демоны

Глеб скучает. Серафим почти безвылазно сидит дома, занимаясь написанием нового альбома. В обычной ситуации Глеб бы крутился рядом и помогал, но в этот раз все пошло… не так. Его тур наконец-то кончился, он вышел на заслуженный отдых, ощущая как блевать уже тянет от вечных концертов, написании альбома в параллель, всяких мероприятий между выступлениями, одних и тех же лиц команды и миллионов других — фанатов, что сливаются в один сплошной поток. Он устал, очень устал, и находясь у Серафима с попытками помочь в написании или хотя бы создать атмосферу — делал лишь хуже. Обоим. Было принято ответственное решение — оставить Серафима писать в одного, пока Глеб будет отдыхать и набираться сил. Решение общее, хотя Глеб и сопротивлялся, выдавая романтические завывания о том, что его душа лучше всего отдыхает рядом с любовью — с Симочкой. Серафима это очень тронуло. Но решение все равно продавил, отправив Глеба отдыхать, как бы сам не хотел больше времени провести рядом — тоже соскучился. Но здоровье важнее. Глеб причины и логику понимает, но все равно грустит и бесится. Правда стоит ему отдохнуть хотя бы день — тут же ощущает, настолько всё-таки устал, насколько это было необходимо. Буквально жизненно. Если душно даже в компании Серафима из-за музыки, это уже звоночек. Почти колокол церковный, прости господи. И он отдыхает. Лежит на кровати и представляет, как пинает каждого из команды, выпуская негативные эмоции, что в любом случае копятся из-за стресса. Особенно ярко представляет, как пинает Серёгу Слема. Совсем слегка — Лирика. Гришу и Даню почти не пинает. Разве что совсем чуть-чуть. Яростно пинает ответственных за площадку. Потом тех, кто отвечает за аппаратуру. Слегка покривив душой, пинает заебавших неадекватных фанатов. А затем от всей души мысленно пинает весь мир, посылая по вполне конкретным и всем понятным координатам. И это последнее, что помнит, перед тем, как уснуть. И дни почти превращаются в дни сурка. Но Глебу это было так нужно, что он с радостью весь день делает целое ничего, кроме созвонов с Серафимом и Монрошей. Последний обещает заехать через пару дней, как Глеб оклемается, чтобы потусить и развеяться. В понимании Артема отдых должен быть разнообразным, иначе это не отдых совсем. Глеб в принципе согласен. Да и с лучшим другом увидеться тоже будет хорошо. Они колесят по ночному городу под песни — то одного, то другого, то вообще какого-нибудь Букера. Отрываются по полной так, как умеют вдвоем только они. Забурившись в какой-то клуб, пытаются танцевать, но Глебу становится тошно, и Артем предлагает отчалить домой, рубиться в приставку. Идея встречается восторженно, и, набрав парочку бутылок легкого, они мчатся к Артему. Юра тоже дома, но дрыхнет, как медведь, и двое парней с бутылками умудряются его не разбудить. Артем закрывает дверь в спальню, пока Глеб роняет жопу на родной диван и включает приставку. Полночи пролетают в никуда, сгоревшие в раундах, шумных глотках пива, попыток не слишком шуметь и безбожного проигрыша Глеба в двух из трёх игр. Он на удивление не расстраивается, лишь хлопает Артема по плечу и засыпает калачиком на диване. А с утра, точнее уже в обед, после того, как похмельный мозг начинает соображать, Глеба кроет тревожка. Серафим даже не написал ни разу за сутки, хотя они созванивались ежедневно, и пропуск такого события он явно должен был заметить. Тем не менее, с ним все оказывается хорошо — на осторожные сообщения Глеба ответил, что отрубился прям за компом, зато «такой биток накосоебил — закачаешься». Обещает Глебу показать, узнает, как у него дела, а затем отчаливает дальше по своим ангельским делам. А тревожка Глеба за жизнь и здоровье Серафима сменяется на другую, ещё непонятно — лучше это или хуже. — Монроша-а, — взывает он к другу, и Артем заваливается на кухню