Двенадцать сессий Одри.

Одри никогда не праздновала Рождество. Сказать точней: не праздновала с момента смерти родителей. Не могла себя заставить. Еще бы! Как праздновать рождение Того, в Кого так отчаянно верили суицидники мама и папа? Как праздновать рождение Того, Кто позволил ей остаться сиротой? И пусть нет глупей занятия, чем держать обиду на Бога - но в этот день кусок в горло не лез, да и настроения никакого, что уж говорить о праздничном? Отвыкла. Для нее Рождество - это про то, чего она лишилась. Но это Рождество - исключение. Исключение хотя бы потому, что не отпраздновать его она не могла. А потому, надев самый теплый свитер из всех, что у нее были (в Астрее же такие сквозняки!), она ковырялась на стремянке, пытаясь расправить макушку ели. Все должно быть идеально! Должно быть - и будет. Уж она приложит к тому все силы! Тем более, что кроме нее их прикладывать и некому: Астрея пустовала. Ее товарищи Рождества не праздновали тоже. Свои - потусторонние - праздники у них, конечно, были (впрочем, астрейцы и их не жаловали), но Рождество - концепт сугубо человеческий. Рафаил, Фел и их новая подружка - Мария-Елена, умотали куда-то на острова - в отпуск. Касс и Давид отправились в Вашингтон (штат, не город) - разбираться со сквозной бездонной воронкой в ад. А Микаэль улетел улаживать дела агентства в Италию. Посему, поместье (а также его украшение к празднику) легло на хрупкие плечи Одри. И Одри очень хотела хотя бы попытаться - прямо как в фильмах! - отдаться атмосфере полностью. Джингл Беллс, «один дома», утиные истории, и проч.и проч. Но не сейчас - сейчас она слишком занята ожиданием… Яркая трель звонка прервала размышления. Секунда - и Одри уже у порога. Лишь перед дверью подумала: ей стоило бы выждать, хотя бы немного. Совсем ведь похожа на дуру без увлечений и личной жизни - будто только сидит у порога и ждет весточки. Но фарисейничать не хотелось: не в святой же праздник! И она распахнула дверь. - Мисс Браун? С наступающим Вас! Одри улыбнулась: - Взаимно! Есть что-нибудь для меня лично? - А Вы все ждете? - А то! - Сегодня для Вас у меня приятные вести! - из стопки писем почтальон вынул то самое - заветное! Увесистое, фигурная бумага и аккуратная печать поверх. Взгляд скользнул на обратный адрес - он! Он самый! Неужели, и впрямь есть на этой Земле еще место для чуда? - Вы и представить не можете, как меня обрадовали! - Очень рад, очень рад! - старичок расплылся в улыбке. - Еще раз с наступающим Рождеством! - С Рождеством! - попрощалась Одри, протянув мужичку чаевые. Конечно, ей бы Малека дождаться, но паршивец сам виноват - опаздывает. Должен уже как двадцать минут быть здесь, еще и вино обещал - как всегда! Ни Малека, ни вина, ни малейшего терпения! Боже, она ведь так долго этого ждала! Ничего, дипломированный специалист, уважаемый А, член-корр. В, заслуженный С и проч. и проч. переживет - сам же распылялся, как в восторге от ее любопытства! Вот пускай это любопытство ей и извинит! Подушечки пальцев сначала прошлись по тыльной стороне конверта - там, где расположена клейкая лента. На улице довольно холодно, паршит. А конверт все еще теплый - то ли она и сама не заметила, как от волнения пробил озноб, то ли бумага все еще хранит тепло рук старика-почтальона. А, может, и все вместе. - Одри-и-–Одри-и–О-одри! А я думал, ты уже и забыла, каково это: быть боязливой студенткой, трястись от волнения, переживать, - в голове сам собой раздался голос Малека - да какой! С поучительными нотками! Ему, конечно, она никогда не признается - но в этих поучительных нотках Одри находила скрытый и какой-то по-особенному интимный шарм. - И правда, Одри. Хватит: это письмо - не кот Шредингера. Тем, что вскроешь конверт, ты ничего не решишь - только узнаешь уже утвержденный результат. Вздохнула, быстро отыскала на столе нож для писем, поддела клапан - шли-и-ик! - одним махом достала содержимое и прикрыла на секунду глаза. Нет, не чтобы убежать - чтобы угомонить так сильно занявшееся сердце! Колотит словно сумасшедшее! Впрочем, неудивительно! Она ведь столько сил положила, чтобы этого добиться! И вот - решение, которое, возможно, изменит всю ее жизнь. И Одри открывает глаза и быстро-быстро бежит по строчкам: «Уважаемая мисс Одри Диана Браун… - ага-ага, дальше, - пишем Вам в связи с Вашим запросом №.., - угу, это понятно. Что там следующее? Вот, кажется здесь,- принято решение отказать…» - едва очередь доходит до этих трех слов - руки перестают держать, и лист, вторя снежинкам за окном, лениво планирует вниз, с треском шлепается о паркет. Вот как… принято решение отказать… А говорят, три слова, способные перевернуть жизнь с ног на голову - «я тебя люблю». Одри вспомнила признание Малека. И все те бесконечные «я тебя люблю», которые он говорил после - убеждался, что она помнит и всегда имеет в виду. Нет, скорее, эти слова, напротив, приводили все в порядок. Не в пример тем, что она получила сейчас. Жизнь будто треснула - как штукатурка на Астреевских потолках. Интересно, когда начнет осыпаться? Вспомнишь Солнце - вот и лучик: не будь Одри разбита новостями, она непременно бы удостоила Синнера этим приветствием. Подхватила от Марии-Елены, презрительно выплевывающей их в его сторону. А Одри нравилось: он ведь и правда как Солнце - самая яркая звездочка на небосводе (про радиацию и канцерогенность она предпочитала не вспоминать). Он обычно стучал - или по крайней мере звонил, хотя и реже - не любил долгой и протяжной трели Астреевского звонка. Но тут случай, видно, особенный - вошел без приглашения. Одри вздохнула: соберись. Не хватало еще, чтобы он заметил! Прижала язык к небу - всегда так поступала, если не могла собраться с силами. Студенческая привычка - вычитала в какой-то буддийской сутре. До гостиной идти не так долго - у нее буквально