Метель

Метель терзала степь уже четыре дня. Она сипела, стонала, шипела, заливалась плачем, утихая только на часок-другой, и снова взметывала снег, выдувала дух из каждой улочки Горхонска. Холод стоял жуткий, мороз пробирался под самую теплую куртку, больно кусал голую кожу. Ветер толкал в спину, дышать мешал, в ногах путался. Этот ветер путал жителей Горхонска, бросался на них злым псом, в снег валил, крутил, кружил. Очень скоро стали находить тех, кто не добрался до дома, окоченел на улице - в основном бандиты, но были там и слабонькие дети, и рабочие с консервы, неудачно попашие под жернова природы. В те краткие часы покоя они пересекали город в попытках добраться до соседей, поделиться едой, помочь растопить снег, сгрудиться у газовой печи - зажженые на ней синие цветы источали тепло, уберегали от непогоды. Стах оказался, как и всегда, на передовой. В Театре открыли прием всех, кто не смог добраться до дома, у кого кончился газ или дрова, кто не справился с непогодой. Туда приютили много беспризорников, и всем им понадобилась медицинская помощь - у каждого второго обнаруживалось обморожение или простуда. Чихающих и кашляющих прибавлялось, и Стах неспокойно качал головой. После Чумы эти звуки наводили на него неприятное ощущение причастности и грязи на руках. Но где ему еще быть, как не здесь? Что ему делать, как не бинтовать раны, утирать сопливые носы и отрезать почерневшие конечности? Его нигде не ждут. А здесь он хотя бы приносит пользу. Отдает свои руки на благое дело. Бурах тоже здесь. Как и Данковский. Измученные. Кутаются в пальто и друг в друга. Мягко касаются друг друга: руками, головами, всею площадью тел. По очереди присматривают за детворой; сменяют друг друга, чтобы оказать помощт самым "тяжелым". Данковский на пару с Бессмертником организует из Исполнителей и добровольцев поисковые отряды. Каждый час приносят хотя бы одного человека, сраженного морозом. Иногда их уже не спасти. Иногда они уже окоченели не от холода, а от того, что кровь в их сосудах замерла и больше не движется. От того, что мышцы их никогда больше не сократятся. И так много в этих окоченевших оказывается детей.. Искусственный свет отвратительно режет глаза. Ветер снаружи воет, вдавливая окна вовнутрь, пугает детвору, сгрудившуюся в углу. На третий день пришла Лара. Принесла еды и еще свечей, маленькая и сильная, дошедшая без происшествий. Она вся обернута в шали, а поверх них - в плотные комья снега, - и долго отряхивает штаны и ботинки на пороге, фыркая от холода и тихонечко дрожа. На четвертый день приходит Гриф. Стаху хочется стукнуть его - он без шапки, только идиотски шарф на голову намотал, да как-то в куртку завернулся сумасшедше, накрутив её на себя и пояском каким-то обмотав. Лицо все красное, уши красные, и улыбка до ушей. Тоже еды притащил да газовую горелку, керосиновую лампу, свечи, ворох одеял. Те, конечно, промокли немного, но разобрали их быстро, и Гриф с чувством собственного достоинства пошел огребать от Бураха, тут же нашедшего для него глуповатового вида шапку с помпоном. Стах видит как они коротко обнимаются, и тут же рычит от усталости - в Театр вносят еще одного. Ноги черные, разутые. Черные чуть выше колена, как оказывается совсем скоро. У Грифа глазищи огромные, и Стах отчего-то запоминает их. Суматоха начинается тут же - быстро врачи тащат грядущий огрызок в помещение, отведенное под "процедурную", и в три пары рук управляются с телом. Спасать нужно срочно. В унисон их голосам снаружи завывает ветер, залепив окна белою пеленой. - Необходима стерильность. Антисептики. Где спирт? Хотя бы твирин? Морфию! - командует Данковский и громко жалуется на то, что ни один не додумался принести ни бутылочки спирту. Он взмокший, в одной рубашке и криво повязаном платке, в перчатках и с отпечатком бессонных ночей на лице. Черные волосы налипли на лоб. Бурах коротко гладит его