на пару с проснувшимся Юрой. Наличие Глеба в квартире не удивляет. Даже если бы Артем не предупредил — дождливый и его друг тоже, всегда желанный гость. Ну кроме тех случаев, когда он врывался к ним на хату, пока остервенело трахались на всех ее поверхностях. Но это так, отступление. — Ю-у-уронька, — ноет Глеб, — меня Серафим не лю-у-убит, — как приговор, и падает лбом на стол. — Это он сам такую хуйню пизданул? — слегка зловеще уточняет Юра. Глеб мычит, а потом поднимает голову и кладет на стол подбородок, уводя взгляд в сторону. — Не-э-эт, я сам поня-а-ал, — растягивает гласные убитым голосом Глеб. — Ну раз са-ам, — дразнит Юра, а потом получает в бок от Артёма, и, вздохнув, садится напротив Глеба, — ну, рассказывай, как ты это понял. Глеб всхлипывает, а потом дрожащим голосом кратко описывает вчерашние день-ночь, пока общая мысль рассказа не скатывается в простое и понятное, как мир — Серафим вроде как не заметил его отсутствия. Юра скептически поднимает бровь, и тогда Глеб начинает выдавать все новые и новые доказательства, например, то, что Серафим удостоверился его кратким «все ок, я у монроши с ангелом», и почти сразу ушел по делам. Даже не уточнил, почему Глеб у них, чем он был занят и как собственно дела!!! Юра все ещё настроен скептически, Артем сидит рядом с Глебом с задумчивым лицом, а виновник торжества, которого так и хочется окрестить тревожником, сука! — буквально повесил нос и молчит. — Я всё-таки думаю, что ты не прав, — заключает Юра, но Артем не даёт ему договорить. — Вернее прав, но не до конца, — бросает взгляд на ангела. — Просто. ты сам понимаешь, лучше других, как много сил и концентрации внимания забирает музыка, а особенно альбом. И особенно, — Артем поднимает палец в воздух, — если он ещё и не получается сразу нормально, почти насиловать программку приходится. И себя заодно. — Во, умные мысли, — кивает Юра, а затем треплет Глеба по волосам, — ты не кисни, хлебушек, я уверен, что Серафим все также души в тебе не чает, очень скучает, но альбом действительно забирает много сил, а вы, как я понял из рассказов Темы, сами решили отдалиться на это время. Глеб молчит, раздумывая над словами. Помогает, на самом деле, голова немного проясняется, становится даже стыдно слегка, что усомнился в Серафиме. Он сам как-будто бы подводит парня, а это никуда не годится! Он встряхивается, даже немного улыбается краешками губ, слегка потерев кончик носа, и сильно-сильно благодарит друзей за поддержку и теплые слова. А в голове мысленно извиняется перед Серафимом, решив, что прямо сегодня купит чего-нибудь вкусного и завалится к нему домой, всё-таки отдых нужен не только ему. Да и соскучился, всё-таки… Глеб сваливает от парней уже к вечеру, похихикав на то, как слегка торопливо его прогонял Юра, таким характерно потемневшим взглядом поглядывая на Артема. Тот слегка тушевался, но действиям Юры не мешал, а когда Глеб понимающе подмигнул ему на выходе, вообще заалел скулами, как красна девица, и громче нужного захлопнул дверь за другом. Глеб, поймав тот же вайб, предвкушающе представляет, как было бы сейчас хорошо тоже потрахаться. С Серафимом, например. Твердо решив наведаться к нему — даже без подтекста, всё-таки уставший наверное, Глеб заезжает в парочку магазинов, а потом направляет колеса к дому Серафима. И слегка удивленно смотрит на тачку Андрея, припаркованную аккурат у подъезда Симы. Насколько вообще велик шанс того, что пиро приехал не к Серафиму? Глеб, конечно, не математик, но что-то даёт ему уверенность в том, что эта вероятность стремится к нулю, как предел одного на бесконечность. Он откидывается на спинку сидения, заглушив движок, и меланхолично рассматривает стену дома перед собой. И что делать? Нет, Глеб, естественно, мог бы забить хуй и подняться к ним в любом случае, но мерзкое ощущение