несколько секунд, чтобы прийти в себя. И к моменту, когда Малек пересек порог, Одри успела отбросить письмо и распотрошенный конверт на письменный стол и натянуть на себя приветственную улыбку. Однако, из Одри - плохая актриса. - Вот, как ты и просила, - на ковер мягко и нежно опустился достаточно громоздкий ящик. Одри тут же присела на корточки: делала вид, будто ей не терпится рассмотреть содержимое. Нет, конечно, в любом другом случае ей и впрямь было бы любопытно, но полученные новости словно вытрясли из нее всю жизнь. - Ого… И что это? - пальцы пробежались по тонкой стеклянной поверхности шарика. Ручная работа - об этом свидетельствуют кро-ошечные пузырьки. Дело рук (вернее - легких) стеклодува. - Разве ты не просила меня позаботиться об игрушках? - Да, но… - занимательный вид прервал ее на полуслове. Ее круглая глупая мордашка - такая растянутая. И тонкий мужской силуэт позади - вытянутый почти в линию. И он становится все шире, и шире, и шире, пока на ее плечи не опускаются руки. - Но? В отражении шарика Одри видит: он смотрит на нее с такой нежностью, даже трепетностью. И как ему это удается? Как? Пройти через бесчисленный груз испытаний, пережить всепоглощающий кризис веры, разочароваться и в черте, и в Боге - но все равно сохранять такую нежность в преддверии Рождества? Когда они только познакомились, Малек предстал перед ней прожженным циником: серая мораль, спорные решения. Никакой он не циник. Разобраться, копнуть чуть глубже - окажется романтиком, что даст фору и Одри. - Вообще-то предполагалось, что ты купишь пластмассовые игрушки в ближайшем супермаркете. Не думала, что ты подойдешь к вопросу настолько серъезно, - чтобы не выдать неважного расположения духа, Одри залезает на стремянку и продолжает копаться в еловой хвое, расправляя и без того приятно лежащие ветви. Малек повел плечами: - Честно говоря, это экземпляры моей коллекции. Раритет. У каждого - своя история. Вот этот к примеру, - Малек зашуршал мишурой ящика и вынул на свет набитого ватой неприглядного вида снеговика, - хозяйке подарил немец, во время оккупации Парижа. Она так бережно ее хранила - напоминание, что слова «человек» и «человечность» все же однокоренные. - пальцы Малека прошлись по потрепанной вате снеговика. - Рад, что наконец выдалась возможность применить игрушки по их прямому назначению. А то что от них толку? Лежат в серванте, пылятся. - Почему выдалась только сейчас? - голос Одри приглушали еловые лапы, она говорила будто изнутри дерева, отчего ее слова лились тихим ручейком, но разносились повсеместно. - Не празднуешь Рождество, да-а? Он качнул головой, и, будто только теперь поняв, что Одри его не видит, сопроводил жест речью: - Нет. Ненавижу праздники - никого не застать, все замирает, останавливается. В магазинах - очереди, ничего купить невозможно, все привычные мне заведения закрываются. - Разве вы не праздновали Рождество в монастыре? - Разве вы не праздновали Рождество в вашей общине? Повисла неловкая тишина. Первой сдалась Одри: ей хотелось говорить, говорить, говорить. Хоть как-нибудь заполнить пустоту - снаружи и, что куда важней - внутри. И почему боль способна причинить всего-навсего одна дурацкая бумажка? Как хрупка психика человека! - Глупый праздник, - промямлила она, наконец вылезая из-под лап. - Все знают, что Иисус родился в сентябре. Какой толк праздновать «рождество» зимой? - Надо же было справлять что-то вместо Сатурналий. Кровавые гладиаторские бои и жертвоприношения как-то не очень согласуются с новой христианской моралью, - Малек расплылся в привычной лучезарной улыбке. Он из тех, кому отлично бы подошла роль стюарта - улыбаться до конца он умел. И сейчас улыбался, несмотря на холодок, веявший от Одри. Неужели красный цвет на календаре настолько сильно напоминает ей о детстве? Одри наконец закончила с оправлением иголок и поспешила спуститься - к своему почему-то удивлению (и удовольствию - не без этого), обнаружив под своей рукой его предплечье. - Спасибо. - Брось. Лучше давай-ка, покажи мне, какие подарки ты приготовила! Я самый строгий оценщик - ты помнишь? Одри кивнула, полезла в шкаф, откуда вынула разномастный пакет. - Вот. Все, в точности, как она писала в «письме Санте», - пакет полетел на пол, обнажая красивых плюшевых лошадок: розовую и синюю. - Принцесса Сахарное Сердце и ее парень… как его зовут? - Одри-Одри-Одри…, - Малек деланно цокнул. - Как же ты могла так оплошать, дорогая? Я в этом деле уже давно - мог бы докторскую защитить. Объясняю: это - Принц Серебряное Копытце, но - слова сопровождались так по-профессорски выставленным вверх указательным пальцем, - но. Он хочет жениться на Сахарном Сердце потому, что их обручили с рождения. Сама же Сахарное Сердце влюблена в Коня-В-Маске, который вершит справедливость без лица. Но принцесса и не догадывается: под маской - Граф Новая Заря. С кем будет Сахарное Сердце - интрига сериала, но мы с Руфью считаем, принцессе больше подойдет Конь-В-Маске. Он благороден и куда более самоотвержен. Принц же - излишне щепетилен. - Малек нарочито издевательски закатил глаза, - как можно не понимать таких очевидных вещей, моя дорогая? Довольна? Ты испортила ребенку первое в ее жизни Рождество. Понял, что перегнул палку, Малек сразу же: глаза Одри моментально поблекли, лошади отправились в пакет, а она с глубоким вздохом упала на диван. - Ты прав. Тысячу раз прав. Я испортила ребенку Рождество. Почему все так, Малек? Ну ты мне скажи, почему все так? Почему я порчу все, к чему прикасаюсь? Как ебаный царь Мидас наоборот, - в отчаянии Одри запустила в елку подушкой. Ветви зашипели, закачались, но дерево устояло.