по спине и вглядывается в тело. Он такой же, разве что в теплом свитере, да хоть немного будто бы спавший. Недосып всегда действовал на него вполсилы. - Будет жить, Дань. Вытащим. Стах, готов? - работа идет споро. Втроем они как единый механизм, хоть и дело у них разное, руки разные, разум по-разному мыслит. Избавиться от ткани. Отмерить от какого места резать. Вколоть морфий. Затянуть жгут. Пустить пациенту первую кровь, противно скрипя пилой. Стах поднимает голову, отнимая от тела отпиленную ногу, и снова ловит взгляд Грифа. Тот замер в дверном проеме и смотрит, не в силах отвести взгляд. Кажется, нечто такое он видит если не впервые, то уж точно не каждый день, потому что бледность его позволяет всем веснушкам проступить на коже вдвое ярче. Он копошит свои митенки и таращится на отрезаную ногу, к счастью, собою закрывая обзор для любопытной ребятни. Стах хочет крикнуть ему чтобы свалил, но здесь нет даже двери, чтобы закрыть её. Он считает, что пусть лучше Гриф на это смотрит, чем малявки. Пусть закроет обзор своею маленькой, укутаной в теплое фигурой. Губы у него посинели, мутит, наверное. Пока режут вторую ногу, Данковский начинает неспокойно оглядываться. Приподнимается на цыпочках и шепчет что-то Бураху. Глаза у того становятся огромные, он разворачивается и вздрагивает, заметив друга в проходе. - Поищи Мишку и Спичку, - короткая просьба. Серьезная, строгая. Гриф промаргивается и сдвигается с места, рыжею копной снуя то туда, то сюда. Слышится скрипучий голос Бессмертника, заводной, горящий теплее огня, которого им так не хватает: - Девочка ушла. У неё свои дела. Так сказали мальчишки, - он скачет на высоких нотах. В ответ слышен почти крик Грифа. - Как ушла? Ты куда смотрел, театралишка, когда дверь открывалася? Да чтоб тебя вертухали в степи черви и вся степная требуха! Чтоб тебе пусто было! - Стах холодеет изнутри от чужих слов, понимая, какие новости их ждут, но движение рук не прекращает. Он видит как точно так же леденеет Данковский и бормочет что-то на латыни. Как держать себя в руках пытается. Как Бурах льет спирт на рану и шьет быстрее, быстрее, до того, как рыжий вестник настигнет их. - Мишка ушла, - звучит его голос совсем рядом. Он заходит прямо в процедурную, так и не сняв куртку за все время, что был здесь, и доставая с кармана шапку. - Вы лечите. Я побегу искать. Я мигом, - это даже звучит глупо. Ушла она, если верить словам Бессмертника, уже десять минут назад. Пойти могла в любую точку города - в магазин, с поисковой группой, да хоть в свой вагончик. Она, как и Спичка, жила своей жизнью. Стах подумал - а где же сам Спичка? - как тот, запыханый, бледный и трясущийся, вскочил в процедурную. - Я Мишку.. потерял! Она ушла! - захрипел он, с ужасом глядя на Бураха. Стах словно слышал что творится в голове у мальчишки: не доглядел, ошибся, это моя вина. Втроем они докончили зашивать и обрабатывать одновременно, в полной тишине отмыли руки от крови и, не сговариваясь, начали одеваться. Спичка стоял, заламывая руки, то краснея, то бледнея, и чуть ли не плакал. Бурах мягко погладил его по голове и попросил в театре остаться, ждать Мишку. Склонился и обнял его отечески, не забывая о том, что дитятя у него не один. Гриф уже на пороге театра, шарф на шею мотает и шапку пялит покрепче, штанины в ботинки сует, чтобы не дуло. - Чтобы мы не топтались на одном месте, расходимся в разные стороны и ищем. Она могла пойти куда угодно. Дань, проверь дóма для начала. Я схожу в наше старое убежище. Гриш, добеги до Ноткина. Может, она захотела мальчишек позвать, она говорила об этом днем, - Бурах старается говорить ровно, но голос его дребезжит от волнения на какой-то нижайшей ноте. Стах не дослушивает, врывается в метель, одеваясь на ходу и все еще видя удаляющуюся маленькую фигуру Грифа. Она упрямо рассекает белую мглу, но совсем скоро пропадает из виду. Ветер воет в ушах. Шапка