что сочтешь неприемлемым ты́, Одри.        Может, распивать алкогольные напитки во время сессий - грубейшее нарушение медицинской этики, но все же не такое грубое, как трахаться с собственным пациентом. А она уже трахалась. Так чего ей терять?        Одри кивнула, и в бокал перед ней заструилось что-то рыжеватое - а бутылка вроде винная…        - Рыжее вино? - н-да, в вине Одри явно не разбиралась…        - Мм… Одри, обижаешь. «Рыжее вино» - ты смешная. На самом деле оно белое - только дешевое. Это поска. Хочешь небольшой экскурс в прошлое? Вы, как «протестанты», - Малек показал кавычки руками, внимательно глядя Одри в глаза, - практиковали «sola scriptura»? Многие секты таким страдают. А их проповедники склонны считать, что уксус - одна из Христовых страстей. Но это неправда. Солдаты Его жалели: не гнали по пищеводу семидясипроцентную уксусную эссенцию, а угощали поской - пойлом римских легионеров.        Одри сглотнула. В памяти - распухшими по весне трупами - одна за другой стали всплывать картинки: как сильно в страстную пятницу хотелось глотка воды, и как она боялась даже заикнуться о жажде. И кошмары эти с невозможностью напиться… Может, они все же имеют под собой несколько более глубокий фундамент?        - Попробуешь? Тут мацерированное белое вино, немного меда, кориандр и еще пара специй. Хороший светлый виноград мацерация удешевляет, но, если провести ее правильно, в плохообожженной - важно не выжигать весь кислород из брения, глиняной амфоре, зарытой при этом на месяц в землю - она придает напитку особенный шарм! Ну же, я так хочу, чтобы ты попробовала!        Малек ни за что на свете не признается, что выправил эту бутылку из итальянского шато специально для Одри. Хотел, чтобы она попробовала вино, какое давным-давно пил Сам Иисус - в качестве извинений. Так и не удалось вытащить Одри на свидание в течение недели - подготовка к суду ежедневно тянула все соки - и только теперь, когда Малек-таки сходил на заседание и в деле наметился явный успех, он мог позволить себе расслабиться.        Но не только Одри подсознательно переняла его смех: процесс обоюдный. Холодный и строгий профессор Синнер тоже умудрился кой-чему выучиться у своей студентки: Одри плохая актриса и он, кажется, попал под ее дурное влияние. Казаться отстраненным и безразличным теперь у него выходит слабо: нет-нет, на лице да и промелькнет одна-другая эмоция. Или это Одри просто стала лучше его понимать?        Несмотря на болезненные воспоминания, она с радостью принимает бокал и делает глоток. Иногда прошлое - это всего лишь прошлое. И, желая выстроить что-то новое, стоит от него откреститься. Странная она, десятая сессия: ощущение, будто знания получает здесь та, кто ее ведет.        - Не обижайся, но на вкус, как разведенный в воде уксус с медом, - Одри натянуто улыбается.        - Конечно, ты же сразу проглотила. Ох, Одри, нужно подержать на языке, распробовать все оттенки, прополоскать, - два шага, и Малек уже опасно нависает под «психоаналитическим» креслом Одри: - я же говорил Вам, мисс Браун. Учитесь работать ртом - в жизни пригодится.        Да уж, воистину «Одри-окропительница-рубашек» - она засмеялась, и все вино, которое она успела отхлебнуть, оказалось у Малека на одежде… Но он не обращает внимания - не может сдержаться, и не улыбнуться на ее улыбку сам.        - Так о чем мы говорим сегодня?        - Сегодня? О прошлом.        - Прошлом? А что с ним, с прошлым то?        - Вот ты мне и расскажи, Малек. Я ведь тебе все подчистую выложила о детстве в секте. И теперь ты нагло пользуешься этим, чтобы угостить вкусным вином. Но о твоéм прошлом я мало что знаю. Что беспокоит в нем тебя?        - Честно, Одри? Не так уж и много. Мы с тобой обсуждали как-то: мне не очень-то нравится концепт будущего-настоящего-прошлого. Но есть одно, к чему возвращаюсь время от времени: тогда на порожке Астреи… - лишь на мгновение меж его бровей пролегла тугая ложбинка, но Малек тут же поспешил вернуть себе непринужденное личико и откинулся на спинку кушетки; эмоции, разложенные по строгим чертам его лица, и вовсе стали нечитаемыми. - Может, исключительность - это и какой-то вариант обладания, а я всегда верил: принадлежать человек должен только себе, но… - голос Малека стал ниже и слегка подрагивал. - Но, так или иначе… - ме-е-едленно, вновь встает с кушетки, размеренными шагами приближаясь к Одри: такой высокий по сравнению с ее хрупким телом… Пальцы нежно - и не уловить - касаются тонкой прохладной шеи, идут по ее стенке, пока не находят пульс. Учащенный… - Тогда я не смог пообещать тебе исключительности, и это гложет меня до сих пор. Я… Я не готов тобой делиться, Одри. Ни с единой душой: и мысль о том, что на твое прекрасное тело сможет взглянуть кто-то другой, сводит меня с ума. Но я не готов тобой делиться не только с людьми. С твоими переживаниями о будущем - в том числе… Не хочу, чтобы твоя милая головка была занята ревностью, не хочу ранить еще больше. Потому что мне пообещать исключительность - ничего не стоит. Потому что после тебя смотреть на других невозможно.              