- Хей, ты чего, Одри? Что за глупости ты говоришь? Девчонка от тебя без ума - и ты это прекрасно знаешь. Как ты́ можешь что-то испортить? Если ты переживаешь из-за игрушки - брось, это же шутка. - Уже испортила, Малек. Не оправдала ее ожиданий. Не могу оправдать. Потому что через что бы я ни проходила, сколько бы раз ты не возвращал мне лицензию и не вытаскивал из передряг, сколько бы раз того не делали Астрейцы - я всегда остаюсь той же самой Одри, которую поперли из Гудлама - неуверенной, нерешительной, жалкой серой молью. Это все - идиотская затея. Не стоило и начинать. По словам Одри Малек догадался: говорит она вовсе не об игрушке. Единороги лишь стали последней каплей - плотина же удерживала воду куда бóльшую - другие проблемы. В поисках хотя бы маленькой подсказки он окинул взглядом комнату. Ага - вот. Проще, чем он думал. - О, тебе пришло письмо из опеки? Руфь для них оказалась самой что ни на есть настоящей звездочкой. Излишней симпатии к детям Малек никогда не питал, но когда его попросили провести несколько сеансов семейной терапии для малышки - чтобы не прерывать лечение, пока детский дом ищет для нее нового специалиста (старым была Рут, и кончила она жутко), отказать Малек не смог. Естественно, не потому, что не умел говорить «нет»: умел, да еще как! Ну во-первых, ему очень уж хотелось вывести на провокацию Одри - та как раз хотела поговорить с кем-нибудь о покойной Рут. А во-вторых, у него, разумеется, присутствовал и личный, шкурный интерес: девчонка - своего рода уникум! Таких как она - один на несколько сот миллионов, не иначе! У девочки обнаружили редкое (редчайшее даже!) заболевание - болезнь Урбаха–Вите. Помимо иных всячески интересных (и не особо) симптомов, один из основных приводил Малека в полнейший восторг - болезнь полностью разрушала миндалевидное тело. Бац - и нет куска мозга! Вследствие чего девчонка обладала (помимо некоторых невралгических проблем - так, она частенько беззазорно называла его папой, а Рут и Одри - мамами) совершенно занимательной чертой - она не умела бояться. Почти. Толковых исследований на эту тему - немного, еще бы! Всего триста случаев за сто лет с момента открытия! Но последние данные показывали: все-таки больные Урбахом-Вите кое-чего да боятся. Они боятся удушья. Кроме того, ряд исследований с миндалинами связывал и религиозность - ох, посадить бы ее на энцефалограф, да не спускать! Но разрешение на опыты Малек мог получить лишь тогда, когда девчонке стукнет четырнадцать. Для ученого - не такой уж и большой срок. Да только к тому моменту физиологически не способная бояться безбашенная девчонка-сиротка, за которой при всем желании не уследят и двое (что уж говорить о соцработнике - одном на несколько человек) того и гляди - расшибется. Руфь не боялась машин, высоты, огромных собак и незнакомцев. Нет, пропадать такому материалу было никак нельзя, а потому Малек согласился побыть в роли доброго дяди доктора. На его беду (да так уж ли и беду?), девчонка буквально с первого взгляда влюбилась в Одри. А уж после того, как та согласилась заплести малышке косички - пришла в неописуемый восторг. С тех пор каждый сеанс «семейной терапии» (раз в две-три недельки Малек забирал ее из детского дома и показывал обычную жизнь, сопровождая комментариями, необходимыми для пораженного подобной болезнью ребенка) превратился в бесконечное «ХОЧУ ОДРИ!». Ох, дорогая, а кто ж не хочет? Малек вот тоже хотел. Очень. Но тогда между ними все было так непросто… С тех пор много воды утекло, но от своего Одри не отступалась - она все продолжала брать девчонку домой на выходные время от времени, навещала ее в детском доме и методично собирала документы на удочерение. Ему, правда, не говорила, что уже отправила. Видимо, хотела сделать сюрприз. Сюрприза, судя по потекшей туши, не получилось: неужели отказали? Малек взял со стола листок, развернул. «Отдел опеки и попечительства. Уважаемая мисс Одри Диана Браун…» - ага, вот. Глаза торопливо забегали по строчкам, изучали каждую запятую. На вопрос Малека об опеке отвечать Одри не стала - толку то? Ответ и так у него перед глазами. Ей отказали. Хах! А на что она вообще надеялась? Разумеется, ей отказали! Кто доверит ребенка, тем более - с особенностями, сироте? Она и сама семьи в раннем детстве лишилась, ее и саму толком-то не воспитывали. А та часть детства, в которой мама и папа все-таки присутствовали, прошла чуть ли не за колючей проволокой - в секте! Что такой опекун мог дать малышке? Так что Одри молчала. Подобрала под себя ноги, уставилась на Малека, состроившего домиком брови, и молчала. Какой он странный, этот Малек Синнер! Такое озадаченное у него лицо! - И для тебя действительно это так важно? - он, казалось, и впрямь не понимал. Смотрел вопросительно - совершенно искренне. Разгадывать Малека Синнера конечно, та еще задачка, но Одри почти уверена, сейчас он не играет и максимально чистосердечен. Может, он и правда психопат? - Ты шутишь что ли? - С чего бы? Не думал, что для тебя что-то значит простая бумажка - подумаешь! Одри не выдержала: взорвалась: - «Подумаешь»? Ты что, на приколе? Что ты вообще такое говоришь, ты хоть себя слышишь? Да, блять! Да, для меня это, черт возьми, важно! Дело ведь не в бумажке, а в том, что на ней написано. В причинах. А ты?! Для тебя, что - нет что ли?! Я думала… Я думала… Я думала, привязанность, что возникла… - набранный по первости тон начал вдруг ломаться. В голосе то и дело проскальзывал надрыв. Еще немного, и хлынут слезы. В переносице плескался мерзкий прогорклый ком. - Привя́занность? То есть, ты это так называешь? Привя́занность? - веки едва уловимо дрогнули - и Одри непременно заметила бы, не будь настолько обуяна чувствами. - А что это по-твоему, а? Рано говорить о чем-то большем, конечно, но… - Вот как. Я… Я пойду - заберу Руфь. В конце концов, мы ей обещали праздник, да? Убери, пожалуйста, подарки - нехорошо будет, если ребенок увидит раньше