у него прохудившаяся и все время стремится улететь, Стах обматывает шарф вокруг головы, чтобы избежать этого, и ощущает смертельную усталость, обвиваюащую конечности. Ему страшно за Мишку. И он злится на Бураха. Но он так сильно устал, что все это где-то далеко от него, пробивается словно через вату. Как можно не уследить за крошкой? Она же совсем маленькая. За ней нужен глаз да глаз. Как искать её в таком снегу, если ему самому сугробы по колено? Страх ощутимее сжимает сердце вместе с лютым морозом. Дырявые ботинки нагребают снег, быстро становясь тяжелыми и мокрыми. Последние слова Бураха кажутся ему глупыми. Нервными. Лучше бы он молчал. Все они итак знают, что делать. Все они итак готовы ради него и его детворы бросить стуже вызов. Холодно. Бодхо, как же холодно. Руки индевеют. Волоски на лице инеем покрылись, замерзли ноздри, ресницы застыли ледяными корочками. Стах шел все медленнее, не понимая, где находится. Он заблудился. Прижимаясь к забору, он не понимал, с какой улицы этот забор. Он пытался наткнуться на Горхон, но не никак не мог этого сделать, сколько бы он ни шел, всюду были улицы, улицы, улицы. Он часто наклонялся и разгребал снег, будто Мишка действительно может быть там, а ветер толкал его в спину, пытаясь уронить. Вскоре дома кончились. Если Стах понял правильно, то он вышел в степь с одной из трех сторон - от вокзала, от кладбища или от Омутов. И если это последнее, то он застрянет в мерзлом болоте и... нога провалилась. Просто неожиданно ухнула вниз с хрустом. Стах уже не чувствовал её, и то и дело старательно пальцами шевелил, пытаясь понять, насколько все плохо. Увяз он по колено и, уцепившись за ткань утепленных штанов, стал тянуть. Больно! Как больно, как больно.. Кажется, он угодил ногой в какую-то яму или нору, потому что сидела она плотно, и хотела сожрать его ботинок. Колючки словно в кровь насыпали. Кожу морозом вскрывало, наждаком терло. Как он устал. Устал. Он не дойдет обратно, если метель хотя бы немного не успокоится. Стах уперся коленом в снежный покров и дернул изо всех сил. В это же момент метель поднялась на дыбы и пошатнула его: он упал набок и закричал от очередной вспышки боли и ощущения свободы. Нога выскользнула. И даже с ботинком. Но лежала она теперь под неестественным углом. И казалась раскаленно-горячей. Стах едва ли спал все эти дни. Едва ли ел. И все время после чумы чувствовал себя лишним. Глупым Рубиным, которого все жалеют. Который решил, будто нужен здесь кому-то и не пошел умирать от пуль. Все это несмотря на их частые сборы, на друзей, поочередно навещающих его, на Грифа, морщившегося, если Стах его так называл, но шутившего с ним так отчаянно, будто единственная радость в их разговорах была - Стаховская улыбка. Но мужчина не улыбался. Он корнями пророс в свое одиночество. В горе и в тяжесть бремени, в неудачи и промахи. Оставшийся там, у могилы Исидора. Он думал о смерти. Но не знал, что погибнет здесь, от холода. Сознание его плыло. Тело уже не дрожало, а мелко тряслось, пока он, вынув пальцы из рукавов куртки, пытался вправить ногу. Снег накрывал его с головой, пытаясь похоронить. Вой, сумасшедший вой природы. Сделалось страшно. Совсем немного, и это скорее был шок, чем страх, и Рубин, в очередной раз схватив непослушными руками болезную ногу, дернул её, пытаясь привести в нужное положение. Это привело лишь к ужасной муке и отчаянию. "Героем умру. Мишку искал" - обреченно подумал он и сдался. Бросил это дело. Неожиданно на него нахлынул жар, будто температура поднялась. Захотелось раздеться. Снять налипшие подштанники и утепленные штаны, шитую-перешитую куртку. Но он сдержался - как врач. У него просто переохлаждение. Переохлаждение, вот и всё. Переохлаждение и шок. А еще недосып, голод, душевная боль. Стах лег на бок, скатавшись в позу эмбриона и позволяя снегу заметать его. У него больше не было сил двигаться.