ненужности предательски колет внутри. В конце концов они наверное договорились собраться, чтобы альбом там обсудить, или даже трек вместе записать, не впервой же, не только с Глебом же. А тут он, как черт из табакерки. Глеб истерично хихикает с такого сравнения самого себя, а затем, ругнувшись, достает пачку сигарет и открывает дверь, пуская внутрь прохладной воздух ночного города. А в легкие ядовитый дым сигарет. Это слегка успокаивает воспаленные нервы, и он думает. Да, иногда умеет. Утренние, точнее обеденные переживания возвращаются в голову с новой силой, лишь закрепляясь произошедшей ситуацией. Логика пытается подсказать, что нет ничего страшного или противозаконного в произошедшем, Андрей же друг, и не только Серафима. Но детская обида внутри вспыхивает, а накручивающее само себя сознание лишь делает хуже. Желание подниматься к Серафиму уменьшается с каждым колечком дыма, выпущенным в последнее путешествие в ночной воздух, и Глеб решает проветриться поосновательнее. Заводит движок, почти срывается с парковки на возмущенно отозвавшихся на резкое движение колесах, оставляя на пустом асфальте быстро догорающий бычок. Город радушно принимает его в свои ночные, холодные и слепящие ярким и где-то цветным объятия. Опущенное стекло пускает внутрь порывы ветра, что треплют мягкие кудряшки, вносят выхлопные газы — уносят дым сигарет и возможно немного плохих мыслей. Глеб загоняется часто, но чтобы так страшно — от случая к случаю, всё-таки. Внутри мешается самый жёсткий коктейль: острая ревность, горькая обида, боль — уколами игл в миокард, жужжащие мысли лишь сыпят перца в мешанину, превращая внутренности в вредный и даже ядовитый комок негатива. Иронично до ужаса, что отравляет комок лишь своего хозяина, прародителя буквально. Кислотная горечь изъедает изнутри, найти и выдернуть корень не выходит из-за кружащейся от загонов-мыслей головы, рука нервно отбивает рваный ритм по рулю, а сигарета уже даже не третья — пятая в лучшем случае. Функционирующие остатки мозга красным орут в голове, и Глеб бросает тачку в одном из дворов, лишь краем глаза промазав по адресу, дабы не искать малышку потом по всему городу. Телефон летит в задний карман, пачка почти рисует пируэты в ладони, свободная рука ворошит кудряшки, и ноги срываются сами туда, куда глаза и не глядят в общем-то. Позади остаются улицы, дома, машины и люди, лампы сопровождают путь не везде, оставляя местами тыкаться между темных улочек, и Глеб ловит мысль о том, в какие дебри он забрел. Когда воспаленный мозг немного остывает, Глеб начинает видеть. Он видит темное, местами скрытое за крохотными дымчатыми облаками небо, видит темные глазницы окон зданий, часть которых лежит в объятиях Морфея, видит очередной темный переулок, где пугает уличного кота и пугается сам, а потом гладит озлобленное животное, отделавшись царапинами на ладонях, и неожиданно-печально видит в нем себя. Кот шипит и убегает, махнув потрёпанным хвостом, а Глеб ещё долго сидит на картанах, смотря ему вслед болезненным взглядом. Он убирает обратно в пачку сигарету, что успел вытащить, но не поджечь, когда ступал в переулок. Неожиданная тишина обволакивает со всех сторон, становясь невыносимой, и Глеб срывается с места. Ветер вновь ласково скользит между кудряшек, телефон норовит выскочить из кармана, а Глеб бежит — и вместе с ним бегут его страхи, загоны и чувства. Шум ветра заглушает мысли в голове, и остывшая тишина внутри бьёт почти под дых, а затем отзывается внутри ноющей болью. Но он бежит. Все быстрее, отбивая ногами ритм сердца, отбиваясь от самого себя. И в какой-то момент ядовитый коктейль испарятся, оставаясь плотным шлейфом за спиной. Глеб бежит ещё, пока ноги не останавливаются сами у темного одинокого сквера. Рука скользит в волосы, дёргает, из груди рвутся загнанные вздохи, взгляд