времени, - развернулся, нажал на ручку двери… Одри хотелось одернуть его: одернуть с тем только, чтобы добавить обидных слов. Пусть ему будет так же больно, как и ей! Хотелось крикнуть: чтоб уебывал на хуй отсюда, что она ничуть и не удивлена таким его поступком. Классический Малек Синнер: снова убегает от всех проблем, ничего не хочет выяснять. А ведь клялся, а ведь божился: ему так больно ее потерять, этого он не допустит, будет обсуждать каждую недомолвку, каждую возникшую проблему. Ага, щас! Снова канит, да еще и ребенком прикрывается! Мерзость! Как она от этого устала! Сколько они уже в «отношениях» (или некоем их подобии)? А Малек для нее все еще загадка: ведь совершенно не хочет делиться тем, что чувствует. А, может, и не чувствует: почему ему наплевать? Он же тоже привязался к девчонке - Одри видела! Показалось? Хотелось влепить ему пощечину: за все то, от чего так заебалась! А еще под аккомпанемент скрипящего под его туфлями снега докончить речь словами, что на Рождество лучшим подарком для нее был бы НОРМАЛЬНЫЙ мужик, а не ебаный психопат. Но Одри прикусила язык: даже быстрее, чем успела сообразить, почему. Малек ведь так не любит ругани и повышенных тонов. Не любит - как же! Она его предпочтения выучила уже назубок. Только почему с его стороны нет и намека на нечто подобное? Неужели ему настолько не интересна ее жизнь, что желание Одри взять на постоянную опеку Руфь стало для него открытием? Малек так не любит ругани и повышенных тонов, и все, что позволяет себе Одри - покоситься на качающееся на вешалке в прихожей пальто. На улице снег - не больше нуля, а он - в одной рубашке. Но окликать его Одри не стала - хотя бы сделаю ви́д, будто мне на него плевать - прямо как и ему на меня, думала она. Но, так или иначе, в чем-то Малек прав: они уже пообещали Руфи провести Рождество с ней вместе: ее первое настоящее, почти семейное Рождество - до этого она справляла его только в детском доме. И хоть главного подарка - постоянной опеки - Одри преподнести не сможет, нельзя портить девчонке праздник, ведь у сочельника есть и другие составляющие. Стол, теплая атмосфера и, разумеется, украшенная елка. В коробке Малека не так много игрушек, но хватить должно: выйдет в каком-то смысле даже мило. Игрушки раритетные, хрупкие, с проволочными усиками вместо ниток. И Одри принялась за дело: почти машинально. Взобралась на стремянку - вот так, сверху вниз. Думать о Малеке не хотелось. Сейчас о нем думать - только больше себя расстраивать. Оба - взрослые люди, оба все, как казалось Одри, прекрасно понимали. Оба в свое время признались друг другу в любви: но… он никогда не «предлагал встречаться» - глупо, конечно, так в третьем классе дети делают. Взрослым же людям достаточно просто быть вместе. Но… Но так ли это в отношении Малека? Что, если он до сих пор считает, что у них нечто вроде секса без обязательств, приправленного чувствами? А любовь - вещь деликатная. Сегодня - есть, а завтра… Никогда он не говорил и о привязанности к Руфи - такой вывод Одри сделала сама. А если ошиблась? Он так спокойно рассуждал об отказе! «Подумаешь» - так он сказал! Может, и вовсе ничуть он к ней и не привязан? И правда - просто ждет ее четырнадцати, чтобы усадить на кушетку для опытов? Ну вот, решила же о нем не думать, а сама! О чем угодно - только не о ебаном Синнере! Лучше думать об игрушках: вон какие красивые! Лежат, переливаются в тусклом свете гостиной, блестят. Тем более, Малек сказал, у каждой своя история. - Наверное, так и работает любовь: все мысли сходятся лишь к одному, - эта фраза гулом пронеслась по зале. Как всегда, желая успокоиться, Одри принялась рассуждать вслух. - Нет, это не дело. Лучше - об игрушках. Из коробки показалась приглядная красная шляпка, ее-то Одри аккуратно и выудила. Думала - красный шарик: он бы так хорошо лег к низу елки - как раз там, где у малышки Руфи уровень глаз, но красная макушка оказалась вовсе не прячущимся в мишуре шариком. Это был грибной мальчик. Ну да: и мальчик, и гриб. Одновременно. Вместо ножки у гриба проступало плотное пузико, лоснилось благополучием круглое детское лицо с пухлыми щеками, выступал нос картошкой. И что хотел сказать этой игрушкой автор? Все не то, чем кажется? Нет, глупости! Наверняка это мальчишка в карнавальном костюме - ничего больше. Может, и ничего, только теперь эта бирюлька - целая история. Вдруг и эта игрушка - из оккупированной Франции? Или Третьего Рейха - даже во время войны люди продолжали праздновать. - НУ ГДЕ ОНА, ГДЕ? - резкий визг застал Одри врасплох: от неожиданности руки дрогнули, пузатый паренек с надрывным треском грохнулся о паркет. ДЗИБ! И от когда-то мальчика остались лишь крохотные осколки. На секунду Одри замерла, разглядывая сотни собственных лиц, рассыпанных теперь по комнате. А ведь это не просто игрушка - целая история, судьба человека. И вот в очередной раз из-за нее рушится чья-то судьба. Сколько их - таких судеб? Кладисы - целых три. Рут - четыре. Это только прервавшиеся, а какое количество она покалечила? Из оцепенения вывела прибежавшая на шум-гам (или наконец-то нашедшая елку) Руфь: - МАМОЧКИ, КРАСОТА-ТО КАКА-АЯ! - взвизгнула девчонка и бросилась к Одри и дереву. А еще и к осколкам. - Стой! Погоди! Здесь стекло повсюду - я игрушку разбила. Не дай Бог наступишь - порежешься! - ПРАВДА ЧТО ЛИ? - голос ее поломался: из визгливо-восторженного в момент превратился в не по-детски серъезный. - А Ма-алек мне рассказывал, что индейские мудрецы умеют ходить по стеклу босиком! Я буду как они? - и с криком, сопровождаемым похлопываниями ладонью по рту, Руфь бросилась на поиски стекла. Не удивительно: напугала ежа голой жопой! Порой Одри совсем забывала об особенностях девочки: не умеет она бояться! Ну как можно не помнить? Руфь - особенная, а она относится к ней словно та