***

Не то чтобы поисковая операция Грифа прошла удачно. Он быстро добрался до Ноткина, в большинстве случаев буквально передвигаясь на коленях из-за глубины сугробов. Он прятал пальцы, несогретые митенками, в карманы или в рукава, и упрямо лез все дальше и дальше. - Мишка! Мишка, Мишка! - безостановночно кричал, но метель пожирала его звонкий, скрипучий голос. На складах оказалось потише, плотно уставленные железные коробы мешались ветру, но гудели так, будто при этом лишались жизни. Он прислонился к Ноткинскому убежищу и постучал. - Кто пришел? Чего тебе? - дверь им замело по пояс, откапывать сейчас бесполезно, а внутри дети в тепле. Заметив это, Гриф и сам понял, что Мишки там нет, но все равно закричал сквозь вой метели и скрип металла: - Мишка у вас? - ответом ему стала тишина. Затем послышался новый крик: Ноткин ответил отрицательно. - Уходи, Гриф. Замерзнешь, - добавил он, и, видимо, отошел от дверей. Да уж.. замерзнешь. И что ему теперь, с пустыми руками в Театр возвращаться? Куртка все еще тепло хранит, защищает грудину от мороза, а шапка - дурную голову, так что он может двигаться дальше. Доползти бы до Мишкиного вагончика, вдруг крошка решила уйти туда. Гриф боялся и думать о том, что они не найдут её. Боялся представить что через неделю кто-то наткнется на неё.. но будет уже поздно. Она ведь маленькая, чумазенькая и такая живая - их Мишка-малышка, которой он тащил часики, бусинки и всякую мелочь, которую так любят Горхонские дети. Которую он катал на плечах и кормил кашей, уговаривая поесть. Которая водила его в степь и доучивала траву слушать, которая дулась чаще другой ребятни. За которой Спичка обязался следить. Если они не найдут её, горе пожрет их всех. Разъест сердца. Гриф не хочет видеть как ругаются врачи, как Спичка вину на себя берет, как Стах головой качает, хмурясь, как Лара тихонечко плачет. Не хочет. И потому упрямо ползет дальше и дальше, не видя дороги, передвигаясь лишь по внутренним ощущениям. Мишка сказала, что он хорошо слышит степь. Гриф умоляет крошку быть правой, чтобы он смог услышать не только степь, но и маленькую девочку, в ней потерявшуюся. Половина дороги вдоль рельс пройдена. Маленькую фигурку Грифа то и дело роняет набок, и от усталости он готов выть. Голос его уже охрип от криков, уши горят от холода, нутро стало промерзать. Он устал. И совсем не хочет двигаться. Лишь упрямство им движет. Неожиданно он натыкается рукой на что-то твердое и большое - камень что ли какой-то не на своем месте? Или это Гриф с пути сбился? Утерев лицо от снега, он раскапывает непонятный предмет. Черным-черно. И оно еще теплое. Он тянет это на себя, думая, что нашел еще одного пострадавшего, мертвого, замерзшего вусмерть, но узнает в куртке Стаха. - Эй! Сташ! Сташа! Едриться-перевернуться, Ста-ша! - он трясет друга, напряженно свернувшегося в маленькой ямке из снега. Непогода воет над их головами, треплет одежду. Слепит, по глазам бьет Гриф хватает мужчину за ворот и принимается тащить к рельсам. Если они успеют добраться до вагончика, то хотя бы не сдохнут от холода. Ну или не так быстро. Переждут непогоду. Он все еще верит в это. Стах в его руках оживает. Голову приподнимает, смотрит помутневшим взглядом на руки, обхватившие его, и на сучащие по снегу ноги. Пальцы у Грифа синюшные, он скорее ладонями давит, и Стах хрипит, превознемогая себя: - Брось. Вернись в театр. Позови помощь. Замерзнем насмерть оба, - и даже руками взмахнуть пытается, отбиться от упрямого Грифа, но тот лишь сильнее коленями упирается, жмурится от липнущего к лицу снега. - Не брошу, бошка твоя соломенная. В вагончик залезем. Там подождем. Я не дойду до Театра. Без тебя не дойду точно, - рыжего едва слышно за окружающим шумом. Проходит минута, другая, пять, десять, вечность. Стах старается помогать. Он шевелит ногами и передвигает свое ватное, закоченевшее тело, испытывая животный, инстинктивный страх перед смертью. Скулит от боли в вывихнутой ноге. Гриф же не боится ничего, он из последних сил тащит их обоих вдоль рельсов, пока наконец не