О розах

      У Пети очень отросли волосы. Это было видно еще в Красе, но туда лезть было как-то неприятно и некрасиво (странная игра слов выходила, невольная). Не-не-не, вот и вся история. Не пошутить бы про русалочку. У Пети тоже — какая ирония — зеленые глаза, но его зеленый глубокий и немного притушенный. Как и разговоры, в общем-то. Не только о Красноярске, просто как-то уж повелось, что у них завелись как вши у собак негласные табу. С собаками тоже все было сложно.       Петя ничего особо не объяснял. Написал просто, что будет в Москве полтора дня. Марк только удивился, что его отпустили: Вероника Анатольевна, видимо, все праздношатание была намерена пресечь. Может, чувствовала, что происходит что-то не то. А как иначе? С ним иначе быть не могло. Скоро появится клеймо еще и «черной метки», приносящей несчастье. Кто с ним поведется, тому бед не миновать. И пусть убоятся зеленоглазые. Еще написал так: полтора дня. Кто так пишет? Это вообще что значит? Чуть позже Петя написал лаконичное: «после шести, хорошо?»       Вот и пообщались.       Марк не спрашивал. Убрался в квартире, от которой уже тошнило, убрался немного внутри себя. Попытался привести в порядок лицо и тело. Вроде бы вышло. Одному тут было слишком много места, которое очень быстро заполнялось ненужными мыслями. Они занимали полки, на которых раньше были вещи Саши. У Саши глаза сильно светлее, чем у Пети и тем более — чем у Жени.       Ничего и не могло получиться нормально. И опять ничего не было понятно. Марк верил, искренне верил, что все сложится. В Монголии… у Жени были ледяные руки, холодные цепи и тепло-зеленые глаза. Марк выцеловывал ему плечи и клялся, что что-нибудь придумает, что он все решит. Что теперь никакой хуйни не будет, что он все исправит. Женя его вдруг спросил почти наивно: «обещаешь?» Марк сказал, что обещает, и слово свое сдержал. Едва ли не в первый раз. Только было уже поздно.       — Ты не понял, мы с ней встречаемся. Не как тогда. По-настоящему, — вот что ответил Женя на его сбивчивый горячечный монолог.              — Делай уже что хочешь, — вот что сказала Саша, закрывая за собой дверь.              Марк опять не справился. Зато честно себе признался, что с девочками больше пытаться смысла нет. Думал, правда, что и с мальчиками тоже, но и тут проебался. Особенно плохо было то, что до него у Пети никого не было в таком смысле. Врагу не пожелаешь. Проклятье на всю жизнь. Но Петя смотрел прямо, уверенно, даже немного насмешливо. Марк так и не понял, почему он вдруг решил его поймать в темном переходе арены и, сильно наклоняясь, коротко и властно поцеловать. Ему хотелось закричать, заплакать, сказать не смей, не трогай. Если выпьешь яд — обязательно умрешь.              И снова не смог. Робко ответил на поцелуй. Петя отстранился и сказал:              — Ты ведь вечером свободен, — и тряхнул головой.                     Марк не нашел, что ответить. В ебаном Китае, где и начался его персональный адок и где наступил настоящий ад двух самых близких, он переспал с Петей Гуменником. В твиттере писали «Петя трахни». Марк облизывал губы и думал, что они даже не представляют, они блять даже не представляют. Он бы никогда не поверил, что он у Пети первый, если бы он не сказал об этом честно. Вообще так и выходило с Петей: он говорил о важном мало, но правду. И перед ним из-за этого невозможно было кривить душой. Марк всегда был перед ним обнаженным, расхристанным. Петя, трахни. Вытряси сердце. Спрашивай, что хочешь. Не смогу не ответить.              С Женей у них была любовь, лишенная глагола как акт. С Сашей они стыдливо целовались, и это были пошлые и убогие поцелуи. От рук Пети на плечах оставались синяки. Наверное, если с Женей они занимались любовью, то с Петей они занимались войной. Мерзкая и неуместная метафора, но как сказать иначе, он не знал. Они никогда не обсуждали, что происходит между ними. Оно просто было и все. Петя пришел по-хозяйски, так, как в первый раз пришел в его комнату. Аккуратно разложил свои вещи. Переставил ботинки Марка. Остался.              