перестань.

— Вы же расстались? — слова простые бьют с размаху, и Глеб с трудом сдерживает хмурое выражение лица. — Да, — бросает короткое. Короткое «да», за которым скрываются тонны боли. — Мне жаль, Глеб… — пытается подобрать слова поделикатнее, но Глеб перебивает: — Да плевать, — хмурится сильнее, а затем лицо озаряет кривоватая улыбка, больше похожая на оскал — та самая, которой можно вскрывать вены. — Остался один, и ты бы знал, как давно я этого ждал. — Но, Глеб… ты же говорил… Глеб оборачивается к Саше стремительно, как пантера, делает шаг вперёд, на что испуганный парень шагает назад. — Да мне похуй, что я там говорил. Наивным придурком был, с кем не бывает, — становится ещё ближе. — Мне ахуенно и одному, — очередная улыбка-оскал, об которую режется уже сам Саша. Он молчит, разглядывая темную радужку прямо перед собой, пытаясь разобрать в этой гуще истинные эмоции. Глеб же находит свои «ответы» в его глазах, хмыкает и уходит, оставляя парня наедине со своими сомнениями. Глеб же не мог ему соврать, правда? Не лучшему же другу? Ведь… так? Саша беспокоится за него. Впрочем, за Глеба, зная дрянной характер, он беспокоился бы, даже отправив в угловой магазинчик за бухлом — у дождливого мерзотная способность влипать в самое редкостное дерьмо. Саша наблюдает. Глеб живёт свою жизнь, из которой теперь выкинул Серафима — хотя Саша знает, что это крылатый Глеба бросил. И зная ранимость парня, любовь к самобичеванию, зависимости, абсолютное неумение говорить и проблемах и просить о помощи — в общем огромный список недостатков Глеба — уверен, что бесследно произошедшее не прошло. Для кого-нибудь другого — возможно, но не для Глеба. Серафим ангел лишь в смысле своего имени, которое ни капли реальности не передаёт — Саша знал, что спасителем для Глеба он не станет. Так и было: они пили и юзали вместе, вместе трахали шлюх и крошили ебала, отсиживаясь в обезьяниках тоже на пару. Потом трахались только друг с другом, продолжая прожигать души в алкоголе и остальных низменных деяниях. Но Серафим был важен Глебу. И Глеб точно не смог бы так просто выкинуть, как старался убедить — то ли Сашу, то ли себя. И Саша наблюдал. Саша видел — все нихуя не в порядке, все не так. Глеб срывался. Во всех смыслах. Алкоголь в улетных количествах закусывался пачками сигарет, девушки менялись с завидной любому альфа-самцу скоростью — и не только девушки, кстати. Что бы Глеб не делал — Саша видел в каждом действии лишь предвестников пиздеца. Глеб с остервенелым рвеньем надрывал связки на концертах, глушился работой и таблами, мешая их с веществами, пил вместо воды виски, а об существовании еды забывал напрочь. Он сыпался на крошку в реальном времени, но никому не позволял этого видеть — вот только Саша слишком долго его знал. Возможно, это стало спасением. Но Глеб бы сказал — проклятием. Глеб кружится по пустой ещё сцене, до начала концерта — хуева туча времени, но ему не сидится на месте, а помогать команде впадлу — да и сами, без него прекрасно справятся. Его роль — ширма, и плевать, что она уже плешивая и сыпется, ведь за слоями дороговизны и масок — нихуя не видно никому. Глеб кружит по сцене, затем прыгает на танцпол и бежит — быстро, но коротко, до середины, падает на пол спиной, в чем был, и хохочет, как полоумный, смотря прямо вверх. Смех истеричный, в стиле Глеба, и слезы смаргивает отчаянно, ощущая, как в боку колет — хуй пойми от чего. Один. Он один. Черт возьми, какой поглощающее чувство одиночества, когда вокруг так много народу, а скоро станет ещё больше — тех, кто его благословил, боготворил и обожает. С самой яркой и неустойчивой силой любви. Фанатской любви. Он задыхается, давится так необходимым воздухом и смеётся все равно звонко, и этот хруст внутренностей оглушительно отражается от стен. — Пожалуйста, перестань. И мир Глеба замирает в недоумении. Он затыкается и крутит головой в поисках голоса, вскоре натыкаясь взглядом на стоящего в пяти метрах от него Сашу. — Перестань? — повторяет медленно, будто