утыкается спиной в вагончик. Он разучился бояться, будто выморозило все чувства. - Потерпи, Сташ. Сейчас тепло будет, - просит жалобно. Дергает дверцу - незаперто. Мишка запирала с той стороны, если сидела там, но сейчам дверь поддалась и со скрипом открылась, обнажая леденящее нутро вагончика. Значит, и тут её нет. - Помоги мне. Давай, чуть-чуть осталось, - просит снова. Стаху волю в кулак приходится собрать и последние крохи сил, он встает сперва на колени, пошатываясь, а уже после - на ноги, и оказывается втащен в вагончик. Огромная фигура его в длинну занимает почти весь пол, и Гриф помогает ему согнуть ноги, чтобы запереть дверь на засов. Ветер дует в щели нещадно, внутри царит минусовая температура. Газовую горелку не зажечь. Они задохнутся. Костер тоже не разожжешь - пол деревянный. Лампы нет. Гриф находит только несколько прохудившихся одеялец и тонкий-тонкий матрас. - Не нашли мы Мишку, - подает голос Стах. Его начинает бить крупная дрожь, дыхание становится тяжелым. Ему все еще холодно, но уже не так смертельно. Поджав губы, Гриф расстегивает куртку, разматывает шарф. Дикая боль простреливает пальцы при каждом движении, и у Грифа перед глазами стоит отрезанная отмороженная нога. Но он молчит. Что Стах сделает? Посмеется, что он такой трус? Так что он пальцы от Стаха прячет. На ногу его кривую глядит. - Нам нужно согреться, - предупреждает Гриф, и тянет куртку Стаха на себя. Распахивает её. Им нужно объединить тепло друг друга чтобы дожить до того момента, как их найдут. Стах послушно подается синеющим пальцам рыжего и внимательно вглядывается в них. - Сюда дай, - его собственные руки выныривают из рукавов. Огромные, немеющие, закоченевшие, но ярко-красные. Он задирает на себе тонкую рубашку и сует руки Грифа под неё, прижимая почти неживую плоть к своему еще теплому животу. - Ты что? Холодно же. Сколько ты там пролежал? Ты был как мертвый. Почему ты перестал идти? - на эти вопросы Гриф ответа не слышит. Странно это все, но так нужно: он ложится к другу (другу ли вообще?) вплотную, не шевеля руками под его рубашкой, горячо выдыхая куда-то ему в грудь, сталкиваясь и переплетаясь с ним ногами. Постепенно дыхание согревает пространство между ними, и заледеневшие мышцы начинают ныть нещадно. Болезно в голове становится. Воспаленно. Мысли пульсируют, расцветая как твирь по осени, и в висках стучит. Кожа у Стаха горячая. Он огромный, тяжелый, обжигающий. Грифу не хочется умирать. - Если нас ко времени не найдут, прости меня. Хотя б посмертно. За все гадство, что при рождении мне приписано было. За то что ворьем заделался. Ты понимаешь.. выбору у меня не было, - неясно, сколько они лежат, но первые слова за эти мгновения тишины режут слух. Гриф извинялся черт знает сколько раз еще тогда, давно. Потом ему надоело просить прощения за то, в чем он не имел своей вины. Стах моргнул. Медленно, как вековая глыба, он двинулся и подтянул ерзающего, вошкающегося и нервного Филина к себе ближе. Они уже лежали так. Когда-то в прошлой жизни. Лежали и вчетвером, и по двое, и по трое. Но Стаху всегда нравилось с Грифом - маленький и очень теплый, он всегда успокаивался и переставал крутиться во сне, когда оказывался на одном матрасе с ним. Так и сейчас - он обмер, даже дыхание задержал. Жар между ними превращался в болезненный хрип. - Я очень устал. Ничего не чувствую. Ни горечи, ни горя. Не за что тебя прощать уже. Выбор есть всегда, а ты проебался. Но ни один из нас не стал тащить тебя назад, - Стах делает долгую, долгую паузу. Потому что у него тоже есть сердце. Умирающее, едва тлеющее, искалеченное, но есть. Оно всегда работало вполсилы, всегда не могло создать чувство сильнее злости, всегда тянулось не к тому, к чему нужно. Но сейчас оно болело и гнило, и хотело избавиться от занозы. От непрозвучавших слов извинения. - Прости меня за все что наговорить успел. Не отнекивайся. Просто прости. Я один быть создан, - и слова его кричали "вы бросили меня". Бросили меня. Артемий уехал. Лара закрылась в своем горе. Гриф занялся Складами. Он всегда