Марку бы никогда не пришло в голову рассказывать Пете о том, что болит там, внутри. Говорить с ним так, как они всегда говорили с Женей. Он не мог представить, чтобы Петя говорил так, как говорил Женя. С Женей они все пытались, пытались, пытались. Но с Женей они любили (может, до сих пор?). С Сашей они были вместе. А с Петей — черт его знает. Нельзя даже сказать, что это был секс без обязательств. Петя послушно ходил с ним на выставки, внимательно слушал, спрашивал и говорил умное. Умудрялся найти время — где? — чтобы прочитать книги, которые любит Марк. Недавно выдал совершенно с непосредственным интересом:              — Расскажи про эстетику декаданса, пожалуйста.              Петя его гладил по голове длинными музыкальными пальцами. Спрашивал как по часам о том, как у него дела. Марк искренне переживал за его короткую. Сам чуть не плакал и как умел пытался поддержать Петю. Опять ловил себя на мысли: всегда оно так начинается. Марк давился словами, потому что он говорил их и Жене, и Саше. Только Петя их действительно слышал. Держался гордо и разумно. И глаза у него блестели приглушенно-насмешливо. Сердце у Марка от этого взгляда пылало черным пламенем греховной Федры.              И вот сегодня ночью Петя написал, что приедет. Вообще-то по каким-то делам, кажется. Но по каким — не ясно. Приехал. Позвонил в домофон ровно в шесть, поднялся уже действительно после шести. В Москве в это время шел неправильный снег. Теперь очень длинные волосы у Пети намокли. Намокли и красные розы, перевязанные бечевкой, которые он протянул Марку. Вместо приветствия сказал:              — Мне сказали, лучше вообще без всего. Даже без бумаги.              Марк ответил не к месту:              — Потому что душа существует в теле,       Жизнь будет лучше, чем мы хотели.       Мы пирог свой зажарим на чистом сале,       ибо так вкуснее; нам так сказали.              Петя шагнул в квартиру и утвердил:              — Это Бродский.              — Песня невинности, она же – опыта, — Марк прижал мокрые цветы к себе. Они больно кололи пальцы. Сначала вспомнились безвкусные лебеди. Потом — что ему вот так цветы никогда не дарили. Ему, как человеку. Как фигуристу — это другое. И пусть, что красные розы. Даже хорошо. Могли бы быть желтые, отвратительные. Мастер любил красные розы.              Петя повесил куртку и прошел в ванную, захватив рюкзак, Марк — сказал запоздалое спасибо. Пошел ставить цветы. Первая попавшаяся ваза была забытая Сашей. Стянул бечевку, вспомнил, что надо подрезать концы. Ножниц почему-то не нашел. Попытался ножом – и сразу сильно порезался. Не вскрикнул, тупо уставился на ладонь. Кровь была такой же, как розы. Красной и мокрой. И на пальцах тоже. Наверное, это о шипы.              — Ты чего здесь… Марк?              Петя прижимал его к себе и прижимал к его ладони кухонное полотенце. Наверное, недостаточно чистое, чтобы можно было его приложить к открытой ранке, но тут никто и не мог об этом подумать. Руки у Пети дрожали, а Марк пытался отшутиться, хотя от вида крови кружилась голова. Или от вида Петиных дрожащих рук? Петя нервничал?              — И ничего смешного, я испугался, — вот что сказал Петя, глядя на него сверху вниз. Потухший зеленый был усталым и человеческим, — я ведь не знаю, что точно надо делать. Я же не…              Осекся. Марк закусил губу. Чуть не брякнул «договаривай», но вовремя проглотил это слово. Но Петя услышал несказанное. Только договорил он совсем другое:              — Я вообще, в сущности, не очень знаю, что делать.              У Марка чуть не подкосились ноги. От облегчения, от осознания, от резкого понимания. Вот почему Петя молчит. Вот почему он ничего не объясняет и ничего не спрашивает… а он-то думал, господи, а он-то считал! А Петя просто боится. Только Пете бояться нечего, потому что Марк перед ним — честный до последней капли крови. Марк невольно свел брови в домик и тихо позвал:              — Петь?..              Он в ответ только растерянно захлопал зелеными глазами и изломил тонкие губы. Марк подумал — можно опять не успеть. Марк думать не стал.              Выдохнул, не отводя взгляда:              — Я тебя люблю.