обычный здоровый ребенок, а не кроха с дыркой в мозгу. Может, не зря ей отказали в опеке? И опять этот Малек! Переубедить разбушевавшийся рыжий ураган Одри не успевала никак. Единственное, что оставалось - схватить на руки. Может, немного покружить - будет выглядеть как приветствие. Главное - поднять над осколками, и не заострять на них внимание - только разожжет любопытство. - АА-АХАХА! - А здороваться? А-а? Какая невежливая! - и тяжелая. Но об этом Одри деликатно умолчала. - ПРИВЕТ ОДРИ-И! В ту же секунду малышку подхватил на руки Малек. - Тс-с… Как некультурно, юная леди! Сначала - мыть руки, - быстро сориентировавшись в ситуации, Малек тут же нашелся с предлогом увести девочку прочь. - Некультурно?! НЕКУЛЬТУРНО? - деланно и манерно выплюнула Руфь. О-о да, эта бестия любила поиграть на публику, даже если этой публики - Малек и Одри. Осóбенно, если это Малек и Одри. - А заплетать такую, простите, ПОНРОГРАФИЮ - ЭТО КУЛЬТУРНО? - она злобно указала на распушившиеся от влажности хвосты с петухами. Одри не сдержалась - улыбнулась. - Во-первых: тебе стоит выучить разницу между индейцами и индийцами, дорогуша. Во-вторых, где это ты набралась таких слов? А в-третьих, Малек прав - сначала вымыть руки. И, может быть, ты захочешь посмотреть, какая тебя ждет ко-о-омната… - Комната? КОМНАТА? КОНЕЧНО ХОЧУ! - маленькие ладошки оперлись Малеку на грудь - девочка нарочито отольнула, хотела вложить максимальное количество презрения к качеству причесок, которые делал Малек. - Но не может же новая комната встречать меня с этим НЕДОРЛАЗУМЕНИЕМ НА ГОЛОВЕ?! Я хочу косички, пожалуйста, мамочка! Что-то внутри Одри дрогнуло: - Хорошо - иди мыть руки. Я сейчас подойду и заплету тебе косички. Будешь самой красивой! - Не буду. - опечаленный вздох. - Самой краси-ивой будешь ты - ты о-о-очень красивая! Хорошо хоть быть красивее папочки нетрудно - все мальчики уроды какие-то! Неужели так сложно хотя бы губы накрасить?! Маме так идет… Вот теперь Одри растаяла окончательно. Конечно, хороший опекун непременно бы сказал, де так говорить нельзя, и каждый человек прекрасен по-своему, но Одри… Но Одри улыбалась во все лицо и едва сдерживала смех. Какая Руфь славная! Сморозила глупость, а Одри уже чувствует себя отомщенной. Отомщенной девчонкой, полной опеки над которой ей не видать. Наверное, решение об отказе было правильным - она ведь, ровно как и Малек, прикрылась ребенком, чтобы как-то отыграться на партнере, в отношениях с которым у нее проблемы. Какой из нее педагог? - Да уж, юная леди… Спасибо, за комплимент. - Пожалуйста. - Ты же понимаешь, что это был сарказм? Злая ирония. - То есть, кроме того, что ты некрасивый, ты еще и злой? - донеслось уже из-за двери. Но посмеяться Одри не сумела: слишком уж стыдно. Подмела осколки, прошлась шваброй - теперь можно и приниматься за косички. Но ни в коридоре, ни на кухне Руфи не нашлось. Впрочем, по грохоту и визгам, идущим из дальней комнаты, сразу стало ясно, где искать. - Она не утерпела, - подтвердил и так очевидную вещь Малек. Ждать новых косичек, чтобы познакомиться с приготовленной специально для нее (Одри ведь так надеялась на опекунство!) новой комнатой Руфь не стала. - Не двигайся! Это искусство не из простых! Глаза Одри полезли на лоб. А ведь это была ее любимая помада… Будто услышав незаданный вопрос, Руфь вдруг пояснила, чем занята: - Я решила сделать папочку красивым. Думаю, у него неплохой потенциал. Но только вот ничего не получается! - яркий умоляющий взгляд молниеносно настиг жертву. Одри робко глянула на Малека - не в его характере позволять над собой такие издевательства, но… очевидно, несмотря на все то, что сказал ранее, к девочке он питал нежные чувства. Ей было позволено куда-а больше других. Малек моргнул - единственное действие, которым он мог выразить согласие на пытки. Детская ручка плотно облегла подбородок, а вторая отчаянно водила оставшимся от помады пеньком по губам - будто это могло как-то исправить положение дел. Ни двинуться, ни открыть рот Малек не мог. Оставалось только моргнуть. Одри легко коснулась его плеча: - Прости…, - прошептала она на ухо, прикрывшись желанием поправить Малеку прическу. - Одри, ПОМОГИ! Кажется, я все только испортила! - яркие глаза заволокла водная пленка - еще немного, и Руфь разревется. - Ох, ладно… Дай мне сходить за косметичкой. Хорошо? Через минуту Одри вернулась - но теперь в сопровождении средних размеров чемодана. - О-ах… Это все - КОСМЕТИЧКА? - не сдержала удивления Руфь. А вот Малек удивленным не выглядел вовсе - это Одри прочитала по взгляду. Прочитала и закусила губу. Конечно Малек не удивлен! Вообще-то в «косметичку» немаленький вклад сделал он сам. Это Одри в нем так нравилось: Малек не из тех, кто считает женщину ненакрашенной, если на ней нет ярких теней и помады, но есть остальной макияж. Он замечал в ней так много: и прекрасно знал, чем Одри с праймером отличается от Одри без. И все-таки кое с чем с утра она погорячилась: Малек внимателен, еще как. - А ты думала? Смотри: начинаем с базы под макияж… - А это зачем? - Мы же не хотим, чтобы все наши труды пошли прахом? База поможет немного подровнять тон, да и косметика будет лежать лучше. Хочешь? - Одри протянула девчонке тюбик. - ХОЧУ! И ЕЩЕ КАК! Вообще-то, когда я вырасту, я стану стилистом! - гордо заявила Руфь, обеими руками принимая тюбик - словно тот являл собою древний артефакт. - Н-да? Кажется, еще позавчера ты говорила, что хочешь быть палеонтологом, - Малек не преминул воспользоваться выдавшейся ему секундой свободы. - Тебе надо было сказать раньше, что все динозавры умерли! Какой смысл изучать того, кого больше нет? - Это вклад в историю. А история - вещь очень важная. Она помогает нам узнать больше о нас самих, - свобода оказалась недолгой, девичьи пальчики опять вернулись к