чувствовал себя брошенным, лишним, неуместным. В менху он попытался найти свое призвание, смысл существования. Он старался. Старался до кровавых ошметков, до вскрытого мертвого тела, до истерзаных органов. До воспаленных недосыпом глаз и непрекращающегося голода. Он не жил. Он выживал в борьбе с собственным упрямством. И губил себя. Губил, губил, губил. - Ну и дурак ты, Стах. Жить пожил, а ума не нажил. Когда ж ты один был? Когда в Исидоровском доме закрылся? Ни птичке допеться, ни волку довыться, ни люду докричаться? Прынцесса в башне. Или когда в песчанку рычал на всех, кто нос к тебе сунет? Я же с тобой всегда был. И Лара. А Медведь уехал оттого что его дорожка так вела. Ты на него не сердись. Ты, знаешь.. ты не меня прости. Ты его прости. Тебе с ним лучшéе. Всё ж врач. А я что - бандюка. Часовых дел мастер. Простишь его? Он же друг твой. Все спрашивает - как Стах, как Стах. А я что отвечу? Стах от меня нос воротит, Тём, - Гриф хрипит. От слез. Он просто очень устал. И напуган. И больно ему от того, какой глупой, неказистой их жизнь получается. Сироты, ничейные детки, выросшие в никудышных взрослых. Даже Мишку найти не смогли. И лежат, жалеют себя, потому что смертушка на пятки наступает. Стах рычит и Гриф даже вздрагивает от этого звука. Сильные руки сгребают его, сжимают в тисках. - Заткнись! Замолчи. И не реви, - а у самого как песка в глотку насыпали, и про глаза не забыли. Он так устал. Так устал. Слезы не приходили к нему ни на могиле Исидора, ни когда понадобилось труп вскрывать, ни когда все они оставили его, ни когда он упал замертво в постель после намека на создание лекарства от чумы. Стах прижал к себе теплое тело и тяжело выдохнул, чувствуя как Гриф всхлипывает и нос трет. - А что это.. Пальцы мои.. отмерзли, говоришь? Ты не смотри.. не смотри. Боязно мне. Отрежут, да? И какой же я буду часовщик без пальцев, - смеется нервно, прячет руки поглубже, боится даже дать взглянуть на них. Стах не отвечает. Он ничего с ними сделать не может, кроме как согреть. Ничего. Ну и гладить большою ладонью спину его дрожащую, и думать о том, как же он ошибался во всем. Видел ведь как Гриф на него глядит. Слышал как говорит с ним. Знал всегда, что он поможет. Последнее от себя оторвет. Болтун, остроязыкий воришка, но его же ведь. Его весь - в рот заглядывает, нежности ждет, доброты какой-то. И морщится, будто его ударили, если сказать чего не так. Шумный, искренний. Горящий, как пламень. Плачущий сейчас непонятно от чего: то ли от облегчения, то ли от страха, то ли от вины за Мишку. Отключаются они почти в одно время. Подводят их слабые, истощенные тела. Подводит и колючий мороз, кусающий за спины. А морозный ветер снаружи треплет вагончик, как зверь добычу. Не вытянуть им. Точно не вытянуть

***

- Здесь они! Откуда здесь Данковский? Он что, всюду? Там, где они должны быть, Данковские не водятся. Или наоборот, только они и выхаживают там, с другой стороны? Каблуками столичными щелкают, хлестко плащ свой подбирают. Гриф глаза разлепить пытается. Светло. Желтые пятна по грязному потолку бегут. Его двигают, тащат прочь. Нет! Он пытается зацепиться, остаться на месте. Он должен Стаха греть. Должен греть его. Сердце его замедлялось с каждым часом, кожа холоднее становилась. Он умирал. И Гриф должен был умереть вместе с ним. Так почему он живой? - Гриш. Гриша, пусти его. Мне надо ему помочь. Гриша, пусти.. Тут и Тёма. Тёма, потерявший крошку-Мишку. Тёма, нашедший их. Жарко. Больно. Как же жарко.. Гриф разжимает пальцы и тупо глядит на них. Кто-то тащит его назад. Мизинец и безымянный палец на левой руке так и не вернули себе естественный цвет, они стали красными и болели ужасно, но эта боль не чувствовалась за лихорадкой. И ужасом. Стах лежал как мертвый. Но он был теплый! Что если теплый был он от его тела.. они шевелят его, переворачивают, а он не шевелится. Гриф бессильно роняет слезы, они просто скатываются по лицу. Его скидывают на что-то упругое. Мимо проплывают облака, мирные, тяжелые. Снег скрипит под чужими ногами. Он отключается.