чуть замыленно плывет по округе. И лёгкие шаги почти не слышны, и плавное соприкосновение с лавкой становится отрезвляющим фактором. В голове уже не пусто, но почти тихо, а внутри слегка жжет остаточным ядом. Глеб видит — темный парк перед собой, будто покинутый навечно людьми; свою темную тень от щадящего неподалеку фонаря, дыру внутри тоже темную, но медленно пытающуюся зарасти; видит способ помочь. И что сигарет в пачке осталось на пару раз. Глеб думает — не просто о чем-то, лишь бы, а о себе. Безжалостно ковыряется внутри, лопатя горы страхов, травм и корни проблем. Знает, понимает — видит, что надумана каждая причина загнаться, сорваться в истерику и от дома Серафима. Видит — чувствует, как сильно соскучился. И как безумно сильно любит. И мысль сорваться обратно прямо сейчас — режет по всем остальным ножом. Но почему-то он остаётся. Пальцем ведёт по гладкому покрытию скамейки, глазами по тихой округе, слышит шелест листвы и далёкие шумы ночного города. И остаётся на месте. А потом… идёт гулять. Лёгкость в теле наполняет силой, он улыбается. Улыбается и идёт, глазами-шоколадками обводя много видавшие стены домов, обхватывает ладонями фонари, прижимаясь к ним грудью, будто в передышку, негромко шепчет под нос собственную песню, пробуя по-новой на вкус, поднимает взгляд на небо, с которого едва заметно ему блестят далёкие звёзды. А жизнь — она вот так рядом, дотянись и возьми, — и он берет. Раскидывает руки, громче пропевая строчки и крутясь вокруг себя на ходу, перебегает дорогу под гудки, смеясь открыто и ярко, покупает себе огромную плитку шоколада, сжирая в одного за считанные минуты да ещё и в сухую, кривясь нещадно на приторную сладость, но все равно активно жуя. От побега с парковки Серафима проходит порядка… маленькой жизни — для Глеба и пяти часов — для остального мира. Он доходит обратно пешком, забив в заметки адрес дома, где бросил машину, чтобы забрать завтра — хотя это уже превратилось в «сегодня». Взгляд привычно поднимается на нужный этаж, вылавливая свет в окне квартиры Серафима, пальцы ведут по лакированному покрытию малышки Андрея. И внутри совсем тихо, лишь базовая иррациональная куча пытается пошевелиться в углу, но Глеб бросает в нее звёздами, шоколадом и любовью — к жизни и Серафиму, заставляя отступить — пока ступает привычно на ступеньки в знакомом подъезде, игнорируя лифт, и взлетает на нужный этаж, уже предвкушая привкус родных поцелуев и крепких теплых рук на теле вместе с ласкающим нежно взглядом голубых-голубых глаз. Его почти отрывают от пола — и земли в целом — с звонким смехом, занося в квартиру и даря-одаривая жадными поцелуями прямо на ходу. Андрей тепло приветствует, за крепкое рукопожатие притягивая ближе в объятия, и Глеб выталкивает изнутри стыд за свои мысли — глупые-глупые. Зато лишь шире растягивает на лице улыбку — глупую-глупую, но счастливую. И все становится так неважно, когда горячая рука привычно лежит на бедре, он — в позе лотоса на кровати, держась руками за щиколотки, чтобы не упасть от смеха, пока Андрей в присущей ему манере рассказывает какой-то угарный проеб Серафима, которых за сегодня, по его же словам, было больше, чем у Глеба за всю жизнь — он хихикает, бодая своего парня в плечо головой и ловя в ответ сжавшуюся крепче руку и теплый взгляд. И внутри, вместо когда-то дыры, что частично заросла пустотой и тишиной, присыпанными радостью жизни, разрастается цветная картинка. И становится так тепло-тепло, до щемящего от чувств сердца, в котором заросли дырки от иголок, что Глеб бесстыдно валит Серафима на кровать, падая сверху с поцелуями под смех Андрея и забавные звуки из разряда «блеее...». — Может мне выйти, пацаны? — отзывается он с ухмылкой. — Оставайся, братан, — улыбается Глеб, сползая с довольного Серафима, — демоны-демоны-демоны меня не одолели.