подбородку, перекрывая способность говорить. - Да, ты прав. О себе самом нужно знать больше, - согласилась Руфь. - Мамочка, одолжишь зеркало? Мне кажется, наш клиент должен наблюдать свое преображение в прямом эфире! Одри кивнула, достала из саквояжа зеркальце и протянула Малеку. На мгновение их руки встретились. Неловкое непродолжительное случайное касание. А Одри словно снежной лавиной сметена. Она никогда не верила в экстрасенсов или гадалок, но как не назвать Малека медиумом? Как иначе он изловчился вложить в простое прикосновение пальцев стóлько?! Столько нежности, столько внимания, заботы, поддержки, благодарности. Да, благодарности! Какая-то его часть все еще боялась: Одри возится с Руфью потому, что это он ее привел в тот раз. И хоть Малек и видел, насколько прикипела Одри к девочке, а та - к ней, порой все еще не мог в это поверить. Как же так? С утра не понимал, почему она так расстроена отказом - мол, глупости! Простая бумажка! Бывает в жизни! Ну не будет у тебя ребенка - что с того? А теперь… Так нежен, трепетен, терпелив, внимателен. Нет, не теперь. Не теперь: Малек Синнер такой всегда. Одри уверена - она это поняла, стоило лишь узнать Малека лучше. И снова внутренний диалог прервала Руфь, все еще растиравшая содержимое тюбика по лицу многоуважаемого профессора. - … так вот, вчера вышла новая серия! И знаешь что? И ЗНАЕШЬ, ЧТО? Граф Новая Заря сделал предложение принцессе Сахарное Копытце! - А она что? - Тс! Молчи! Когда ты говоришь - сложнее работать! - девочка строго пожурила Малека пальцем и тут же вернулась к своей излюбленной теме: принцессам-единорогам: - а она отказалась! - Это еще почему? - выдала свой интерес Одри, вместе с этим протягивая малышке кисть для тональника. - Ой, ты не поверишь! Оказалось, их родители не просто договорились о союзе между детьми, они провели волшебный ритуар! И мама Сахарного Сердца с самого детства пела ей колыбельную про будущего мужа! Как романтично, правда? Так что совершенно очевидно, что лучшая пара для Сахарного Сердца - Принц Серебряное Копытце! Как и было задумано с самого начала! - Брось, договоренности их родителей - всего лишь формальность. Она никакого отношения к любви не имеет, - не удержался от комментария Малек. - А для тебя все - сущая формальность? Может, у Принцессы к Серебряному Копытцу самые теплые чувства? И эта «формальность» для нее таковой быть перестала? - слова Одри дрожали от вложенного в них смысла. - Значит, принцесса путает понятия «бюрократия» и «чувства». Чувства всегда останутся чувствами. А формальности - формальностями. - А о том, что «формальности» влекут за собой новый статус, новые права и обязанности, ты подумал? И, тем самым, эта «формальность» определяет дальнейшее их, чувств то есть, развитие?! - Разумеется… Но… Если чувства есть - хоть какие-то… Разве это не значит, что можно и довериться? - Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ! - захныкала Руфь, жалобно глядя на взрослых. Как бы Руфь не трунила над Малеком - она так хотела его понимать, хотела быть на него похожей: Одри же видела. И на ее лице снова мелькнула улыбка. Нет, несмотря на вьющиеся рыжие волосы и другого цвета глаза, Руфь так на него походила! Точно так же, как и Малек, избегала говорить о главном, хотя, казалось, бояться не умела вовсе. Малек тяжело вздохнул: - А нечего тут понимать. Признаю - специально развел разговор ни о чем - отлынивал от своей обязанности модели. Исправляюсь. Довольная Руфь кивнула и принялась румянить щеки. - Не волнуйся, Малек - косметика не водостойкая… - попыталась утешить Одри, на что, впрочем, получила лишь саркастичную ухмылку. Вскоре Малек по «комплектации» ничуть не уступал приличной эскортнице: контуринг, хайлайтер, бронзер. Но самое главное - венец творения Руфи - прекрасно накрашенные (контур ни в одном месте не пересечен!) темно-багряной помадой губы. Общими усилиями было решено, что у кожи Малека оливковый подтон, и ему, как нельзя больше, подойдет именно такая помада. - Одри, ты же сфотографируешь нас с папочкой? Сфотографируешь же?! - девчонка вскарабкалась на кровать и уложила голову Малеку на макушку. Так, что давно выбившиеся из неважных хвостиков пряди теперь спадали и по его лицу. Ему шло. Как считала Одри, Малеку в принципе все теплые оттенки в руку, они делали его мягче что ли. Вытаскивали на поверхность все самое нежное, приятное и согревающее, что она к нему испытывала. - Секунду, - она потянулась за смартфоном, сделала пару снимков. - Ну нет! А ты? «Нас» - это вместе с тобой! - Можно сделать селфи… - и еще пара снимков. Но результат Руфь не удовлетворил: длины руки не хватало, чтобы вместить всю троицу полностью: кого-то постоянно оказывался обрезан. - Если подождешь немного, я схожу вниз - за камерой на штативе. А еще, кажется, где-то на антресоли у меня валялся старенький полароид… Это такой фотоаппарат. Мгновенной печати - сразу напечатает снимок. - На антресоли? - уточнил Малек. - Да, там несколько ящиков со всяким барахлом - кажется, в одном из них. - Еще и в ящике - одной никак не спустить, даже если сильно захотеть. А я по глазам вижу - хочешь. Но даже не порывайся. Я настаиваю: разреши мне помочь. А Одри не возражала: с чего бы? Лезть на пыльные полки - пускай и не в лучшем из ее прикидов, не хотелось. Да и, как бы ни было обидно это признавать, Малек прав: ящик она не удержит. Едва снимет с полки - тот тут же полетит вниз. И, ровно как ражий мальчишка-грибок, разлетится на тысячу маленьких Одри старая камера. А потому она улыбнулась и протянула Руфи расческу: - Расчеши пока волосы, ладушки? Можешь еще мультики включить, вот пульт. Мы мигом. Но поиски приблуд для совместного фотоснимка затянулись: куда-то задевался полароид, еще и штатив не хотел регулироваться - видно, проржавели винты. Глупости - как говаривал герой одной шведской сказки (хах, забавно, что свои ощущения от отпуска на островах Фел позже охарактеризует точно так же: "шведская сказка".) «дело-то житейское». Но между Малеком и Одри пропастью залегла неловкость молчания. Говорить лишний раз не хотелось, каждый прокручивал в голове что-то свое. Одри все не могла взять в толк, как это: при очевиднейшей привязанности Малека к малышке он совершенно не понимал, почему Одри хочет добиться полной опеки, а Малек… впрочем, об этом позже. Так или иначе, пускай и спустя продолжительное время, но камера и полароид были добыты, а штатив - смазан. Малек и Одри победно возвращались к Руфи, тепля надежду, что та спокойно смотрит мультики с уже расчесанными волосами, а не разгромила половину особняка. А так подозрительно тихо! Каково же было их удивление, когда девчонку они застали мирно посапывающей прямо на нерасправленной постели: все еще с расческой в руках. Очаровательное зрелище! - Она же все Рождество проспит. Как думаешь, может, ее разбудить? - брови Малека причудливо выстроились домиком. В два больших шага он добрался до малышки, но вместо того, чтобы аккуратно потрепать по плечу или окликнуть, натянул на нее сбившийся к изножию кровати плед и забрал расческу. Как бы в подтверждение его действий Одри мотнула головой: - Не стоит. Пускай отдохнет - едва ли смысл Рождества в том, чтобы не спать до поздний ночи и нафаршировать живот имбирными пряниками. Отдохнет - а остальное может и до утра подождать. Ведь может? Малек сразу понял: вопрос адресован ему. Одри просила остаться. Несмотря на ссору, просила остаться, вот и вызнавала аккуратно: собирается ли он сегодня домой. - Разумеется. Никто из них Рождество не праздновал. Одри обычно вжималась в кресло как можно глубже и с головой окуналась в местного пошиба бульварщину. Всем же знакомы эти женские романы одного дня: так поглощают в процессе чтения, а едва кончишь - уже ничего из сюжета не вспомнить. Малек же обыкновенно к концу декабря набирал в суде дел, да посложней. Так что сочельник он проводил зарывшись в папки, бумажки, выписки из дел и в сборники уголовно-процессуальной практики. Никто из них Рождество не праздновал, но признаться в этом другому сейчас находил постыдным. Так что Одри пришлось изобразить гостеприимную хозяйку и ограбить бар Давида на пару бокалов. Бутылку игристого - в ящике с игрушками - принес Малек. Устроились в гостиной. - За Рождение нашего Спасителя? - хмыкнула Одри, приподняв бокал. Малек пропустил смешок, но возражать не стал. - За Спасителя, Одри. Чокнулись. Выпили. Что что-то не так Малек понял по темно-бордовому полумесяцу, победно украсившему пустой бокал. Одри прыснула: - Прости… Я… Даже не подумала как-то. Сейчас-сейчас, только схожу за мицеляркой и ватными дисками - я быстро! Но Малек удержал ее за запястье: - Брось. Не хочу подставляться под возможность меня упрекнуть в излишней сентиментальности, но… Ладно, чего греха таить, мне приятно ее внимание. И… И, ей-Богу, Одри я не могу тебя понять. Весь день кручу в голове, перебираю: на атомы ситуацию разобрал, и так вертел, и эдак. Под всевозможными углами рассмотрел, но, увы, понять тебя так и не смог. Нет, я, разумеется, отдаю себе отчет в том, насколько для тебя может быть важен институт брака и все его производные. Понимаю, что я явно не тот принц на белом коне, о котором с детства мечтает каждая девочка. Осознаю, сколько раз давал повод сомневаться в себе и своих мотивах, но, клянусь… Мы можем пригласить юриста - он составит нужный договор. Да, господи, можешь даже позвать своего очаровательного кучерявого друга - пускай хоть сделку с дьяволом включает в контракт, мне все равно. Мне очень нелегко об этом говорить, Одри. Но, пожалуйста… Я… Я не хочу довольствоваться только редкими выходными - я хочу быть с ней рядом как можно чаще. Даже если это означает клоунский макияж. - речь окончилась нервным смешком. - Что… Ты что? Ты о чем вообще? О чем говоришь? Я думала… Ты только с утра меня упрекал, мол, Одри! Удочерение - простая формальность, а ты тут сопли распустила… А теперь говоришь… Я не понимаю. Я не понимаю тебя, Малек. - Удочерение - простая формальность? С чего бы мне… - Именно так ты и сказал. Дословно: «И это так важно? Не думал, что для тебя что-то значит простая бумажка - подумаешь!» - о, Одри очень хорошо запомнила каждое его слово! И теперь с наслаждением выплюнула их ему в лицо. - Я говорил… Ты что, не дочитала письмо? - Я… - Одри нахмурилась, оживляя в памяти живописно падающий из ее рук листок. Не дочила - а зачем? Самое важное увидеть она успела - «принято решение отказать». К чему утруждать себя чтением любезностей по типу: «… но мы будем рады принять финансовую помощь по реквизитам…»? Но, кажется, дочитать все же стоило. - Не дочитала, так ведь? - по гостиной разлетелся такой знакомый и приятный серебристый тенор-баритон. - А я-то думал… Одри, там сказано о том, что ты идеальный кандидат. За исключением одного «но»: PJJ настоятельно рекомендует при рассмотрении ходатайства на предоставление полной опеки отдавать предпочтение женатым парам. А я все никак не мог понять: почему для тебя абсолютно формальное требование стало такой проблемой… Ты подумала, я в целом про удочерение говорю? Одри опустилась на диван, стыдливо роняя голову в ладони: - Я такая идиотка, Малек… Я… Ду-ура! Там и правда так написано? Они не против меня как опекуна в целом? И правда пойдут навстречу? Я… Думала, сама была сиротой, еще и сектантское прошлое, скандал в Гудламе, сомнительный пост оценщицы в Астрее. Решила, мне отказали поэтому - замоталась, даже и в голову не взяла дочитать до конца. Знаешь же, как они пишут «мы будем иметь Вас в виду», и проч. и проч. - Хах, зна-ю. Сам ища секретаря рассылал такие под копирку. А еще, когда