***

- Где.. Жарко. Тесно. Тяжело. - Где он?.. где он.. где.. Шарит вокруг себя руками. Глаз открыть не может. Тяжело. Как же тяжело в груди. Заходится тяжелым, надсадным кашлем. Теплое прижимается к его голове. Мокрое. Он глаза открывает. Лара. Маленькая. Заплаканая. Улыбается. - Здесь. Нашли. У Андрея Стаматина в кабаке. Он сам привел, точнее, как метель поутихла. Грудь голая.., - улыбается она и убирает со лба тряпку. Театр погружен в темноту. Тикают часы на тумбе. - Что? Кабак? Он ходил в кабак? Где он? - Стах ошалело ощупывает все вокруг себя. Тяжело переворачивается набок и.. Вот он. Болезно-рыжий. Бледный как смерть, веснушки все наружу выступили. И руки перед лицом сложены, в бинты замотаные, по-смешному маленькие, хрупкие. Сердце екает. Отрезали? Гриф тяжело перенесет это. Не покажет, посмеется, пошутит, клыки поскалит. А сам руки прятать станет. Как веснушки прятал всю жизнь или шрам на коленке. Говорил всегда "я итак у матери не вышел, а тут еще и это". Кровати их сдвинули. Видимо, Гриф постарался. Ну или Бурах попросил. Стах тяжело придвигается к нему, и рыжий вздрагивает во сне, недоуменно ресницами хлопает, в себя прийти пытаясь. Маленький такой. Болезный. Стах глядит на его руки, и Гриф тоже опускает на них взгляд. - Ну, всё. Калечный я теперь, - как-то совсем тихо произносит он и неожиданно начинает плакать. Беззвучно, спрятав бинтованые пальцы у живота, не понимая даже по ощущениям, сколько их осталось. Гриф сжимается в комок, ноги к груди прижимает, опускает голову, будто бы он один здесь, будто Стах ничем помочь не сможет. Вздрагивает от рыданий, тихих-тихих, словно глотку ему пережали. Стах берет его, еще горячего от лихорадки, в обе свои руки, и прижимает к себе. Сам он тоже температурой мучается, самому жарко, но вместе легче. - Тише, тише. Все будет нормально, - бормочет Рубин, пока Гриф вслух всхлипывать начинает, пока расплетает слегка свой клубок, чтобы в руки в его вцепиться. - Я и без того никому не надобен. И без того достаточно во мне уродств. И я только место свое искать стал, только устроился. А теперь.. и Мишка.. не нашли мы ее.. Тема не простит нас. Никогда не простит.. - в нем это говорит болезнь. Он захлебывается слезами и прячет их у Стаха на груди. Стах же оплетает его всеми конечностями, огромными, соразмерными его росту, и теплом своего тела вынуждает успокоиться. - Нашли Мишку. С Темой она. И нет в тебе уродств. Все любят тебя. Я тебя люблю, - оно срывается как-то само. Легко и просто. Потому что всегда так было, с самого детства, с ворованых яблок и разбитых коленей, с выбитых зубов и сна в обнимку когда зимними ночами в их убежище особенно холодно Он и Лару любит, и Артемия. Но только Гриф вызывает эту щемящую нежность. Бурю эмоций - от слепящей ярости до жгучего желания. Сколько бы они ни ругались, Рубин все равно возвращается к этим мыслям и чувствам. Гриф затихает окончательно, рукавом утирает лицо и коротко, как мальчишка, целует его в щеку. Так они и засыпают, крепко втиснувшись друг в друга. Пришедший позже Данковский едва может расцепить их, чтобы заставить выпить лекарства, и с выражением полного шока смотрит на мужчин, которые могли часами лаяться на его глазах, а сейчас в полуобмороке снова ластились друг к другу. Артем же только посмеивался, держа молчаливую Мишку на руках. Андрей выучил её материться и мастерски открывать бутылки всего за несколько часов, и, чтобы развеселить её, попытался кувыркнуться со стола, так что малышка все то время, что он задерживался в Театре, просила его "крутануть" еще раз. ** - Не смотри, - тихо и вкрадчиво сказал Гриф. Мутило его. Данковский, усевшись на краешек их соединенных