Двенадцать сессий Одри.

      Примечание:

Шанс выжить после выстрела в голову гораздо больше, если пуля вошла в лоб и вышла из затылка,

чем если пуля вошла в один висок и вышла из другого.

При огнестрельном ранении в голову (GWH) умирает на месте происшествия только 71% пострадавших.

Сколько из них мгновенно - неизвестно.

Выживает - порядка 9% людей. Около 3% удается после этого восстановиться

с сохранением когнитивных функций

       Салтыков-Щедрин как-то сказал: «если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют». Если бы Одри спросили подобное про Францию, она бы ответила что-то о забастовках работников, проблемах с государственной психиатрией и сложностях с публикацией научных трудов - все-таки, что бы в ее жизни не происходило, она все еще оставалась практикующим (пусть и в сомнительном полумистическом агентстве) психиатром и гражданкой своей страны. Но стоило ей проваляться в постели четыре дня (а именно столько ей потребовалось, чтобы оклематься после ранения, нескольких бессонных суток до этого и волшебных исцеляющих рук Микаэля), как по пробуждении обнаружился инфернальный пиздец:        Бруно, дежуривший у ее постели, бросился лизаться и с корнем вырвал все датчики, Давид, прибежавший на мертвое «пи-иииииип» кардиографа, криками «Ведьмочка очнулась!» перебудил всех остальных, Рафаил срочно набрал дежурившую в участке Фел. Вся Астрея переживала за любимую оценщицу (прости, Рафаил), хоть механизм постановки ее на ноги после смертельных увечий был уже отточен на действиях зверо-культистов. Но ангельско-бесовская братия моментально позабыла о своих радостях и бросились укорять Одри, стоило ей неловко поинтересоваться о здоровье профессора Синнера.        - Ведьмочка, он даже с тобой в больницу не поехал. Сказал: «ни к чему мне смотреть на труп», - негодовал Давид.        Воспоминания медленно возвращались: Малек, заброшенная заправка, Питер с пистолетом…        Блядство. Видно, несмотря на прожитые на Земле годы, Астрейцы с летальностью пулевых в голову не ознакомились. Что странно, даже Фел. Хотя не то чтобы во Франции GWH - частое явление. Чай, не латинская Америка. Микаэль, конечно, Одри подлатал, но даже не подозревал, что бы с ней стало, не довези они ее до больницы. А они бы и не довезли - не его бы целительные способности. Странно, исцеляет Микаэль, а «Бог исцелил» - значение имени Рафаила.        Оказалось, никто не нашел нужным сообщить профессору маленькую незначительную деталь: Одри жива. «Хотел бы - сам справился о ее самочувствии», - рассуждали Астрейцы. И только человек-Одри понимала, почему́ Малек «не справился сам». А зачем? С такими ранениями попросту не живут.        - Я должна к нему съездить, - выдохнула Одри, пытаясь встать. Попытка оказалась тщетной - назад ее опрокинула огромная туша не желающего делиться хозяйкой волка. - И речи быть не может. Меня заебало это все, Одри! Это он виноват: он тебя выкинул из своего особняка, заставил плестись одну домой. А если бы мы не успели? - лицо Фел дрогнуло: болезненно сжалось, всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы понять, чтó Фелония думает о всей ситуации и Малеке в частности.        Объяснять теперь - гиблое дело. Разве могла втолковать Одри то, что сама поняла едва-едва? Он ее любит: своим болезненным и извращенным пониманием этого слова. Но тогда, стоя под прицелом, в его взгляде она прочитала все: все немые переживания, все невысказанные обещания и страхи. И надежды. На что-то призрачно-хорошее, на совместное будущее, на вечера за чаем и тупыми беседами. Этого не передать словами, такое можно только почувствовать. А чтобы осознать, что именно это за чувства, нужно провести с человеком, которые их в тебе вызывает как минимум одиннадцать сессий.        - Я сама настояла, Фел! Мне нужно было… подумать.        - Вот почему ты выжила: пуле нечего дырявить. Потому что ты без мозгов!        - Хей, - Рафаил привычным ему жестом - рукой на плечо - осадил Фелонию. - Пускай съездит. Им надо поговорить. Раз уж так возится с ним - может, есть в профессоре что-то особенное? - Рафаил отдал за настройку своих инструментов кругленькую сумму, после того, как профессор притащил с собой в Астрею Руфь. Но ничуть не жалел. Видеть проблеск нежности в человеке, которому Одри доверила свое сердце - дороже. Он не понимал происходящего, не понимал, почему Одри с ним, но видел: что-то в Малеке ее задело за живое. Оставалось только верить: она хороший психиатр и не ошиблась в предмете своей любви.        - Я его предупрежу. Пусть хоть попробует… - но Одри прервала Микаэля.        - Не стоит. Правда. Я… сама разберусь.        Одри любопытная: отдаленно, конечно, она понимала: наверное, Малек за нее беспокоится. Но ей так хотелось хотя бы секундочку взглянуть, как именно! Что он подумает, увидев ее? Что скажет? Как себя поведет?        Едва занявшееся по пробуждении Одри, утро набиралось сил: Солнце перевалилось за горизонт и вступало в свои полноправные владения. Соберется, и можно ехать: Малек привычен к расписанию психиатрических больниц и следственных органов, наверняка привык рано вставать - так думала Одри.        Но стоило ей пройти беглый осмотр физических показателей от Касса и принять душ, как наружу вылезло что-то, чего Одри ожидать никак не могла. Девушка - на свою голову - решилась проверить накопившуюся за практически неделю электронную почту и сообщения в десктопной версии мессенджера. И там увидела нечто, что, иначе как пиздецом, и не назовешь:        • Несколько сот пропущенных от всех и каждого - это понятно, ее искали, ей звонили.        • Кучу сообщений от Малека, переходящих от «дай знать, как приедешь», в «Одри?», а затем - в вызовы с интервалом в минуту.        • Сообщение от мисс Лоа Паттей о том, что ее телефон найден в парке (Одри заблаговременно оставила свой ник в «подсказках к паролю»).        • Еще пара сообщений от мисс Бланш - не могла дозвониться до Синнера, тот обещал подписать какие-то бумажки для Руфи.        Но самым «пиздецовым» было не это, а именно что электронная почта. Помимо привычных рекламных брошюрок, подаренной к какому-то празднику десятипроцентной скидки в магазин косметики и уведомлении о пришедшей в ПВЗ коллекции камней для водолея, там обнаружился        • с десяток писем от комиссии по вопросам этики.        И каждое из писем этих преследовало лишь одну цель: узнать, что это такое, блять, было. Что понималось «этим» Одри долго разобрать не могла: пока не вчиталась в каждое: с первого по последнее, и не обнаружила во вложениях (неожиданно) отчет за двенадцатую сессию. Несмотря на то, что календарь сообщал: пятница, а, следовательно, и сессия - только завтра. Либо она проспала изобретение машины времени, либо в документы закралась какая-то ошибка. Может, она опечаталась? Назвала двенадцатой прошлую консультацию? Но ошибки никакой не было, что Одри осознала, открыв злополучный отчет во вложениях.        Открыла и ахуела.        Конечно, подобное для ее глаз не предназначалась, но Малек сам виноват: нечего отсылать отчеты под чужим именем. Если документ с подписью «посмертно» под именем сдающего вообще отчетом под чужим именем может считаться.        - Это пиздец, - все, что смогла выговорить Одри.        Она хотела подобрать белье и платье, уложить волосы и сделать хоть слабенький мейк, но и думать об этом забыла: может, самонадеянно с ее стороны думать, что из-за нее Синнер мог что-то с собой сделать, но изложенный пиздец на подобные мысли наталкивал.        В чем была - только первую вывалившуюся из шкафа одежку нахлобучила, пока ждала убер - Одри помчалась к дому профессора. И только на полпути к особняку вдруг подумала: а что она ему скажет? «Малек, дело в том, что четыре мужика, с которыми я живу, не просто мужики: половина из них - ангелы, а половина - демоны. Твоя обожаемая следачка, кстати, тоже демоница. Они меня и вылечили, им такое - как два пальца обоссать», - так что ли? Тогда Одри даже порога не переступит: сразу отправится на койку в психушке. Может, ей повезет: дадут соседнюю с Малеком, его ведь тоже туда запихнут: комиссия по этике вон какие сообщения строчит, явно в психическом здоровье составителя крайнего (Одри молилась, что не последнего - ведь двенадцатый надеялась отослать сама) отчета сомневается. Если не запихнули уже: трубку профессор не брал. Думать было особенно некогда (шутка что и нечем - очень кстати): она налепила на лоб пластырь и условилась сама с собой, что будет до последнего пиздеть про «пуля прошла по касательной».        Не открывает - даже на настойчивый многоминутный стук в дверь. Бля-я-ядство.        - Ебаный, блять, Малек Синнер! Если ты сейчас же не откроешь… - Одри колотила, что было мочи, - я вызову ментов, пусть они твой особняк вскрывают и разъебут все заодно! На всé твои вещички у тебя есть паспорта, а-а? Открыва-а-а-а-а-ай! - Она голосила, как помешанная, бросалась угрозами, как конченая склочница или кинутая беременная баба: ей было страшно.        Малек - не тот человек, за которого стоит бояться, скорее тот, боятся когó. Но «отчет» выглядел поистине безумно: психиатрические термины смешивались с философскими и личными, о значениях этих терминов даже думать не хотелось. А еще пространные разговоры о смысле жизни и смерти… Как психиатр Одри знала: нет ничего хуже таких абстрактных размышлений. Особенно, если человек, абстрагируясь от чувств и эмоций, вдруг заявляет что-то простое и самоочевидное (см. «В чем смысл жизни? Тривиально, но в том, чтобы жить»). Пизда значит роликам и шарикам в голове. И к чему такая «пизда» может привести - не знает никто, потому что во многом человека она делает другим абсолютно.        - Отлично. Значит, я наглотался таблеток, и это моя предсмертная галлюцинация, - открывший дверь старательно изучал представшую перед ним Одри.        Правду сказать: Малек недельной давности счел бы настоящего жалким, но настоящему было похуй. Все, чем он занимался последние четыре дня: пялился в звездный потолок и глотал трамадол. И, когда не спал, думал, вспоминал. В основном - Одри. Воспоминания были приятными и волнующими, так не хотелось покидать место, где он все еще мог быть с ней рядом… Проговаривал вслух их прежние диалоги, иногда что-то меняя: то, где он оплошал или сделал ей больно. Малек никогда не верил в прощение, а теперь - многое бы отдал за возможность его попросить. У кого-то попросить: не у могилы и не у трупа. Он с пола-то поднялся потому только, что голос показался таким знакомым и родным, а бесконечно проигрываемые на репите куски прошлого замусолены уже настолько, что мозгу невмоготу: даже затравленному опиумом, ему хотелось чего-то нового и свежего… Хотя бы услышать кого на нее похожего. Ну и еще потому, что перестала действовать предыдущая доза.        А тут…        - Наглотались таблеток? Так любите глотать, профессор Синнер? - Одри до последнего не хотелось думать, насколько больно должно быть Малеку, чтобы тот (судя по щетине) четвертый день не брился, да к тому же начал говорить сам с собой. Ей хотелось как-то сгладить ситуацию, перевернуть все: в прикол, в привычную для них обоих околичность. Жалкая, тревожная и в чем-то даже истеричная попытка.        Шаг вперед, и, конечно, не на порожке Астреи, как обещал, но он ее целует. И через поцелуй Одри чувствует: он до сих пор не верит, что она настоящая. Поцелуй нежный и отчего-то бесстрастный, трепетный. Словно по книге, по сартровским «избранным моментам»: как будто хочет запомнить каждое мгновение «галлюцинации». Когда Синнер придет в себя и осознает реальность происходящего, надо будет вломить ему пиздов: хули он решил целоваться с по его мнению ненастоящей Одри? Но это потом, потом.        А Малек нежно проводит языком по ее губам, когда осознает: вот что напоминает ему ее блеск на вкус… Пироги, немного странные почти постные монастырские пироги с персиками - их всегда пекли по окончании Петрова поста. Персиковых деревьев около их монастыря росла прорва: на день Петра и Павла урожай снимать еще рано, и мальчишкой он ходил с мамой в сад за фруктами для пирогов. Сам - лез на дерево, и выискивал там уже покрасневшие персики, а потом пытался попасть ими в ведро, которое заботливо поднимала как можно выше мама. Потом на монастырской кухне уже пекли пироги, кончался пост…        Нет, Одри точно не может быть галлюцинацией: они замкнуты на себе и внутреннем мире, невозможно что-то узнать, благодаря ей. А он узнал: от губ Одри действительно пахнет персиком, они такие же персиковые на вкус, как что-то из его далекого детства.        Но отметить «открытие», извиниться перед не-галлюцинацией Одри, спросить, как так вышло, что она жива, уточнить, что здесь делает - все это недостаточно веские причины для разрыва поцелуя. Но в нем теперь есть что-то новое, что-то ожившее и замелькавшее лучами надежды, и Одри не может этого не чувствовать. Щетина колется, но это такие мелочи по сравнению с тем, что она успела себе надумать: и тогда, в подвале, и с половину часа назад, мча на такси к дому Малека.        Но «страдание - это разлучение с приятным»: так или иначе, как бы не хотелось этот момент продлить, разорвать поцелуй все же придется. Но это ничего: таких у них будет еще много, Одри верит. И Малек тоже - вся его холодная штукатурка осыпалась в эти четыре дня.        - Какого черта, Одри? Как? - неспособный наглядеться, он берет лицо Одри в руки, вздымая подбородок и подставляя его лучам утреннего Солнца.        - Я… Это все недоразумение, пуля прошла по касательной, тебе не сказали и… - от его прикосновения сердце заходится, и Одри чувствует, как через сонную артерию бьется пульс о его пальцы.        Но Малек лишь покачал головой.        - Как?        - Говорю же… пуля… касательная.        - Как?        - Недоразумение… - с каждой фразой Малек делал шаг вперед, заставляя ее отступать: и теперь окончательно припечатал ее к двери.        - Если у тебя под пластырем не лунная призма - ни за что не поверю в твои слова, - и он аккуратно, боясь причинить слишком резкой отклейкой боль, снимает пластырь: как и ожидалось, под ним ровная и гладкая кожа.        И Малек не удержался: прижал к себе с нечеловеческой силой, вспоминая, чтó когда-то было на том самом месте.        Объясняться Одри не хочется, да и Малек догадывался о «непростой» природе коллег девушки уже давно. Не знал, конечно, что в их арсенале могут быть и такие способности. Даже надеяться не смел - и в самых отчаянных мечтах. Но теперь все неважно, совершенно неважно. Одри пытается перевести тему, неловко: она до сих пор в его объятьях, которые, кажется, Малек прерывать не намерен. Их длительность перешагнула все рамки приличия, но обоим комфортно - разве это не главное?        - Любитель Сейлор Мун? Ты знал, что Мамору - моя первая любовь?        А он не отвечает, жадно прижимая Одри к себе. Все еще не верит? Или наверстывает все те моменты близости, о которых мечтал, глядя в потолок последние четыре дня?        - Я вообще-то пришла договориться о завтрашней, последней консультации - не смогла до тебя дозвониться.        Какая же она… Даже после всего, что они пережили вместе, боится побеспокоить его за зря? Все еще считает, что не может приехать к нему без повода?        - Хочешь, мы с тобой вместе этот мультик посмотрим? - Малек вдруг вспомнил, как доставал кассетный магнитофон: в дополнение к нему в ящике лежало несколько кассет на пробу, среди них, кажется, было и это аниме. - Хочу, - Одри плевать на мультик, хоть когда-то она его и любила. Но ей так хочется провести больше времени с Малеком! Она так скучала, так волновалась! Она сказала бы «да» на любое его предложение - даже пошла бы на свидание в ресторан Вилено.        День уже догорал, а они все еще лежали в комнате, с потолком — звездным небом (но теперь совершенно не безнадéжным, как сутки назад!) и смотрели на девчонок в купальниках, время от времени корежимых рябью помех.        - Эй, ты чего? - Одри заметила слезы, но не осмелилась произнести слово «плачешь».        - Мне просто жалко японских школьников. Посмотри, как убиваются девчонки из-за учебы. Разве оно того стоит, а?        Одри снова заснула в его объятиях - как и несколько недель назад. Только теперь и по пробуждении нашла себя в них же. Даже не поверила сначала: так мягко и тепло ей спалось, невзирая на то, что отрубились они на лежанке из пледов и подушек. Как приятно не лишиться по утру прикосновений, тепла и аромата любимого человека! Это понял и Малек, это поняла и Одри. Кстати, об аромате: только проведя с Малеком ночь, Одри вдруг вспомнила: ну конечно! От него едва уловимо пахло монастырским маслом, которое на ночь заливала в лампадку мама - Одри ведь боялась темноты.                     

_____________

Послесловие

_____________

       Бумаги для Руфи, которые мисс Бланш требовала подписать от Малека - согласие его, как ведущего девчонку врача-психиатра, на поиск для ее встречи с опекунами. Согласно программе реновации, в ближайшие три года дом-интернат для особенных детей было решено расформировать. Воспитанников по возможности - определить в приемные семьи, остальных - переведут в новый, строящийся сейчас детский дом семейного типа - за городом. Честно говоря, у девчонки с физиологической неспособностью испытывать страх, когнитивными искажениями, неизвестными проблемами в будущем и мозгом в кальциевидных бляшках - шансов немного. Одри готовит почву (читать: готовит Малека) для того, чтобы удочерить малышку самой. Лишение лицензии больше никому не грозит.        Фел и Мария-Елена стали встречаться и нередко приглашают к себе третьим Рафаила.