холодное утро.

Очередное холодное утро. Градусник притом показывает двадцать шесть градусов, солнце пытается пробиться сквозь плотные шторы, но Глеб прячется от него за ещё одним слоем — одеялом. Ему должно быть жарко, но чувствует только леденящий тело и душу холод. Такой спокойный, неторопливый, миллиметр за миллиметром покрывающий все его тело снаружи и изнутри. Если Глеб — грешник, попавший в преисподнюю, то его ад — вечная мерзлота, а не лава и жар, как привыкли считать. Очередное холодное утро без него. Улетел, уехал или умер — нет разницы, потому что больше не рядом. Не греет своим крепким телом, не греет любовью — какой бы ни была. И Глеб не может согреться своей любовью к нему, потому что теперь она лишь причиняет боль. И особенно больно то, что сквозь безумную, не утихающую любовь — ненавидит. За то, что бросил здесь одного, оставил, когда обещал быть рядом всегда, клялся вместе через любое дерьмо, а сам, счастливчик ебаный, сдох, вынуждая Глеба в одного тащить этот груз. И нахуя все это было, спрашивается, если теперь он один? Вопрос скорее риторический, и Глеб сам не уверен, что имел ввиду под «все». Голова нещадно болит, слезы привычно наворачиваются на глаза — думал, что вырыдал уже все, ан нет, в тщедушном теле ещё остались запасы воды. Сворачивается комком вокруг одеяла, а ведь когда-то таким же образом обвивал горячее тело Серафима своими вечно ледяными конечностями, согреваясь в любые холода. Одеяло впитывает слезы, а затем они резко обрываются, оставляя внутри мертвую пустоту. И жить абсолютно не хочется, вообще ничего не хочется — Глеб тянется к телефону, чтобы узнать, какое сегодня число, скорее на автомате, чем с реальным смыслом, потому что в следующую же секунду забывает, какие числа ему показал гаджет. Для него время остановилось в тот момент, когда перестало биться сердце Серафима. — Обмудок, — еле слышно шепчет Глеб в тишину квартиры. Их квартиры. — Урод. Пидорас. Мразь последняя. И чего стоила твоя любовь, а? — последний вопрос уже кричит в лицо рамке с фотографией, что конвульсивно схватил с полки и почти прижал к лицу. — Ненавижу! Крик обрывается, когда Глеб тычется лицом в подушку, из которой спустя секунды раздаются жалкие всхлипы. — Вернись, пожалуйста, скажи, что это сон, — отчаянно просит, пока ведёт дрожащим пальцем по деревянному краю рамки, — ты ведь всегда так говорил, когда снилась твоя смерть. Обещал, что такого не произойдет никогда, — голос дрожит и переходит на шепот, тогда как конец фразы шепчет одними лишь губами. А улыбчивый Серафим лишь смотрит на него сквозь стекло и всем своим кричит «все хорошо, я счастлив». Глеб бросает фото в стену, а затем падает на пол и ползет к осколкам. — Прости меня, прости, — шепчет виновато, собирая кусочки стекла — и себя вперемешку с ними — в кучу. Поднимает побитую рамку и прикладывается лбом к фотографии. — Я люблю тебя, слышишь? Все ещё и никогда не перестану. Глеб прыгает с окна, но остаётся живым. Выйдя из больницы, падает на колени у тумбы с фотографией и кается в совершенном, обещая жить дальше ради него. Он пытается, он пишет, пьет, общается с командой. А потом глотает таблетки без разбору и вновь попадает в больницу. Рука болит от капельницы, но это не сравнить с черной дырой внутри, что сжирает собой все, что попадается под руку. Глеб закрывается дома и пишет песни. Болезненные, жуткие, красивые в своих искренних страданиях. Он держится на этом и существует на музыке и разговорах с самим собой. Глеб пытается перерезать себе вены, но паничка накрывает с головой, и его, уснувшего на мокром полу душевой, в крови и порезах находит Гриша. Глеб истерит и дерется, а затем затыкается и позволяет себе помочь. Он думает о том, как долго будет длиться его цикл. Если это действительно ад, нужно ли ему пройти все девять кругов? И какие они в его вечной мерзлоте? Он смотрит на первый снег за окном, крупные хлопья манят пойти гулять — Глеб задергивает штору и прячется под одеяло. Холодное отвратительное утро. Потому что в нем все ещё нет его. А он все ещё один.