пробуя слово-действие на вкус. — Перестать, что, Саш? Карат молчит, глядя на него глазами побитого кота. Делает маленькие осторожные шаги вперёд, пока не оказывается у головы Глеба — носки кроссов почти касаются его вьющихся кудрей. Осматривает парня — Глеб чувствует себя голым под щарящим по костям взгляду и хмурится. — Ну? — быдловато бросает он, чтобы заполнить как-то возникшую неуютную тишину и подтолкнуть к действиям — сам не знает каким и зачем. — Ты смеёшься, — начинает Саша слишком медленно, но Глеб ждать не умел никогда: — Спасибо, Капитан Очевидность, — язвит, — не спасибо, что помешал заниматься сим превосходным занятием. Говорят — жизнь продлевает, — ухмыляется, а затем кисло добавляет: — Мне не поможет. Но иногда приятно, попробуй и ты, заебал свой кислой рожей на меня смотреть. Саша даже улыбается — до жути тоскливой улыбкой, что касается лишь краешков губ и не доходит до глаз. — Ты смеёшься так звонко над тем, что остался один, — казалось бы вопрос, но интонация скорее обозначает констатацию факта. И судя по молчанию в ответ — попал в точку. — А я слышу, как внутри тебя бьется хрусталь, — звучит уже как приговор. Глеб делает пару смешков, но оба слышат насколько они искусственны, а Глеб злится. То есть пытается. Но слова Саши набатом звучат в ушах и голове, как бы не пытался сбить их, и в какой-то момент готова оказывается пуста впервые за долгое время не алкоголем и альтернативными способами, и Глеб сам явственно слышит, как внутри бьётся тот самый хрусталь. — Пожалуйста, перестань себя мучать, Глеб. Перестань глушиться и делать вид, что все в порядке. Перестань заставлять меня смотреть на то, как ты осыпаешься живьем. Где-то в грудной клетке, в стойкой защите ребер — слышится звонкий, как недавно смех, треск и оглушающий хруст, от которого слезы на глазах наворачиваются сами. Глеб молчит, а Саша в медленной съёмке наблюдает, как темные радужки размываются за пеленой накапливающихся слез, которые в определенный момент, собравшись в достаточном количестве, выбиваются из берегов и стекают по вискам мокрой дорожкой на пол. А следом — ещё, больше, и тишину нарушает первый всхлип. А затем тело у ног содрогается в рыданиях. Саша присаживается на корточки, едва заметно выдыхая, помогает задыхающемуся Глебу принять полусидячее положение, позволяет опереться на себя и сжать предплечье в жёсткой хватке тонких пальцев. Тишина пустого зала нарушается, схлопывается, а у Глеба схлопывается что-то внутри — он надеется что клапаны в сердце или что похуже, лишь бы насмерть сразу, лишь бы избавиться от оглушающей, поглощающей вообще все боли, идущей от груди по всему телу. — Я люблю, я люблю его, — судорожно и едва слышно шелестит он, начиная рыдать лишь сильнее, — нужен, мне нужен он… — А ты ему нахуй не сдался, — лишь добивает Саша, ощущая, как ногти впиваются ему в кожу, обещая оставить яркие следы, — бросил, не объяснил, не позаботился, оставил одного. Каждое слов заталкивает сильнее в истерику, в боль и отчаяние, что имеют свойства болота, засасывая не хуже трясины. И Саша безжалостно толкает глубже — чтобы пропустил через себя все, прожил каждую задавленную эмоциию, отпустил себя и перестал разлагаться живьем. Заставляет сдирать с себя кожу с кровью и мясом самостоятельно, не ожидая, пока отшелушиться и опадет сама. И держит крепко, не давая никуда уйти и спрятаться, стоит хотя бы вдохнуть — очередная фраза раскаленным ножом по открытым ранам, пока Глеб не начинает чувствовать всего себя одной огромной воспалённой раной, которую кажется не зашить и не закрыть самому. — Люблю-люблю-люблю… — частит он, едва дыша, а под конец истерики замолкает, скрутившись вокруг Саши маленькой дрожащей окровавленной тушей боли и слез. — Глеб? — Спасибо, — все, что получает в ответ. И облегчение сносит груз с плеч Саши. Долг друга выполнен, а Глеб выпустил все эмоции, что глушил и давил в себе неделями. Теперь собирать нового. Но это уже не в первой, справятся. Ведь для этого нужны друзья? Ведь так?