***

       Ну, вы все поняли правильно: от консультации в сессии номер десять было мало чего. Хотя, психиатры - народ хитрый, всегда могут сказать, что это сексологопсихиатрические тесты. Впрочем, несмотря на крохи фактической информации, Одри удалось состряпать неплохой отчет: ее прелестный ротик был занят разговóрами весьма незначительную часть сессии, но разговоры эти имели оглушительный успех. Подобного выяснить она и не надеялась…        Когда Одри только повстречалась с Малеком, ей казалось, он считывает ее как информацию на билборде. И лишь многим позже ей удалось раскрыть интересную особенность: он считывает ее в настоящем идеально, возможно, догадывается о прошлом. Но события - словно бусины: ты можешь знать, какие входят в состав: красные или белые, но не догадываться о порядке, в котором стоит их нанизать, чтобы вышло ожерелье. Малек знал о бусинах, но каждый раз удивлялся тому, что изобретет из них Одри. А Одри… Он ей казался человеком-загадкой и, видит Бог, таким и остается. Но она стала понимать его: лучше рассмотрела. И, пусть знает не так уж и много о его прошлом, догадывается о логике орнаментов - это уже о многом говорит.        Глаза уже радостно бегали по ленте интернет-магазина: все эти размышления о бижутерии не могли не соблазнить на покупку какой-нибудь бирюльки, как вдруг наткнулись на гигантский всплывающий баннер прямо поверх ничего-такого колье:        Нат. Ее бывшая однокурсница. Последний раз Одри с ней виделась на похоронах Рут, та сделала пару снимков, пролила пару слезинок, обмолвилась парой слов и убежала. А до того не встречались и даже не списывались они еще со студенческой скамьи. И чего ей понадобилось? Одри нажала на иконку сообщения.                     Нат:       Одри! Ты… Давно на сайт универа заходила?               Пффф, вот еще! Нат, конечно, была именно такой - надоедливой. Любила делать вид, мол, расстались только вчера, и Одри это бесило. Но это??? Не чересчур? Писать в пятницу (уже субботу) в три часа ночи, чтобы уточнить, как давно Одри заходила на какой-то академический сайт? Кажется, в этом году у универа юбилей… Ох, и как бы даже не сегодня. А-а, ну теперь-то все ясно. Все ломанулись на сайт и обрушили домен. Или что там - Одри не программист, в таком разбирается не особенно.              

Одри:

Давно. А что, сайт упал? Сейчас попробую зайти.

             Нат:       Нет, погоди, постой…               Но сообщение Нат достигает адресата слишком поздно.        Одри уже зашла на сайт - тот, к слову, очень легко и быстро грузится. Вот - все как всегда, праздничные декорации к 200-летию, вектор-рисунок главного здания. И… ее интимки на главной странице. Во всех подробностях, все видно! Абсолютно голая Одри, еще юная, в совершенно неприглядных позах. Пиздец.        Интимки - вещь характерная, и пусть Одри, не в пример Рут (царствие ей небесное, а все, кто не дает желать его самоубийцам, идите к черту!), в студенчестве была той еще оторвой, фотокарточками в стиле ню она баловалась не часто. Могла бы легко сообразить, когда и для кого эти снимки делались, но ее мысли совсем о другом.        «Я не готов тобой делиться, Одри. И мысль о том, что на твое прекрасное тело сможет взглянуть кто-то другой, сводит меня с ума»,- так Малек сказал… И что скажет óн теперь? Ей бы, дурочке, о себе подумать: какой позор, снимки по всему интернету разлетятся во мгновение ока, а ведь она психиатр… Но все беспокойства крутятся только вокруг профессора - блять, у них же только все стало нормально…        Иногда прошлое - это всего лишь прошлое. Но способно настичь тебя в самый неподходящий момент. И тогда случается пиздец.