постелей, разматывал бинты. Он удивленно взглянул на Стаха. Тот взгляда от его пальцев так и не отвел. - Вы что, ранений прежде не видели? Обморожений? Не поверю, - прозвенел его холодный, металлический голос. - Мягче, - попросил Бурах, поднимаясь по лестнице. Бинты кончились, и миру предстали Гришкины пальцы. Он пускай и морщился от боли, но ни стона не издал, и не зашипел даже. Ресницы его слиплись от болезненных слез, однако даже сквозь эту пелену он увидел.. - Пальцы-то твои на месте. Ногтей только не хватает, да и они отрастут. А ты уже..., - воскликнул Стах, и Гриф облегченно зарыдал. Среди них четверых он почти всегда оказывался самым чувствительным. Взбалмошный, вспыльчивый, чуткий. Это он вслух рыдал над побитым мальчишками котенкам, а потом долго и гадко мстил им. Лара утирала лицо платочком, но она быстрее научилась тихой печали. Гришу учила улица, да и выучила - давно они не видели его таким. Устал, вестимо. Бурах же даже не опешил, сел рядышком и крепко, дружески обнял Гришу. Стах неловко примкнул с другого бока, и только Данковский сидел, вскинув комично брови. - Трое врачей в комнате, бандит уличный, а обморожение будто в глаза не видели. Помогите, что ли. Больно же будет, - руки Грифу держат вдвоем. Смеются, уговаривают потерпеть, а он только всхлипывает и кивает. Данковский дует на воспаленную кожу, только-только начавшую заживать. Убирает отмершие участки, но в целом-то руки целые. Может, не такие ловкие на ближайшее время, но целые. Не отрезаные. Гриф уже весь ворот рубашки залил, градины слез падают ему на колени, и он таким счастливым себя чувствует. Бурах и Стах прижимаюися к нему тепло, и с ними не так страшно. Он ведь так скучал по ним обоим.. Спустя пару месяцев они вспоминали об этом как о смешной истории. Мишка удивляла их своими познаниями, загибая такие финты, что Бурах даже пошел в кабак - разъясниться с Андреем. Тот лишь руками развел, да подраться предложил. Когда Данковский отправился его отчитывать, Андрей извинился. Сквозь силу, но извинился. Единожды. А дальше уже гнул свою линию. Стах в первое время не разлучался с Грифом. Их будто сковали вместе, и они ходили едва ли не рука об руку. Может, оттого что Стах все еще неловко хромал и ходил с тростью, и кое-в - чем нелишней была бы помощь. Может, потому что руки Грифа больше похожи были попервой на уморительные варежки, и он не мог ни сготовить, ни прибраться, ни уж тем более смастерить чего-нибудь путное. Может, потому что они нашли друг в друге тепло в эту лютую стужу. Оказалось, что быть с кем-то под боком - приятно. Они спали сперва в разных местах - Стах сворачивался на диване, а Гриф спал в узкой кровати. Потом они увидели возле помойки просто головокружительных размеров разобраную постель, и Гриша трудился над ней полдня. Чинил. Стаху же досталось обрабатывать матрас и отстирывать его. Еще и выбивать. Так что в четыре руки они создавали себе достойное ложе, попутно смущаясь. Они не обсуждали причину такого решения. Просто делали каждый своё, ворча друг на друга. Вывихнутую ногу Рубина вправили еще тогда, но лечение затянулось. Ну, или он нарочито хромал, чтобы Гриф подольше держал его за локоть. Не было ничего более - ну или они этого не показывали. Даня каждый раз удивлялся тому, какую власть они друг над другом имеют в сравнении друг с другом. И как органично, мягко взаимодействуют - отчего-то так повелось, что он извечно заставал их за краткими минутами нежности. Мишка сказала, что метель та была хорошая. Добрая. Друзей помогла найти. Поворчала еще что-то на своем, да считалочку завела. Стах думал - правильно малышка говорит. Вот только он старых друзей сыскал.