забирал Руфь, уточнил у соцработника: с Руфью говорил психолог, выяснял аккуратно, как она к тебе относится, хотела бы видеться чаще, как бы отнеслась к удочерению - все в этом духе. Не напрямую, конечно, сама знаешь, как это делается: проекции, ситуации, рисунки, куклы - обычная практика детского психолога. Так вот, знаешь что она сказала? - Надеюсь, что-то приятное, - пристыженная, теперь на Малека Одри поглядывала сквозь импровизированную бурку из рук. - Сказала, что была бы очень рада. Но… - Но? - Но. Припомнила, что как-то на прогулке я обронил что-то около «если бы я хотел иметь дочь, то такую, как ты» - и выразила обеспокоенность, вдруг я тоже ее удочерить захочу - а она уже «занята» Одри… И знаешь, я это вовсе не для того, чтобы утереть тебе нос рассказал - имей в виду. Просто хотел поделиться прогрессом своей «семейной терапии» - выразила обеспокоенность. Она же не умеет беспокоиться по-настоящему - больные Урбахом-Вите испытывают проблемы в трактовании негативных эмоций. Значит, с ее стороны это чисто логический концепт - понимание логики социальной ситуации. Смотри, такая маленькая, а учится так быстро… - Да-а, совсем не чтобы похвастаться! - Разве что самую малость. Они рассмеялись - слегка, совсем ненадолго. И в зале повисло молчание - тишина. Почти. Была бы, если бы не визги фейерверков где-то вдали, протяжные тики и таки огромных часов, и камин, в глубине которого стенали под огнем дубовые дрова. И, конечно сквозняки! Они трепыхали еловые ветви, и стеклянные игрушки издавали полушепот-полузвон под их натиском. В целом, звучит приятно - если брать в отрыве от чувств. Невысказанных опасений, сожалений и предложений между Малеком и Одри повисло так много, что все они гнетом обрушились на атмосферу. - Знаешь… Я не хочу казаться пошлым - и уж тем более не хочу отсутствие пошлости стараться наиграть. Ты так много раз меня просила быть с тобой откровенной - пытаться говорить. Это тяжело. Руфь - растет и учится, делает скидку на свои особенности. Я учусь вместе с ней - только потому, что это важно тебе, Одри. А ты важна мне. Поэтому послушай и извини, если прозвучу ходульно. Я… Я правда к ней привязался. Мне недостаточно видеть ее раз в неделю - такая она славная. Кроме того - нет, ну ты слышала! - я, оказывается, заплел ей «понрографию». Меня это не устраивает. Я не про прическу, конечно: про то, где она набирается таких слов - от кого слышит, что под ними подразумевает. Никогда нельзя быть уверенным, если только точно не знаешь: если ребенок что-то и подхватил, то уж точно от тебя. Мне бы хотелось чему-то ее научить. Может, чему-то и от нее научиться тоже. В общем, ты меня знаешь - я редко чего-то прошу у кого-то. Но Одри, сейчас я тебя прошу, и в «прошу» я вкладываю очень многое. Так вот, прошу: давай распишемся? Понимаю, это не то предложение, которого обыкновенно ждут девушки, и уж тем более, такая, как ты - ты достойна куда большего. Но ведь это простая формальность. Если тебя беспокоят возникшие «права и обязанности» - можешь попросить своего прелестного Давида составить брачный контракт - я подпишу. Одри растерялась окончательно. Бокалы с шампанским обычно наливают на две трети, но свой она наполнила всклянь и опрокинула одним махом. - Погоди, ты что, мне сейчас предложение делаешь? - Вроде того. Извини, что при подобных обстоятельствах. Роспись, конечно, формальная, но я не хочу, чтобы ты думала, что мне все равно, нет. Мы с тобой «разминулись» - в трех соснах запуталась. Ты имела в виду, видно, Руфь - когда говорила о привязанности, о том, что о чем-то большем говорить пока рано. А я решил - ты говоришь о нас. О том, что между нами ничего, кроме привязанности. Признаться… Ладно, раз уж решился откровенничать… - Малек плеснул шампанского и себе. - Мне было больно. На секунду я подумал, что тебя потерял. А ведь столько раз себе говорил, что не позволю себе этого сделать! Проглядел, упустил - не смог отсечь, когда ты перестала ко мне что-то чувствовать. Решил, пока не наделал лишнего, выйти - проветриться. Обдумать. Я сам - своими ушами - слышал, все от тебя - и не сомневался почему-то, что ты имеешь в виду брак. Но знаешь - не поверил. Просто не поверил - впервые в жизни, Одри, я не поверил себе самому. Потому что я видел, как твои очаровательные ладошки сжимаются в кулаки - не хотела эскалировать. С чего бы вдруг? Это так по-человечески ведь: ответить грубостью на грубость. Но ты отчего-то не стала. Потому что боялась меня задеть, несмотря на то, что я задел тебя. А еще я видел, как дрожали твои брови, когда ты разбила игрушку - подумаешь, делов-то! Таким хламом все блошиные рынки завалены - поискать только. Но ты так расстроилась - не из-за игрушки, конечно. Не хотела ранить мои чувства? И я это ценю. В общем, подобных звоночков набралось так много, что их перебор заглушил и мои собственные мысли. Я пытался себя убеждать - ты же сам все слышал, Малек - но поверить никак не мог. Это многое для меня значит, Одри. Часы забили полночь - протяжные двенадцать секунд. Каждый «бом» эхом проносился по грудной клетке, сливаясь с сердечным ритмом. Одри ведь думала точно так же: его касания, его взгляды, немые уступки, прошедшие не без внутренней войны. Одри вспомнила, как впервые услышала от него «я тебя люблю». Вспомнила, как рада была - и как клокотало сердце, боясь, что признание окажется лишь дымкой наркотических снов. Вспомнила, как они впервые поцеловались. И как отчаянно больно ему было ее потерять. Нет, едва ли ей приходилось сомневаться в его чувствах. Часы закончили бой: - Сочельник. - метко обозначила Одри, поднимая вновь наполненный бокал. - Если ты и впрямь предлагаешь мне расписаться, чтобы добиться опеки над Руфью - я буду дурой если откажусь. И знаешь что? Прости, что отпустила тебя на улицу без пальто.